странствующие рыцари, какие когда-либо появлялись на свет.
Дон Кихот хотел было встать, чтобы проучить его, но Андрес так
припустился, что никто не дерзнул броситься за ним в погоню. Рассказ Андреса
привел Дон Кихота в великое смущение, и присутствовавшим надлежало крепко
держать себя в руках, чтобы не рассмеяться и не смутить его окончательно.
1 ...цыганский осел, у которого в ушах ртуть. - В те времена в народе
было распространено убеждение, что цыгане при продаже лошадей вливают им в
уши ртуть для того, чтобы они скакали быстрее.
ГЛАВА XXXII,
повествующая о том, что произошло с Дон Кихотом, и со всей его свитой
на постоялом дворе
Покончив с роскошною трапезой, они тотчас же оседлали своих скакунов и
на другой день без каких-либо достойных упоминания приключений добрались до
постоялого двора - этой грозы нашего оруженосца; и сколько ни старался он
улизнуть, а все же пришлось ему войти. Хозяин, хозяйка, их дочка и
Мариторнес, увидев Дон Кихота и Санчо, вышли им навстречу в самом веселом
расположении духа, и Дон Кихот, принявши важный и гордый вид, велел
приготовить себе постель получше, чем в прошлый раз; хозяйка же ему на это
сказала, что если он заплатит получше, чем в прошлый раз, то она приготовит
ему царское ложе. Дон Кихот обещал, и ему соорудили пристойное ложе в том же
самом чулане, и он тут же лег, ибо чувствовал во всем теле страшную слабость
и плохо соображал.
Не успел он запереть дверь, как хозяйка бросилась к цирюльнику и,
схватив его за бороду, начала кричать:
- Крест истинный, не сделать вам больше себе бороды из моего хвоста, и
вы мне его сей же час отдадите: ведь мужнин-то причиндал валяется на полу,
стыд и срам, - то есть, я хочу сказать, его гребешок, который я всегда
втыкала в мой чудный хвост.
Цирюльник не отдавал, а она тащила хвост к себе; наконец лиценциат
сказал, чтоб он отдал хвост, ибо теперь уже, дескать, нет нужды в этом
изобретении, напротив того, он волен объявиться и предстать в настоящем
своем обличье, а Дон Кихоту можно будет объяснить, что, спасаясь бегством от
каторжников, которые их ограбили, он укрылся на постоялом дворе; если же Дон
Кихот спросит, где слуга принцессы, то ответить, что она послала его вперед
известить подданных ее, что она возвращается в свое королевство, а с нею
общий их избавитель. Проникшись доводами священника, цирюльник весьма охотно
отдал хозяйке хвост, и вместе схвостомонивозвратилиейвсе
принадлежности, коими она наделила их для того, чтобы вызволить Дон Кихота.
Обитатели постоялого двора подивились красоте Доротеи, а также миловидности
юноши Карденьо. Священник велел подавать на стол все, что есть, и хозяин, в
надежде на лучшее вознаграждение, мигом приготовил приличный обед; а Дон
Кихот между тем все еще спал, но все решили, что будить его не стоит, ибо
сон ему теперь полезнее еды. За обедом проезжающие в присутствии хозяина и
его жены, их дочери и Мариторнес заговорили онеобыкновенномвиде
умственного расстройства, коим страдал Дон Кихот, и о том, как они его
отыскали. Хозяйка рассказала, что произошло между Дон Кихотом и погонщиком,
а затем, поглядев, нет ли здесь Санчо, и удостоверившись, что нет,
рассказала и о подбрасывании на одеяле, чем немало потешила слушателей.
Когда же священник высказал мнение, что Дон Кихот спятил оттого, что
начитался рыцарских романов, в разговор вмешался хозяин:
- Не понимаю, как это могло случиться. По мне, лучшего чтива на всем
свете не сыщешь, честное слово, да у меня самого вместе с разными бумагами
хранится несколько романов, так они мне поистине красят жизнь и не только
мне, а и многим другим: ведь во время жатвы у меня здесь по праздникам
собираются жнецы, и среди них всегда найдется грамотей, и вот он-то и берет
в руки книгу, а мы, человек тридцать, садимся вокруг и свеликим
удовольствием слушаем, так что даже слюнки текут. О себе, по крайности, могу
сказать, что когда я слышу про эти бешеные и страшные удары, что направо и
налево влепляют рыцари, то мне самому охота кого-нибудь съездить, а уж
слушать про это я готов день и ночь.
- Да и я их не меньше твоего обожаю, - сказала хозяйка, - потому у меня
в доме только и бывает тишина, когда ты сидишь и слушаешь чтение: ты тогда
проПсто балдеешь и даже забываешь со мной поругаться.
- Совершенная правда, - подтвердила Мариторнес,- и скажу по чести, я
тоже страсть люблю послушать романы, уж больно они хороши, особливо когда
пишут про какую-нибудь сеньору, как она под апельсиновым деревом обнимается
со своим миленьким, а на страже стоит дуэнья, умирает от зависти и ужасно
волнуется. Словом, для меня это просто мед.
- А вы что скажете, милая девушка? - спросил священник, обращаясь к
хозяйской дочери.
- Сама не знаю, клянусь спасением души, - отвечала она. - Я тоже слушаю
чтение и, по правде говоря, хоть и не понимаю, а слушаю с удовольствием.
Только нравятся мне не удары - удары нравятся моему отцу, а то, как сетуют
рыцари, когда они в разлуке со своими дамами; право, иной раз даже заплачешь
от жалости.
- А если бы рыцари плакали из-за вас, вы постарались бы их утешить,
милая девушка? - спросила Доротея.
- Не знаю, что бы я сделала, - отвечала девушка, - знаю только, что
некоторые дамы до того жестоки, что рыцари называют их тигрицами, львицами и
всякой гадостью. Господи Иисусе! И что же это за бесчувственныйи
бессовестный народ: из-за того, что они нос дерут, честный человек должен
умирать или же сходить с ума! Не понимаю, к чему это кривляние, - коли уж
они такие порядочные, так пускай выходят за них замуж: те только того и
ждут.
- Помолчи, дочка, - сказала хозяйка, - ты, я вижу, много в этих делах
понимаешь, а девице не к лицу много знать и много болтать.
- Сеньор меня спросил, а я не могла не ответить, - возразила девушка.
- Вот что, хозяин, - сказал священник, - принесите-ка ваши книги, я их
просмотрю.
- С удовольствием, - молвил хозяин.
Он прошел к себе в комнату и, возвратившись оттуда со старым сундучком,
застегнутым на цепочку, открыл его и достал три толстых тома, а также весьма
красивым почерком исписанные бумаги. Первая книга была ДонСиронхил
Фракийский {1}, вторая - Фелисмарт Гирканский, а третья - История великого
полководца Гонсало Фернандеса Кордовского с приложением жизнеописания Дьего
Гарсии де Паредес. Как скоро священник прочитал первые два заглавия, то
обратился к цирюльнику и сказал:
- Здесь нам недостает только ключницы нашего приятеля и его племянницы.
- Ничего, - возразил цирюльник, - я и сам сумею отнести их на скотный
двор или же бросить в печку, - кстати, вон в ней сколько огня.
- Что такое? Ваша милость собирается сжечь мои книги? - спросил хозяин.
- Только две, - отвечал священник: - Дона Сиропхила и Фелисмарта.
- Что ж, по-вашему, - продолжал допытываться хозяин, - они еретические
или флегматические, коли вы хотите их сжечь?
- Схизматические должно говорить, друг мой, а не флегматические, -
заметил цирюльник.
- Пусть будет так, - сказал хозяин, - только если вы непременно хотите
что-нибудь сжечь, то жгите уж лучше Великого полководца и Дьего Гарсию, - я
скорей позволю сжечь собственного сына, чем какую-нибудь еще.
- Друг мой! - возразил священник. - Эти две книги лживы, они полны
всякого вздора и чепухи, а книга про великого полководца - это история
правдивая, и описываются в ней деяния Гонсало Фернандеса Кордовского,
которого за многочисленные и великие подвиги весь мир прозвал великим
полководцем, и это славное и звучное прозвище только он один и заслужил. А
Дьего Гарсия де Паредес - это знатный кавальеро родом из эстремадурского
города Трухильо, отважнейший воин, которого природа наделила такой силой,
что он одним пальцем останавливал мельничное колесо на полном ходу. А как-то
раз стал он со шпагой в руке у входа на мост и один преградил путь
неисчислимому воинству. И еще совершил он такие подвиги, что если б не он
повествовал о них со скромностью, присущей кавальеро, который описывает
собственную свою жизнь, а какой-нибудь ничем не связанный и беспристрастный
летописец, то деяния Гекторов, Ахиллесов и Роландов были бы после этого
преданы забвению.
- Подумаешь, какое дело! - воскликнул хозяин. - Этим вы нас не удивите:
останавливает-де мельничное колесо! Ей-богу, ваша милость, почитайте-ка вы
про Фелисмарта Гирканского: ведь он одним махом рассек пополам пять
великанов, словно они были бобовые, вроде тех монашков, которых делают наши
ребята. А другой раз схватился с огромнейшим и сильнейшимвойском,
насчитывавшим миллион шестьсот тысяч солдат, вооруженных с головы до ног, и
обратил их всех в бегство, точно стадо овец. А что вы скажете о славном доне
Сиронхиле Фракийском, смельчаке и удальце, о котором написано в книжке, что
когда он плыл по реке, то из воды вынырнул огненный змей, и, увидев змея, он
тотчас же на него бросился, сел верхом на его чешуйчатую спину и обеими
руками изо всех сил сдавил ему горло, так что змей, чувствуя, что рыцарь
вот-вот задушит его, рассудил за благо опуститься на дно и увлек за собой
рыцаря, который так и не выпустил его из рук? Зато под водой рыцарь увидел
перед собою дворцы и сады, красивые на удивленье, и тут змей преобразился в
древнего старца и рассказал ему такие вещи, что прямо заслушаешься. Не
говорите, сеньор, если б вы только послушали, вы бы с ума сошли от восторга.
Куда годятся после этого ваш великий полководец и Дьего Гарсия!
Послушав такие речи, Доротея шепнула на ухо Карденьо:
- Еще немного - и наш хозяин станет вторым Дон Кихотом.
- Мне тоже так кажется, - заметил Карденьо. - По всем признакам, он
убежден, что все, о чем пишется в романах, точь-в-точь так на самом деле и
происходило, и в этом его не разуверят даже босые братья {2}.
- Послушайте, сын мой, - снова заговорил священник, - да ведь не было
на свете никакого Фелисмарта Гирканского, дона Сиронхила Фракийского и
подобных им рыцарей, о которых повествуют рыцарские романы, - все это одна
игра воображения, и сочиняют их праздные умы для того, чтобы, как вы сами
говорите, люди забавлялись, вот как забавляются, слушая их, ваши жнецы. Но я
вас клятвенно уверяю, что таких рыцарей на свете не было и столь нелепых
подвигов никто в мире не совершал.
- Это вы кому-нибудь другому расскажите, - заметил хозяин. - Мы сами с
усами, кажется, не первый год на свете живем. Полно вам, ваша милость,
дурачка из меня строить, - ей-богу, не на такого напали. Ишь вы чего
захотели, ваша милость, - уверить меня, будто все, о чем пишут в этих
хороших книгах, - вздор и ерунда, да ведь отпечатано-то это с дозволения
сеньоров из государственного совета, а они не такие люди, чтобы дозволять
печатать столько дребедени сразу - и про битвы, и про чародейства, от
которых голова идет кругом!
- Я же вам сказал, друг мой, что все это делается, чтобы занять
праздные наши умы, - возразил священник. - Икаквгосударствах
благоустроенных дозволяется играть в шахматы, в мяч и на бильярде, чтобы
занять тех, кто не желает, не должен или не может трудиться, так же точно
дозволяется печатать и выдавать в свет подобные книги, ибо предполагается, -
да так оно и есть на самом деле, - что во всем мире нет такого невежды,
который признал бы какую-либо из этих историй за правду. И если б мне было
позволено и слушатели мои изъявили бы желание, я мог бы кое-что сказать по
поводу того, каким должен быть хороший рыцарский роман, - может статься, это
было бы полезно, а кое-кому даже и приятно. Но я надеюсь когда-нибудь
поговорить с людьми, способными восполнить этот пробел, а пока что, господин
хозяин, вы уж мне поверьте, и вот вам ваши книги, - решайте сами, что в них
правда и что ложь, читайте их себе на здоровье, но не дай бог вам захромать
на ту ногу, на какую захромал постоялец ваш Дон Кихот.
- Ну нет, - сказал хозяин, - я с ума не сходил и странствующим рыцарем
быть не собираюсь. Я отлично понимаю, что теперь уж не те времена, когда
странствовали по свету преславные эти рыцари.
Во время этого разговора подоспел Санчо и, услышав,чтоныне
странствующие рыцари не водятся и что все рыцарские романы - враки и
небылицы, смутился и призадумался и тут же дал себе слово, в случае если
путешествие его господина паче чаяния кончится плачевно, уйти от него и
возвратиться к жене, к детям и к обычным своим занятиям.
Хозяин хотел было унести сундучок с книгами, но священник ему сказал:
- Погодите, мне хочется посмотреть, что здесь написано таким прекрасным
почерком.
Хозяин вынул бумаги и передал священнику, и тут священник увидел, что
это рукопись листов в восемь, которой заглавие было выведено вверху крупными
буквами: Повесть о Безрассудно-любопытном. Пробежавнесколькострок,
священник сказал:
- Озаглавлена эта повесть, право, недурно, у меня есть желание
прочитать ее.
Хозяин же ему на это сказал:
- Прочтите, прочтите, ваше преподобие! Надобно вам знать, что мои
постояльцы, которые ее читали, остались очень довольны и всячески старались
выпросить ее у меня. Но я так и не дал, - я намерен возвратить ее тому
человеку, который забыл здесь сундучок с книгами и бумагами. Очень может
быть, что владелец когда-нибудь ко мне заедет, и хоть и скучно мне будет без
книг, а все-таки честью клянусь, я ему их отдам: как-никак я христианин,
хотя и трактирщик.
- Вы совершенно правы, друг мой, - сказал священник. - Со всем тем,
если повесть мне понравится, то вы мне, надеюсь, позволите переписать ее.
- С моим удовольствием, - сказал хозяин. Пока они разговаривали,
Карденьо взял повесть и стал читать; и, сойдясь во мнении со священником, он
попросил его прочитать ее вслух.
- Я бы почитал, - сказал священник, - да только полезнее было бы
употребить это время на сон, нежели на чтение.
- Для меня лучшим отдыхом было бы послушать какую-нибудь историю, -
сказала Доротея. - Смятение, в коем еще пребывает мой дух, все равно не даст
мне уснуть, хотя сон был бы мне необходим.
- В таком случае, - сказал священник, - я прочту повесть, хотя бы из
любопытства: может статься, в ней, и точно, есть что-нибудь любопытное.
Маэсе Николас поспешил обратиться с тою же просьбой, вслед за ним
Санчо; тогда священник, видя, что он и другим доставит удовольствие и сам
получит таковое,сказал:
- Ну, хорошо, слушайте же меня внимательно. Повесть начинается так:
1 "Дон Сиронхил Фракийский" - рыцарский роман "Отважный рыцарь дон
Сиронхил Фракийский, в четырех частях" (1545).
2 Босые братья - монахи Францисканского ордена, которым запрещено было
носить какую-либо обувь, кроме сандалий.
ГЛАВА XXXIII,
в коей рассказывается повесть о Безрассудно-любопытном
Во Флоренции, богатом и славном городе Италии, в провинции, именуемой
Тоскана, жили Ансельмо и Лотарио, два богатых и родовитых дворянина, столь
дружных между собою, что все знакомые обыкновенно называли их не по имени, а
просто два друга. Были они холосты, молоды, одних лет и одних правил; всего
этого было достаточно для того, чтобы они подружились. Правда, Ансельмо
выказывал особую склонность к любовным похождениям, меж тем как Лотарио
предавался охоте; случалось, однако ж, что Ансельмо изменял обычным своим
развлечениям и принимал участие в развлечениях Лотарио, а Лотарио изменял
своим и спешил принять участие в развлечениях Ансельмо; и такое между ними
царило согласие, что жили они просто, как говорится, душа в душу.
Ансельмо без памяти влюбился в одну знатную и красивую девушку,
уроженку того же города, и была она из такой хорошей семьи и так хороша
собою, что, узнавши мнение друга своего Лотарио, без которого он никогда
ничего не предпринимал, решился он просить у родителей ее руки и решение
свое претворил в жизнь; и с посольством к ним отправился Лотарио и довел
дело до конца, к большому удовольствию своего друга, так что в скором
времени Ансельмо уже обладал тем, чего он так жаждал, а Камилла, блаженствуя
с любимым своим супругом, неустанно благодарила небо и Лотарио, через
посредство которого ей столько досталось счастья. Первые дни после свадьбы,
как всегда протекавшие в веселье, Лотарио по-прежнему часто бывал у друга
своего Ансельмо, оказывая ему всевозможные почести, забавляя и развлекая
его; но вот уж свадебные торжества кончились, поток гостей и поздравителей
наконец иссякнул, и Лотарио сделался умышленно неаккуратным его посетителем,
- он держался того мнения (а иного мнения и не мог держаться человек
рассудительный), что женатых друзей не следует посещать и навещать так же
часто, как когда они были холосты, ибо хотя истинная и добрая дружба не
может и не должна быть мнительною, со всем тем честь женатого человека столь
чувствительна, что задеть ее может не только друг, но, кажется, и родной
брат.
От Ансельмо не укрылась отчужденность Лотарио, и он стал горько его в
том упрекать, говоря, что если б он знал, что из-за его женитьбы они станут
реже видаться, то ни за что не женился бы, и раз в ту пору, когда он был еще
холостым, все, видя, в сколь добрых они между собой отношениях, стали
ласково называть их два друга, то и не желает он из-за одной только
чрезмерной осторожности Лотарио лишаться общепринятого и столь милого
прозвища; что он умоляет Лотарио, - если только пристало им говорить между
собою на таком языке, - по-прежнему чувствовать себя у него как дома и
приходить и уходить когда угодно; что у супруги его Камиллы такие же
склонности и влечения, как у него, и что, зная, сколь искренне они друг
друга любили, она не может не удивляться теперешней необщительности Лотарио.
На все эти и многие другие доводы, с помощью коих Ансельмо пытался
убедить Лотарио бывать у него по-прежнему, Лотарио отвечал так обдуманно,
веско и умно, что добрые его побуждения в конце концов тронули Ансельмо, и
они уговорились, что Лотарио два раза в неделю и по праздникам будет
приходить к нему обедать; однако ж, несмотря на этот уговор, Лотарио порешил
вести себя так, чтобы ничуть не страдала честь его друга, коего доброе имя
было ему дороже своего собственного. Он рассудил, и рассудил вполне здраво,
что мужу, которому небо послало красивую жену, надлежит строго следить за
тем, кого он сам вводит как друга в свой дом, а также с кем из подруг
общается его жена, ибо на улице, в церкви, во время народных гуляний, на
поклонении святым местам (куда у мужа часто нет оснований не пустить жену)
не всегда удается условиться о свидании, но зато его легко может устроить у
себя дома подруга или же родственница, которая пользуется особым ее
доверием. К этому Лотарио прибавил, что и мужу и жене необходимо иметь
друга, который указывал бы им на все их оплошности, ибо нередко случается,
что муж, влюбленный в свою жену, многого не замечает или же из боязни
прогневать ее не заговаривает с нею о том, как ей следует поступать и как не
следует, и что служит ей к чести, а что непохвально, а между тем,
предуведомленный своим другом, он легко мог бы все исправить. Но где же
найти мудрого, преданного и верного друга, которого имел в виду Лотарио?
Право, не знаю; один лишь Лотарио мог быть таковым, ибо он с крайним тщанием
и предусмотрительностью охранял честь своего друга и старался урезывать,
ограничивать и сокращать число отведенных для него дней, дабы досужим
сплетникам, дабы взору праздношатающегося и завистливого люда не показались
предосудительными приходы богатого, благородного, благовоспитанного и, как
он сам о себе полагал, отличающегося многими достоинствами молодого человека
к такой прелестной женщине, как супруга Ансельмо Камилла; правда, ее
скромность и добропорядочность способны былиобуздатьлюбой,самый
злоречивый язык, однако ж Лотарио не желал подвергать опасности ее честь и
честь своего друга и того ради посвящал отведенные для него дни разным
делам, не терпящим, как он уверял, отлагательства, вследствие чего у
Ансельмо много времени уходило на сетования, у Лотарио же - на оправдания.
Но вот как-то раз, когда они вдвоем вышли погулять в поле, Ансельмо
обратился к Лотарио с такими словами:
- Ты, верно, полагаешь, друг Лотарио, что я не знаю, как должным
образом прославить творца за те милости, какие он мне явил, даровав мне
таких родителей и щедрою рукою меня одарив так называемыми природными
способностями, а равно и земными благами, и за то высшее благо, которое он
мне даровал, послав такого друга, как ты, и такую супругу, как моя Камилла,
- два сокровища, коими я дорожу если не так, как должно, то, по крайности,
как умею. И все же, хотя я обладаю всем, что обыкновенно бывает нужно для
того, чтобы человек чувствовал себя и был счастливым, я чувствую себя самым
обойденным и одиноким человеком во всей вселенной, и меня уже столько
времени мучает и томит столь странное и из ряду вон выходящее желание, что я
сам себе дивлюсь, осуждаю себя, борюсь с собою и тщусь умолчать о нем и
утаить его от своих же собственных мыслей, и мне так же трудно сохранить
свою тайну, как и умышленно ее обнародовать. И коли рано или поздно она все
равно выйдет наружу, то я предпочитаювверитьеетайникамтвоей
молчаливости, ибо я убежден, что при твоей молчаливости и при твоем рвении,
которое ты, как истинный друг, выкажешь, дабы помочь мне, я в скором времени
рассею свою тоску, и радость моя благодаря твоим стараниям достигнет той же
степени, какой из-за моей взбалмошности достигла моя тревога.
Слова Ансельмо привели Лотарио в недоумение, - он не мог взять в толк,
к чему это столь длинное не то предисловие, не то введение; и сколько ни
ломал он себе голову над тем, что может так терзать его друга, все же был он
весьма далек от истины; и, дабы положить конец мучительному неведению, он
сказал, что, прибегая к околичностям для выражения заветных дум своих,
Ансельмо тяжкое наносит оскорбление пылкой их дружбе, тогда как Ансельмо
вполне может рассчитывать, что он, Лотарио, или подаст благой совет хранить
эти думы в тайне, или поможет претворить их в жизнь.
- То правда, - заметил Ансельмо, - так вот,проникшисьэтою
уверенностью, я хочу поведать тебе, друг Лотарио, томящее меня желание
знать, так ли добродетельна и безупречна супруга моя Камилла, как я о ней
полагаю, - увериться же в справедливости моего мнения я могу, только лишь
подвергнув ее испытанию, с тем чтобы это испытание определило пробу ее
добродетели, подобно как золото испытывают огнем. Ведь я убежден, друг мой,
что не могут почитаться добродетельными те женщины, чьей любви никто не
домогался, и что лишь та из них стойка, которую не тронули ни уверения, ни
подношения, ни слезы, ни упорство назойливых поклонников. В самом деле, -
продолжал он, - велика ли заслуга жены в том, что она верна, если никто не
соблазнял ее стать неверною? Что из того, что она застенчива и нелюдима,
если у нее нет повода стать распущенною и если она знает, что у нее есть
муж, который при малейшей с ее стороны нескромности лишит ее жизни?
Следственно, к женщине, добродетельной страха ради или же оттого, что ей не
представился случай, я не могу относиться с таким же уважением, как к той,
которая в борьбе с домогавшимися и преследовавшими ее стяжала победный
венок. Так вот, по этой-то самой причине, а равно и по многим другим,
которые я мог бы привести, дабы подкрепить и обосновать свое мнение, я и
хочу, чтобы Камилла, моя супруга, прошла через эти трудности, чтобы она
очистилась и закалилась в огне просьб и домогательств человека, достойного
избрать ее предметом своей страсти. И если из этого сражения она выйдет
победительницею, в чем я не сомневаюсь, то я почту себя счастливейшим из
смертных, я буду вправе тогда объявить, что сосуд моих желаний полон, я
скажу, что судьба послала мне именно такую стойкую женщину, о которой
говорит мудрец: Кто найдет добродетельную жену? Если же все произойдет
вопреки ожиданиям, то отрадное сознание собственной проницательности поможет
мне безболезненно перенести ту боль, которую причинит опыт, доставшийся
столь дорогою ценой. И, объявляя заранее, что все твои возражения против
моего замысла бессильны помешать мне привести его в исполнение, я прошу
твоего согласия, друг Лотарио, стать орудием, которое возделало бы сад моего
желания, - я же предоставляю тебе полную свободу действий, и у тебя не будет
недостатка ни в чем из того, что я почту необходимым, чтобы добиться
расположения женщины честной, всеми уважаемой, скромной и бескорыстной. И,
кроме всего прочего, меня побуждает доверить тебе столь сложное предприятие
вот какое обстоятельство: если ты и покоришь Камиллу, все же это покорение
не дойдет до последней черты, - свершится лишь то, что было задумано, - и
таким образом честь мою ты заденешь лишь мысленно, и мой позор останется
погребенным в целомудрии твоего молчания, которое в том, что касается меня,
пребудет, я уверен, вечным, как молчание смерти. Итак, если ты желаешь,
чтобы мою жизнь можно было назвать жизнью, то сей же час начинай любовную
битву - и не теплохладно и лениво, но с тем рвением и жаром, какого мой
замысел требует, и с тою добросовестностью, за которую мне дружба наша
ручается.
Так говорил Ансельмо, а Лотарио до того внимательно слушал, что, за
исключением вышеприведенных слов, он, пока тот не кончил, не произнес больше
ни слова, однако ж, видя, что Ансельмо молчит, и окинув его долгим взглядом,
как если бы перед ним было нечто невиданное, приводящее в ужас и изумление,
наконец заговорил:
- Я все еще не могу поверить, друг Ансельмо, что все, что ты мне
говорил, не шутка, ибо, уразумев, что ты говоришь серьезно, я не дал бы тебе
докончить и, перестав слушать, тем самым прервал пространную твою речь.
Право, мне начинает казаться, что или ты меня не знаешь, или я не знаю тебя.
Да нет, я отлично знаю, что ты - Ансельмо, а ты знаешь, что я - Лотарио.
Беда в том, что я начинаю думать, что ты не прежний Ансельмо, а ты, верно,
думаешь, что я не тот Лотарио, каким ты знал меня прежде, - ведь то, что я
от тебя услышал, не мог сказать друг мой Ансельмо, а то, что ты просишь, ты
не стал бы просить у того Лотарио, которого ты знаешь, ибо близким друзьям,
по слову поэта, надлежит испытывать друг друга и прибегать к взаимной помощи
usque ad aras: {1} это значит, что нельзя пользоваться дружбой в делах, не
угодных богу. Следственно, если так понимал дружбу язычник, то насколько же
глубже должен понимать ее христианин, который знает, что из-за дружбы земной
нельзя терять дружбу небесную? Если же человек впадает в такую крайность,
что думает не о душе, а лишь о друге своем, то на это у него должны быть
немаловажные, веские причины, то есть когда речь идет о чести или о жизни
друга. Ну так что же, Ансельмо, значит, чести твоей или жизни грозит
опасность, коли в угоду тебе я должен отважиться на столь постыдный шаг?
Разумеется, что не грозит, - напротив, если я не ошибаюсь, ты сам
добиваешься и хлопочешь, чтобы я отнял у тебя жизнь и честь, а заодно и у
себя самого. Ибо ясно, что, лишив тебя чести, я лишаю тебя и жизни, оттого
что лучше умереть, нежели утратить честь, и если ты избираешь меня орудием
твоего бедствия, то как же это может не обесчестить и меня и, следственно,
не лишить меня жизни? Выслушай меня, друг Ансельмо, наберись терпения и не
прерывай меня, пока я не выскажу тебе все, что я о твоем замысле думаю: ведь
у тебя будет еще время мне возразить, я же успею тебя выслушать.
- Пожалуй, - сказал Ансельмо, - говори без утайки.
И Лотарио продолжал:
- Я полагаю, Ансельмо, что у тебя сейчас такое же точно настроение ума,
какое всегда бывает у мавров: ведь им невозможно втолковать, почему их
вероучение ложно, ни с помощью ссылок на Священное писание, ни с помощью
доводов, основанных на умозрительных построениях или же на догматах истинной
веры, - они нуждаются в примерах осязательных, доступных,понятных,
наглядных, не вызывающих сомнения, с математическими доказательствами,
которые нельзя опровергнуть, вроде, например, такого: "Если мы от двух
равных величин отымем равные части, то остатки также будут равны". Если же
объяснить им на словах не удается, а именно так оно всегда и бывает, то
приходится показывать руками, подносить к глазам, да и этого еще оказывается
недостаточно для того, чтобы убедить их в истинности святой нашей веры. И
вот теперь этот же самый способ и прием мне надлежит применить и к тебе, ибо
явившееся у тебя желание в высшей степени сумасбродно, здравого смысла в нем
вот настолько нет, так что объяснять тебе, в чем заключается твоя простота,
чтобы не сказать больше, это значит даром терять время, и я, собственно
говоря, в наказание за твой дурной умысел не стал бы выводить тебя из
заблуждения, но моя дружеская к тебе привязанность не позволяет мне столь
сурово с тобой обойтись и не допускает, чтобы я покинул тебя, когда тебе
грозит явная гибель. И, дабы тебе это стало ясно, скажи, Ансельмо, не
говорил ли ты мне, что я должен обольщать скромную, преследовать честную,
одарять бескорыстную, ухаживать за благонравной? Да, говорил.
Но если ты знаешь, что твоя супруга скромна, честна, бескорыстна и
благонравна, то из чего же ты хлопочешь? И если ты полагаешь, что она
отразит все мои атаки, - а, она, конечно, их отразит, - то сумеешь ли ты
тогда придумать для нее названия лучше тех, которые у нее уже есть, и что
она от этого выиграет? Или ты на самом деле держишься противоположного о ней
мнения, или сам не знаешь, о чем просишь. Если ты противоположного о ней
мнения, то зачем же тогда испытывать ее? Коли она дурна, то и поступай с
ней, как тебе вздумается. Но если она так хороша, как ты ее считаешь, то
было бы безрассудно производить опыты над самою истиной, ибо произведенный
опыт не властен изменить первоначально вынесенное о ней суждение. Всем
известно, что предпринимать шаги, от коих скорей вреда, нежели пользы
ожидать должно, способны лишь неразумные и отчаянные, особливо когда никто
их на это не толкает и не подбивает и если заранее можно сказать, что это
явное безумие. Дела трудные совершаются для бога, для мира или же для обоих
вместе: для бога трудятся святые, которые ведут жизнь ангелов во плоти, для
мира трудятся те, что переплывают необозримые воды, путешествуют по разным
странам, вступают в общение с чужеземцами - и все ради так называемых земных
благ, а для бога и для мира одновременно трудятся доблестные воины: эти
только заметят, что в неприятельском стане ядро проломило брешь, и вот они
уже, отринув всякий страх, забыв и думать о грозящей им явной опасности,
окрыленные мечтою постоять за веру, отчизну и короля, бестрепетно бросаются
навстречу тысяче подстерегающих каждого из нихсмертей.Воткакие
совершаются на свете дела, и, несмотря на сопряженные с ними лишения и
опасности, они служат к чести, славе и благоденствию. Но тем, что, по твоим
словам, намерен предпринять и осуществить ты, тебе не снискать милости
божьей, не снискать земных благ, не снискать почета среди людей, ибо если
даже все кончится, как ты того желаешь, то тебе от этого не будет ни особой
радости, ни прибыли, ни славы. Если же все кончится по-иному, то ты
окажешься в крайне бедственном положении, ибо мысль о том, что никто не
знает о постигшем тебя несчастье, не принесет тебе тогда утешения, - ты сам
будешь знать о нем, и этого будет довольно, чтобы истерзать тебя и
сокрушить. В доказательство же моей правоты я хочу привести тебе строфы,
коими закончил первую часть Слез апостола Петра знаменитый поэт Луиджи
Тансилло {2}, - вот они:
Петра терзает совесть тем сильней,
Чем ярче занимается денница.
Поблизости не видит он людей,
Но, помня, что свершил, стыдом казнится:
Кто прям душой, тот в низости своей
Себе и без свидетелей винится,
Сгорая на костре душевных мук,
Хоть только небо да земля вокруг.
Так же точно и тебя тайна от муки не убережет, напротив того, ты будешь
плакать всечасно, - не слезами очей, так кровавыми слезами сердца, подобно
тому простодушному врачу, который, по словам нашего поэта, подверг себя
испытанию кубком {3}, испытанию, от коего благоразумно уклонился мудрый
Ринальд. И пусть это поэтический вымысел, но он содержит в себе скрытое
нравоучение, которое должно запомнить, постигнуть и применить к жизни. Этого
мало, я скажу тебе еще нечто такое, после чего ты окончательно уверишься в
том, какую страшную намерен ты совершить ошибку. Вообрази, Ансельмо, что по
воле неба или же благодаря счастливой случайности ты становишься обладателем
и законным владельцем чудеснейшего алмаза, коего чистота и вес приводят в
восторг всех ювелиров, которым ты его показываешь, и все они говорят в один
голос и сходятся на том, что по своему весу, чистоте и доброкачественности
он являет собою предел того, на что природа подобного камня способна, да ты
и сам того же мнения и ничего не можешь им возразить, - так вот, разумно ли
будет с твоей стороны взять ни с того ни с сего этот алмаз, положить его
между молотом и наковальней, а затем изо всех сил начать по нему бить, чтобы
испытать его прочность и доброкачественность? Но положим даже, ты это
осуществил, более того, - камень выдержал столь нелепое испытание, но ведь
от этого ничего не прибавилось бы ни к ценности его, ни к славе, а если бы
он разбился, что весьма вероятно, то разве не был быонпотерян
безвозвратно? Конечно, да, а владелец его прослыл бы во мнении света
глупцом. Так знай же, друг Ансельмо, что великолепный алмаз - это Камилла,
как в твоих глазах, так и в глазах всякого другого, и что бессмысленно
подвергать его роковой случайности, ибо если он останется невредим, то
ценность его от этого не увеличится, если же не выдержит и погибнет, то
обдумай заранее, как ты будешь жить без него и сколь основательно станешь ты
обвинять себя в его и в своей гибели. Пойми, что нет в целом мире большей
драгоценности, нежели честная и верная жена, и что честь женщины - это
добрая слава, которая про нее идет. И раз что слава о твоей супруге добрее
доброго и ты это знаешь, то для чего же истину эту брать под сомнение?
Пойми, друг мой, что женщина - существо низшее и что должно не воздвигать на
ее пути препятствия, иначе она споткнется и упадет, а, напротив того,
убирать их и расчищать ей путь, дабы она легко и без огорчений достигла
совершенства, заключающегося в добродетели. Естествоиспытатели рассказывают,
что у горностая белоснежная шерсть и что когда охотники за этим зверьком
охотятся, то пускаются на такую хитрость: выследив, кудаонимеет
обыкновение ходить, они мажут эти места грязью, затем спугивают его и гонят
прямо туда, а горностай, как скоро заметит грязь, останавливается, ибо
предпочитает сдаться и попасться в руки охотника, нежели, пройдя по грязи,
запачкаться и потерять белизну, которая для него дороже свободы и самой
жизни. Верная и честная жена - это горностай, честь же ее чище и белее
снега, и кто хочет, чтобы она не погубила ее, а, напротив того, сохранила и
сберегла, тому не следует применять способ, к коему прибегают охотники на
горностая, не должно подводить ее к грязи подарков и услуг навязчивых
поклонников, - может статься, даже наверное, по природесвоейона
недостаточно добродетельна и стойка, чтобы без посторонней помощи брать и
преодолевать препятствия, необходимо устранить их с ее пути и подвести ее к
чистоте добродетели и той прелести, которую заключает в себе добрая слава.
Еще добрую жену можно сравнить с зеркалом из сверкающего и чистого хрусталя,
- стоит дохнуть на нее, и она туманится и тускнеет. С порядочною женщиной
должно обходиться как со святыней: чтить ее, но не прикасаться к ней. Верную
жену должно охранять и лелеять так же точно, как охраняют и лелеют
прекрасный сад, полный роз и других цветов, - сад, которого владелец никого
туда не пускает и не позволяет трогать цветы, - можете издали, через
решетку, наслаждаться благоуханием его и красотою. В заключение я хочу
привести несколько стихов из одной современной комедии, которая пришла мне
сейчас на память, - мне кажется, это будет как раз к месту. Один
благоразумный старик советует другому, отцу молодой девушки, охранять ее,
никуда не пускать и держать взаперти и, между прочим, говорит следующее:
Женщина - точь-в-точь стекло.
Так не пробуй убедиться,
Может ли она разбиться:
Случай часто шутит зло.
Кто умен - остережется
И не тронет никогда
Вещь, что бьется без труда,
Чинке же не поддается.
Это правило любой
Должен помнить, твердо зная:
Там, где сыщется Даная {4},
Дождь найдется золотой.
Все, что я до сих пор говорил, касалось тебя, Ансельмо, а теперь не
мешает поговорить и о себе, и если это будет долго, то прости меня, - этого
требует лабиринт, в который ты попал и откуда ты желаешь с моей помощью
выбраться. Ты почитаешь меня за своего друга - и хочешь отнять у меня честь,
что несовместимо с дружбою. Этого мало: ты добиваешься, чтобы и я, в свою
очередь, отнял у тебя честь. Что ты хочешь отнять у меня честь - это ясно,
ибо когда я по твоей просьбе начну за Камиллой ухаживать, то она подумает,
что, уж верно, я человек бесчестный и испорченный, коли замыслил и начал
нечто решительно выходящее за пределы того, к чему обязывают меня мое звание
и долг дружбы. Что ты хочешь, чтобы я, в свою очередь, отнял честь у тебя,
также сомнению не подлежит, ибо Камилла, видя, что я за нею ухаживаю,
подумает, что я усмотрел в ней нечто легкомысленное и что это придало мне
смелости поведать ей дурной свой умысел, но ведь ты принадлежишь ей, и если
Камилла почтет себя обесчещенною, то бесчестие это коснется и тебя. Отсюда и
ведет свое происхождение распространенный этот обычай: мужа неверной жены,
хотя бы он ничего и не знал и не давал повода к тому, чтобы его супруга вела
себя неподобающим образом, и хотя бы он бессилен был отвратить несчастье,
ибо случилось оно не по его беспечности или оплошности, непременно станут
называть и именовать оскорбительными и позорнымиименами,илюди,
осведомленные о распутстве его жены, в глубине души сознавая, что он не по
своей вине, а по прихоти дурной своей подруги попал в беду, со всем тем
станут смотреть на него не с жалостью, но с некоторым презрением. А теперь я
должен растолковать тебе, почему каждый вправе почитать мужа неверной жены
обесчещенным, хотя бы муж ровным счетом ничего не знал, был бы невиновен,
непричастен и не подавал повода к ее измене. Итак, слушай меня со вниманием,
- все это для твоего же блага. В Священном писании говорится, что когда
господь создал в земном раю нашего прародителя, то навел на него сон и, пока
Адам спал, вынул из его левого бока ребро и сотворил из него нашу
прародительницу Еву, и как скоро Адам пробудился и увидел ее, то сказал:
"Это плоть от плоти моей и кость от костей моих". И сказал господь: "Ради
жены оставит человек отца своего и мать свою и будут одна плоть". Тогда-то и
было основано священное таинство брака, коего узы одна лишь смерть вольна
расторгнуть. И такой чудодейственной силой обладает оно, что два разных
человека становятся единою плотью, - более того: у добрых супругов две души,
но воля у них едина. Отсюда вытекает, что если муж и жена - одна плоть, то
пятна и недостатки ее плоти оскверняют и плоть мужа, хотя бы он, как я уже
сказал, был ни в чем не повинен. Подобно как боль в ноге или же в другом
члене человеческого тела чувствует все тело, ибо все оно есть единая плоть,
и боль в щиколотке отдается в голове, хотя и не она эту боль вызвала, так же
точно муж разделяет бесчестие жены, ибо он и она - это одно целое. И коль
скоро всякая земная честь и бесчестие сопряжены с плотью и кровью и ими
порождаются, в частности бесчестие неверной жены, то доля его неизбежно
падает на мужа, и хотя бы он ничего не знал, все же он обесчещен. Подумай
же, Ансельмо, какой опасности ты себя подвергаешь, желая нарушить покой, в
котором пребывает добрая твоя супруга. Подумай о том, что суетное и
безрассудное твое любопытство может пробудить страсти, ныне дремлющие в душе
целомудренной твоей супруги. Прими в соображение, что выигрыш твой будет
невелик, а проиграть ты можешь столько, что я лучше обойду это молчанием,
ибо у меня недостанет слов. Если же все, что я тебе сказал, не принудило
тебя отказаться от дурного твоего намерения, то ищи себе тогда другое орудие
позора своего и несчастья, я не намерен быть таковым, хотя бы через то я
потеряю твою дружбу, а большей потери я и представить себе не могу.
Сказавши это, умолк добродетельный и благоразумный Лотарио, Ансельмо
же, задумчивый и смущенный, долго не мог выговорить ни слова; наконец
ответил ему так:
- Ты видел, друг Лотарио, с каким вниманием слушал я все, что ты
пожелал мне сказать, и речи твои, примеры и сравнения свидетельствуют о
великом твоем уме и об искренности необычайных твоих дружеских чувств, я же,
со своей стороны, вижу и сознаю, что если я не прислушаюсь к твоему мнению и
буду придерживаться своего, то убегу от добра и ринусь вослед злу. Все это
так, но ты должен принять в рассуждение, что ныне во мне сидит недуг, какой
бывает у некоторых женщин, когда им хочется есть землю, известь, уголь, а то
и похуже вещи, - такие, что на них и глядеть-то противно, а не то что их
есть. Того ради, дабы меня излечить, надлежит употребить хитрость, и
хитрость небольшую: начни только, хотя бы слегка и притворно, ухаживать за
Камиллой, а она вовсе не так слабосильна, чтобы при первом же натиске пасть.
И одно это начало меня удовлетворит вполне, ты же не только возвратишь мне
жизнь, но и уверишь меня, что честь моя вне опасности, и тем самым исполнишь
долг дружбы. И ты обязан это сделать вот по какой причине: раз уж я задумал
произвести это испытание, то ты не допустишь, чтобы я кому-нибудь другому
сообщил о безрассудной своей затее и тем самым поставил на карту мою честь,
о которой ты так печешься. Если же пока ты будешь ухаживать за Камиллой,
твоя честь в ее глазах будет несколько запятнана, то не придавай этому
никакого или почти никакого значения, ибо, уверившись в ее непреклонности,
коей мы от нее ожидаем, ты тот же час сможешь рассказать всю правду о нашей
хитрости, после чего снова возвысишься в ее мнении. И, уразумев, сколь малым
ты рискуешь и сколь великое удовольствие можешь доставить мне, ты не преминь
это сделать, несмотря ни на какие препоны, ибо, повторяю, ты только начни -
и я почту дело законченным.
Видя, что решение Ансельмо бесповоротно, не зная, какие примеры еще
привести и какие еще доказательства выставить, дабы он изменил его, видя,
что он грозится сообщить другому о дурном своем умысле, Лотарио во избежание
большего зла порешил уважить его и удовлетворить его просьбу, однако ж с
целью и с расчетом повести дело так, чтобы и Ансельмо остался доволен, и
чтобы душа Камиллы была спокойна; и для того он велел Ансельмо никому ничего
не говорить, ибо он, Лотарио, берет, мол, это дело на себя и начнет его,
когда Ансельмо будет угодно. Ансельмо нежно и ласково обнял егои
поблагодарил так, как если бы тот великую ему оказал услугу; и порешили они
на том, что первый шаг будет сделан завтра же и что Ансельмо предоставит
Лотарио место и время, дабы он мог видеться с Камиллою наедине, а также
наделит его деньгами и драгоценными вещами для подарков и подношений.
Посоветовал он Лотарио услаждать ее слух музыкой и писать в ее честь стихи;
если же Лотарио от этого откажется, то он, дескать, сделает это за него.
Лотарио схитрил: он-де, мол, на все согласен, Ансельмо же ему поверил, и,
условившись между собою, они отправились к Ансельмо и застали Камиллу в
тоске и тревоге, ибо в тот день муж ее возвратился позднее обыкновенного.
Лотарио пошел домой, между тем как Ансельмо остался у себя, столь же
довольный, сколь озабочен был Лотарио, ибо не знал, как должно вести себя,
чтобы нелепая эта затея окончилась благополучно. Однако в ту же ночь надумал
он, как обмануть Ансельмо и не оскорбить Камиллу, и на другой день
отправился к своему другу обедать, и Камилла оказала ему радушный прием, -
впрочем, она всегда с величайшею благожелательностью принимала и угощала
его, ибо ей было ведомо, сколь благорасположен к нему ее супруг. Но вот уж
кончили обедать, убрали со стола, и Ансельмо сказал Лотарио, что ему надобно
отлучиться по одному срочному делу, что воротится он через полтора часа и
что он просит его побыть это время с Камиллой. Камилла начала уговаривать
его не ходить, Лотарио вызвался проводить его, но Ансельмо был непреклонен,
- он настоял на том, чтобы Лотарио подождал его: ему, Ансельмо, надобно-де
поговорить с ним об одном весьма важном деле. Камилле же он сказал, чтобы до
его прихода она не оставляла Лотарио одного. Словом, он так ловко сумел
притвориться, будто спешит по неотложному, а вернее, ложному делу, что никто
не заподозрил бы его в притворстве. Ансельмо ушел, и в столовой остались
лишь Камилла и Лотарио, ибо слуги ушли обедать. У Лотарио было такое
чувство, будто он на арене, на той самой арене, о которой мечтал для него
Ансельмо, и перед ним его враг, способный одною своею красотою победить
целый отряд вооруженных рыцарей, - согласитесь, что Лотарио было чего
бояться. И рассудил он за благо, поставив локоть на ручку кресла и подперев
щеку ладонью, попросить у Камиллы прощения за неучтивость и сказать, что до
прихода Ансельмо он немного соснет. Камилла заметила, что на эстрадо {5} ему
будет удобнее, нежели в кресле, и предложила Лотарио прилечь там. Лотарио,
однако же, отказался и проспал в кресле до прихода Ансельмо, а тот, застав
Камиллу у нее в комнате, Лотарио же спящим, подумал, что возвратился он
поздно и что они, уж верно, успели поговорить и даже вздремнуть, и теперь он
не чаял, как дождаться пробуждения Лотарио, чтобы уйти вместе с ним из дому
и спросить, как его дела. И все так по его желанию и совершилось: Лотарио
пробудился, они тут же вышли вдвоем из дому, он задал ему этот вопрос, и
Лотарио ответил, что он почел неприличным с первого же раза открыться ей во
всем, а потому пока только восхищался ее красотою и уверял, что в городе
только и разговору, что о рассудительности ее и красоте, и ему, Лотарио,
представляется-де, что основы заложены: он уже началдобиватьсяее
расположения и подготовил ее к дальнейшему, так что в следующий раз она
будет слушать его с удовольствием, и для того он, мол, прибегнул к хитрости,
к какой прибегает сам демон, когда хочет соблазнить человека, зорко
следящего за собой, - будучи духом тьмы, он преображается в духа света,
выступает под личиной добра и срывает ее не прежде, чем добьется своего,
если только его обман не разоблачат в самом начале. Всем этим Ансельмо
остался весьма доволен и сказал, что теперь он ежедневно, даже не выходя из
дому, но якобы отвлеченный домашними делами, будет оставлять его наедине с
Камиллой, а Камилле и в голову не придет, что это уловка.
И вот уже много дней Лотарио не говорил с Камиллой ни слова, а друга
своего уверял, что он с нею беседует, но что за все время ни разу не сумел
он склонить ее ни на что дурное, и ни разу не подала она ему никакой, даже
слабой надежды; напротив того, грозится все рассказать мужу, если только он
не оставит дурных своих намерений.
- Отлично, - молвил Ансельмо. - Итак, Камилла устояла против слов, -
посмотрим, как устоит она против дел. Завтра же я вручу тебе две тысячи
золотых, которые ты ей предложишь и подаришь, и еще две тысячи на покупку
драгоценностей, дабы ими ее прельстить, - ведь женщины все, сколько их ни
есть, даже самые из них целомудренные, любят хорошо одеваться и франтить,
особливо красивые, и вот если она устоит и против этого соблазна, тогда я
почту себя вполне удовлетворенным и не стану больше тебе докучать.
Лотарио заметил, что коли он начал дело, так доведет до конца, хотя
знает заранее, что только выбьется из сил и все равно потерпит поражение. На
другой день получил он четыре тысячи эскудо {6}, а с ними четыре тысячи
затруднений, ибо не мог сообразить, как бы это ему еще солгать: однако в
конце концов надумал сказать, что Камилла столь же равнодушна к подаркам и
обещаниям, как и к похвалам, и что не из чего столько хлопотать, ибо это
значит попусту терять время. Судьба, однако ж, распорядиласьиначе:
Ансельмо, оставив, по обыкновению, Лотарио и Камиллу вдвоем, заперся в
смежной комнате и через замочную скважину стал подсматривать и подслушивать,
о чем они толкуют, и, обнаружив, что за полчаса с лишним Лотарио и двух слов
не сказал с Камиллой, да и не скажет, если бы даже провел с нею целый век,
пришел к заключению, что ответы Камиллы, о которых он слышал от своего
друга, - сплошная выдумка и ложь. И, дабы совершенно в том удостовериться,
он вышел к ним и, отозвав Лотарио в сторону, спросил, что нового и в каком
расположении духа находится Камилла. Лотарио сказал, что больше он палец о
палец не ударит, ибо ответы ее столь резки и суровы, что у него не хватает
духу продолжать с ней разговор.
- Ах, Лотарио, Лотарио! - воскликнул Ансельмо. - Как плохо ты
исполняешь свой долг и как плохо оправдываешь ты мое безграничное к тебе
доверие! Я только что следил за тобой через скважину, в которую входит этот
ключ, и убедился, что ты словом не перемолвился с Камиллой. Отсюда я делаю
вывод, что ты ни о чем еще с нею не говорил. Если же это так, - а это, без
сомнения, так, - то для чего ты меня обманываешь, для чего ты своею уловкою
лишаешь меня возможности иным путем достигнуть цели?
Больше Ансельмо ничего не сказал, но и этого оказалось довольно, чтобы
пристыдить и смутить Лотарио, и тот, восприняв предъявленное ему обвинение
во лжи почти как личное оскорбление, поклялся Ансельмо, что отныне он самым
добросовестным образом возьмется за дело, в чем Ансельмо сможет убедиться,
если станет из любопытства за ним следить, - впрочем, в таком рачительном
надзоре вряд ли появится-де нужда, ибо рачительность, какую он, Лотарио,
намерен выказать, дабы ублаготворить Ансельмо, рассеет всякие подозрения.
Ансельмо ему поверил и, дабы тот мог действовать более решительно и без
стеснения, задумал съездить на неделю к одному своему приятелю, который
проживал в деревне неподалеку от города и с которым он заранее уговорился,
что тот, нарочно для Камиллы, будет настойчиво звать его к себе. О
злосчастный и недальновидный Ансельмо! Что ты делаешь? Что приуготовляешь?
Куда приказываешь себя вести? Посмотри: ведь ты себе же делаешь зло, себе же
приуготовляешь бесчестье, себя же приказываешь вести к гибели. Твоя супруга
Камилла добродетельна; спокойно и безмятежно обладаешь ты ею; никто не
мешает тебе наслаждаться; помыслы ее не выходят за стены дома; ты, на земле,
ее небо, ты предел ее мечтаний, исполнение желаний ее, мера, которою
меряется ее воля, всегда послушная твоей воле и воле небес. Если же все,
какие только ты пожелаешь, богатства, содержащиеся в недрах ее чести,
красоты, чистоты и скромности, достаются тебе даром, то к чему тебе рыть
землю в поисках новых месторождений нового, доселе невиданного сокровища,
рискуя тем, что все может рухнуть, ибо в конце концов все держится на
неустойчивых креплениях слабой ее природы? Помни, что кто добивается
невозможного, тому отказывают и в возможном, как это еще лучше выразил поэт:
Я ищу в темнице волю,
В четырех стенах простор,
Счастье в несчастливой доле,
В смерти жизнь, отраду в боли,
Неподкупность в том, кто вор.
И за это навсегда я
Вами к казни присужден,
Небо и судьбина злая:
Невозможного желаю,
А возможного лишен.
На другой день Ансельмо уехал в деревню, объявив Камилле, что во время
его отсутствия Лотарио будет присматривать за домом, ходить к ней обедать и
что ей надлежит ухаживать за ним так же, как она ухаживает за мужем.
Камилла, будучи женщиною скромною и честною, опечалилась и заметила по
поводу отданного ее мужем распоряжения, что нехорошо, если кто-нибудь в его
отсутствие будет сидеть за его столом, а коли он-де не верит в хозяйственные
ее способности, пусть на сей раз попробует - и он убедится на опыте, что она
и с более трудными делами справится. Ансельмо возразил, что такова его воля
и что ей остается лишь склонить голову и подчиниться. Камилла сказала, что
она повинуется, хотя и против своего желания. Ансельмо уехал, а на другой
день пришел Лотарио, и Камилла была с ним приветлива, но сдержанна; вообще
она старалась не оставаться с ним наедине и вечно была окружена слугами и
служанками, чаще же всего при ней находилась горничная Леонелла, которую она
особенно любила и с которой они вместе росли в доме родителей Камиллы,
откуда, выйдя замуж за Ансельмо, Камилла взяла ее к себе. В течение первых
трех дней Лотарио ничего ей не сказал, хотя время у него для этого было, а
именно, когда слуги, убрав со стола, отправлялись по распоряжению Камиллы
наскоро поесть; этого мало: она приказала Леонелле обедать раньше и не
отходить от нее ни на шаг; однако ж Леонелла, у которой на уме были одни
лишь утехи, пользовалась этим временем и возможностью для своих забав и не
всегда исполняла приказание своей госпожи, - напротив того, оставляла ее
наедине с Лотарио, точно именно это ей было приказано. Однако ж скромный вид
Камиллы, строгое ее лицо и то, что она с большим достоинством себя держала,
- все это накладывало печать на уста Лотарио.
Со всем тем польза от множества достоинств Камиллы, заграждавших уста
Лотарио молчанием, послужила во вред им обоим, ибо если немотствовали уста,
зато мысль не оставалась праздною: она имела возможность созерцать одно за
другим все чудеса душевных ее качеств и ее красоты, способные влюбить в себя
мраморную статую, а не то что живое сердце. В те промежутки времени, когда
Лотарио должен был с ней говорить, он смотрел на нее и думал, сколь достойна
она его любви; и дума эта стала постепенно вытеснять его преданность
Ансельмо, и тысячу раз хотел он оставить город и уйти туда, где бы Ансельмо
не видел его и где бы он сам не видел Камиллу, однако ж наслаждение, которое
он испытывал, взирая на нее, удерживало и не пускало его. Он пересиливал
себя и боролся с собой, дабы не ощущать более того блаженного чувства,
которое влекло его любоваться Камиллой, дабы истребить это чувство в себе;
наедине с самим собою он говорил, что это бред; он называл себя неверным
другом и даже дурным христианином; он размышлял, он сравнивал себя с
Ансельмо, но все эти рассуждения сводились к тому, что всему виною -
сумасбродство и самоуверенность Ансельмо, а не его, Лотарио, нестойкость, и
что если бы он оправдался пред богом так же, как мог бы оправдаться пред
людьми, то ему нечего было бы бояться наказания за свой грех.
В конце концов красота Камиллы и ее душевные качества, а также случай,
который ему представился единственно благодаря неразумному мужу, в прах
развеяли верность Лотарио; и тот, покорствуя лишь своей склонности, спустя
три дня после отъезда Ансельмо, в течение которых он вел неустанную борьбу,
силясь подавить свои желания, с таким волнением и в столь пламенных речах
стал изливать Камилле свою страсть, что она, пораженная, молча встала и ушла
к себе в комнату. Однако ее холодность не убила в Лотарио надежды, ибо
надежда рождается одновременно с любовью, - напротив того: надежда на
взаимность стала в нем еще крепче. А Камилла, которая никак этого не ожидала
от Лотарио, не знала, что делать; и, подумав, что небезопасно и неприлично
давать ему повод и возможность снова начать сердечные излияния, решилась
послать - и в тот же вечер послала - к Ансельмо слугу с письмом вот какого
содержания:
1 Вплоть до алтарей (лат.). Место расположения алтарей считалось в
римском доме священным и неприкосновенным.
2 Луиджи Тансилло - неаполитанский поэт (1510-1568), автор поэмы "Слезы
апостола Петра".
3 Испытание кубком - эпизод из поэмы Ариосто "Неистовый Роланд". В
XLIII песне помещен рассказ одного рыцаря о кубке, обладавшем чудесным
свойством: вино из него проливалось на грудь пьющего в том случае, если
супруга этого человека была ему неверна. Рассказ о подобном чудесном кубке
встречается и в XLI песне той же поэмы.
4 Даная (миф.) - дочь аргосского царя Акрисия. Опасаясь осуществления
предсказания, что он будет убит одним из своих внуков, царь велел заточить
свою дочь в неприступную башню под охраной стражи и собак. Увлекшийся ее
красотой Юпитер проник в башню в виде золотого дождя.
5 Эстрадо - небольшое возвышение на женской половине дома, устланное
коврами и подушками. Эстрадо называлась также и комната, вкоторой
находилось это возвышение и которая служила для приема гостей.
6 Эскудо - старинная испанская золотая монета.
ГЛАВА XXXIV,
в коей следует продолжение повести о Безрассудно-любопытном
"Говорят, что плохо, когда войско остается без предводителя, а крепость
без коменданта, - я же скажу, что еще хуже, когда молодая жена остается без
мужа, если только какие-либо чрезвычайные обстоятельства того не требуют.
Мне так тяжело без Вас и так несносна эта разлука, что если Вы скоро не
возвратитесь, то я принуждена буду переехать в дом родителей моих и оставить
Ваш дом без сторожа, ибо тот, кого Вы оставили сторожить меня, - если это
только, точно, сторож, - думает, кажется, больше о собственном удовольствии,
нежели о том, что касается Вас. Вы же, с Вашим умом, и так меня поймете, да
мне и не подобает к этому что-либо еще прибавлять".
Получив это письмо, Ансельмо пришел к заключению, что Лотарио уже начал
действовать и что Камилла, по-видимому, держит себя с ним так, как этого
ему, Ансельмо, хотелось; и, обрадовавшись таковым вестям чрезвычайно, велел
он передать на словах Камилле, чтобы она ни в коем случае не оставляла
своего дома, ибо он весьма скоро возвратится. Ответ Ансельмо удивил Камиллу,
и она в еще пущее пришла замешательство, ибо не знала, как быть: остаться
дома или же переехать к родителям, - остаться означало подвергнуть опасности
свою честь, уехать - ослушаться мужа. В конце концов она выбрала более
тяжкую для нее долю, а именно - осталась дома с твердым намерением не
избегать общества Лотарио, дабы не давать челяди повода к пересудам, и
теперь Камилле было уже досадно, что она написала супругу такое письмо: она
боялась, как бы он не подумал, что Лотарио заметил с ее стороны некоторую
вольность и что это его побудило нарушить приличия. Но, уверенная в своей
чистоте, она уповала на бога и на свое собственное благоразумие, а
благоразумие внушало ей ничего не отвечать Лотарио, с чем бы он к ней ни
обращался, и ничего больше не сообщать мужу, дабы не волновать его этим и не
вызывать на ссору, - более того: Камилла уже начала думать о том, как бы
обелить Лотарио в глазах Ансельмо, когда тот спросит, что заставило ее
написать это письмо. В сих мыслях, более великодушных, нежели спасительных и
остроумных, слушала она на другой день Лотарио, а тот закусил удила, так что
стойкость Камиллы пошатнулась, и скромности ее надлежало прихлынуть к
глазам, дабы в них не отразилось чего-нибудь похожего на влюбленное
сочувствие, которое в ее душе пробудили слезы и речи Лотарио. Все это
Лотарио заметил, и все это его разжигало. В конце концов он почел за нужное,
воспользовавшись отсутствием Ансельмо, сжать кольцо осады,азатем,
вооруженный похвалами ее красоте, напал на ее честолюбие, оттого что бойницы
тщеславия, гнездящегося в сердцах красавиц, быстрее всего разрушает и
сравнивает с землей само же тщеславие, вложенное в льстивые уста. И точно:
не поскупившись на боевые припасы, он столь проворно повел подкоп под скалу
ее целомудрия, что если б даже Камилла была из мрамора, то и тогда бы
неминуемо рухнула. Лотарио рыдал, молил,сулил,льстил,настаивал,
притворялся - с такими движениями сердца и по виду столь искренне, что
стыдливость Камиллы дрогнула, и он одержал победу, на которую менее всего
надеялся и которой более всего желал.
Камилла сдалась; сдалась Камилла; но что же в том удивительного, если и
дружеские чувства Лотарио не устояли? Вот пример, ясно показывающий, что с
любовною страстью можно совладать, только лишь бежав от нее, и что никто не
должен сражаться с таким мощным врагом, ибо нужна сила божественная, дабы
противостать человеческой ее силе. Одна лишь Леонелла знала о падении своей
госпожи, ибо от нее не могли укрыться неверные друзья и новонареченные
любовники. Лотарио из боязни унизить в глазах Камиллы свое чувство и навести
ее на мысль, что он случайно и непреднамеренно, а не по собственному хотению
ее покорил, так ничего и не сообщил ей о затее Ансельмо и о том, что это он
дал ему, Лотарио, возможность этого достигнуть.
Спустя несколько дней Ансельмо возвратился домой и не заметил, что в
нем уже недостает того, что он менее всего берег и чем более всего дорожил.
Тот же час отправился он к Лотарио и застал его дома; они обнялись, после
чего Ансельмо спросил, что нового и должно ли ему жить или умереть.
- Новое заключается в том, друг Ансельмо, - отвечал Лотарио, - что жена
твоя достойна быть примером и венцом всех верных жен. Слова, которые я ей
говорил, я говорил на ветер, посулы мои она ни во что вменила, подношения
были отвергнуты, над притворными моими слезами она от души посмеялась.
Коротко говоря, Камилла - это воплощение красоты, это кладезь честности и
средоточие благонравия, скромности и всех добродетелей, приносящих славу и
счастье порядочной женщине. Возьми свои деньги, друг мой, вот они, в них не
было нужды, ибо целомудрие Камиллы не склоняется перед подаркамии
обещаниями, - это для нее слишком низменно. Удовольствуйся этим, Ансельмо, и
новых испытаний не затевай. Ты, будто посуху, прошел море сомнений и
подозрений, которые обыкновенно возбуждают и могут возбуждать жены, так не
выходи же вновь в открытое море новых опасностей, не поручай другому
кормчему испытывать крепость и прочность корабля, посланного тебе небом для
прохождения житейского моря, - нет, считай, что ты уже достигнул тихого
пристанища, стань на якорь душевного спокойствия и стой до тех пор, пока к
тебе не явятся за долгом, который лучшие из лучших не властны не уплатить.
Слова Лотарио доставили Ансельмо полное удовлетворение, и поверил он
им, как если б то было прорицание оракула; со всем тем он попросил друга не
оставлять этого предприятия, хотя бы из любопытства и для препровождения
времени; впредь он волен-де и не выказывать столь неусыпного рвения, -
единственно, чего он, Ансельмо, желает, это чтобы были написаны стихи, в
которых под именем Хлоры была бы прославлена Камилла, а он скажет Камилле,
что Лотарио влюблен в одну даму и под этим именем ее воспевает, дабы
соблюсти приличия, каковых скромность ее заслуживает; если же Лотарио не
возьмет на себя труд сочинить стихи, то он сам-де их сочинит.
- Нужды в этом нет, - возразил Лотарио, - ибо не так уж меня чуждаются
музы, и хоть изредка, а посещают. Итак, скажи Камилле все, что ты сейчас
сказал о мнимом моем увлечении, стихи же я напишу, если и не столь
исправные, как того заслуживает предмет, то уж, разумеется, лучшие, на какие
я только способен.
На этом и уговорились друг безрассудный и друг-изменник; Ансельмо же,
возвратившись домой, спросил Камиллу о том, о чем он, к вящему ее изумлению,
так долго не спрашивал, а именно, что за причина побудила ее написать ему
такое письмо. Камилла ответила, что ей показалось, будто Лотарио позволяет
себе с ней больше, чем когда Ансельмо дома, но что потом она разуверилась и
полагает, что все это одно воображение, ибо Лотарио уже избегает ее и не
остается с нею наедине. Ансельмо ей на это сказал, что она смело может
отрешиться от этих подозрений, ибо ему ведомо, что Лотарио влюблен в одну
знатную девушку, которую он воспевает под именем Хлоры, а что если б даже он
и не был влюблен, то у нее нет оснований сомневаться в честности Лотарио и в
их взаимной наитеснейшей дружеской привязанности. И если б Лотарио не
предуведомил Камиллу, что увлечение его Хлорой есть увлечение мнимое и что
он рассказал об этом Ансельмо, дабы иметь возможность проводить время в
прославлении Камиллы, она, без сомнения, попала бы в неумолимые сети
ревности, однако ж, предуведомленная, она приняла это известие спокойно.
На другой день, после обеда, когда они сидели втроем, Ансельмо попросил
Лотарио прочитать то, что он сочинил в честь своей возлюбленной Хлоры, -
Камилла-де все равно ее не знает, а потому он может говорить о ней все, что
угодно.
- Хотя бы даже она ее и знала, я бы ничего не утаил, - возразил
Лотарио. - Когда влюбленный восхваляет красоту своей дамы и упрекает ее в
жестокости, то этим он не позорит ее доброго имени. Так или иначе, вот
сонет, который я вчера сочинил в честь неблагодарной Хлоры:
Когда немая ночь на мир сойдет
И дрема отуманит смертным взоры,
Веду я для небес и милой Хлоры
Своим несчетным мукам скорбный счет.
Когда заря, ликуя, распахнет
Ворот востока розовые створы,
Упорно рвутся вздохи и укоры
Из уст моих все утро напролет.
Когда же землю с трона голубого
Осыплет полдень стрелами огня,
Я предаюсь рыданьям исступленным.
Но вот опять приходит ночь, и снова
Я убеждаюсь, горестно стеня,
Что небеса и Хлора глухи к стонам.
Камилле сонет понравился, но еще больше - Ансельмо; он одобрил его и
сказал, что дама эта, по-видимому, слишком жестока, если она на столь
искреннее чувство не отвечает. Но тут Камилла задала вопрос:
- Разве все, что говорят влюбленные поэты, это правда?
- Как поэты, они говорят неправду, - отвечал Лотарио, - но, как
влюбленные, они всегда столь же кратки, сколь искренни.
- Это не подлежит сомнению, - подтвердил Ансельмо единственно для того,
чтобы поддержать Лотарио и прибавить его словам весу в глазах Камиллы, но
Камилла так была увлечена Лотарио, что не заметила уловки Ансельмо.
А как все, принадлежавшее Лотарио, доставляло ей удовольствие, к тому
же ей ведомо было, что все его помыслы и все его писания посвящены ей и что
она и есть настоящая Хлора, то она спросила Лотарио, нет ли у него еще
сонета или же каких-либо других стихов.
- Один сонет есть, - отвечал Лотарио, - но только я не думаю, чтобы он
был так же хорош, как первый, или, лучше сказать, не так плох. Впрочем,
судите сами:
Меня своим презреньем губишь ты,
И знаю я, что неизбежно сгину,
Но знаю также, что приму кончину
Рабом твоей небесной красоты.
Ведь и достигнув роковой меты,
Где славу, страсть и жизнь, как прах, отрину,
С собой в страну забвенья не премину
Я унести любимые черты.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000