обильнее, и, помыслив о том, какого рода бедствие постигло меня, вы поймете,
что утешать меня бесполезно, ибо горю моему помочь нельзя. Об одном молю вас
(и это ваш долг, и вам легко будет исполнить его): скажите мне, есть ли
здесь такой уголок, где бы меня покинули страх и отчаяние, овладевающие мною
при мысли о том, что ищущие настигнут меня. Правда, мне ведома великая
любовь моих родителей, и я убеждена, что они мне обрадуются, однако ж
неизъяснимый стыд меня объемлет, как скоро я представлю себе, что мне
предстоит пред ними предстать не такой, какою они себе меня представляют, -
вот почему я предпочла бы скрыться с их глаз, нежели глядеть им в глаза и в
это же самое мгновенье представлять себе, что в моих глазах они читают, что
я обманула их доверие и чести своей не сберегла.
Вымолвив это, она умолкла и залилась румянцем, обличавшим в ней душу
чувствительную и стыдливую. А в душе у тех, кто ее слушал, пробудилась
великая к ней жалость, и в то же время все подивились ее злополучию; и
священник совсем уж было собрался утешить ее и подать ей совет, но Карденьо
опередил его и сказал:
- Так, значит, сеньора, вы и есть прелестная Доротея, единственная дочь
богача Кленардо?
Подивилась Доротея, услыхав имя своего отца из уст человека, имевшего
столь жалкий вид (мы уже упоминали, что Карденьо ходил в рубище), и
обратилась к нему с такими словами:
- А вы, добрый человек, кто будете и откуда вам известно, как зовут
моего отца? Ведь если память мне не изменяет, я, повествуя о моей недоле, ни
разу не упомянула его имени.
- Я тот злосчастный, - отвечал Карденьо, - которого, как вы, сеньора,
сказали, нарекла своим супругом Лусинда. Я обездоленный Карденьо, который
беспредельною душевною низостью того, кто и вас довел до предела отчаяния,
доведен до такого состояния, в каком я ныне предстал перед вами, то есть
оборванным, полураздетым, лишенным человеческого участия и, еще того хуже,
лишенным рассудка, - ведь я нахожусь в здравом уме, лишь когда небу
благоугодно бывает на краткий миг мне его возвращать. Я тот, Доротея, кто
явился свидетелем преступления, совершенного доном Фернандо, и тот, кто
слышал, как Лусинда изъявила согласие быть его супругой. Я тот, у кого не
хватило духу дождаться, пока она придет в себя и пока обнаружится, что
именно заключает в себе найденная у нее на груди записка, ибо не вынесла
душа стольких злоключений сразу. Итак, терпение оставило меня, и я оставил
этот дом и у хозяина моего оставил письмо с просьбой передать его Лусинде и
явился в пустынные эти места с намерением здесь и кончить свою жизнь,
которую я с тех самых пор возненавидел, как лютого своего врага. Однако ж
судьба, не восхотев лишить меня жизни, удовольствовалась тем, что лишила
меня рассудка: может статься, она хранила меня для того, чтобы я по
счастливой случайности встретился с вами, и вот, если все, чтовы
рассказывали, правда, а я в этом не сомневаюсь, то весьма возможно, что по
воле небес наши с вами испытания кончатся лучше, чем мы предполагаем. Ведь
если принять в соображение, что Лусинда не может выйти замуж за дона
Фернандо, ибо она - моя, чего она сама отнюдь не отрицала, а дон Фернандо не
может на ней жениться, ибо он - ваш, то мы вполне можем надеяться, что небо
снова введет нас во владение тем, что принадлежит нам, ибо оно все еще наше
и не было ни отчуждено, ни отторгнуто. И коли есть у нас такое утешение, не
отдаленными надеждами порожденное и не на пустых бреднях основанное, то,
умоляю вас, сеньора, перемените направление благородных своих мыслей и
надейтесь на лучшую долю, а я постараюсь переменить направление своих
мыслей. И клянусь честью кавальеро и честью христианина, я не покину вас до
тех пор, пока дон Фернандо не вернется к вам, и коли мне не удастся словами
убеждения пробудить в нем сознание долга, то, позабыв обиды, которые он
нанес мне, и предоставив покарать его за них небу с тем, чтобы здесь, на
земле, отомстить за нанесенные вам, я воспользуюсь тою свободою действий,
какую предоставляет звание кавальеро, и с полным правом вызову его на
поединок за ту неправду, которую он по отношению к вам учинил.
Слова Карденьо привели Доротею в полное изумление; не зная, как
благодарить его за столь добрые побуждения, она кинулась к его ногам и чуть
было не принялась обнимать их, Карденьо же сопротивлялся, но тут вмешался
лиценциат: похвалив Карденьо за прекрасную речь, он стал просить, убеждать и
уговаривать их отправиться вместе с ним в его деревню, где, по его словам,
они запасутся всем необходимым, а потом-де решат, как им быть далее: искать
ли дона Фернандо или же отвести Доротею к родителям, словом, поступят, как
им заблагорассудится. Карденьо и Доротея изъявили ему свою признательность и
порешили воспользоваться любезным его предложением. Цирюльник, молча всему
удивлявшийся, тоже наконец сказал свое слово и с такою же готовностью, как и
священник, предложил им свои услуги; затем он в кратких словах сообщил,
почему он со священником здесьочутился,рассказалонеобычайном
помешательстве Дон Кихота и прибавил, что они поджидают его оруженосца,
который отправился разыскивать своего господина. Тут Карденьо припомнилась
его драка с Дон Кихотом, но так, будто это происходило во сне, и он
рассказал о ней присутствовавшим: он только забыл, из-зачегоони
поссорились. В это время послышались крики, и священник с цирюльником
догадались, что это кричит Санчо Панса, - не найдя их там, где оставил, он
громко теперь к ним взывал. Они пошли ему навстречу, и на их вопрос о Дон
Кихоте он ответил, что Дон Кихот в одной сорочке, исхудалый, бледный,
голодный, вздыхает о госпоже своей Дульсинее и что хотя он, Санчо, ему
сказал, что Дульсинея велит ему покинуть эти места и ехать в Тобосо, где она
его ожидает, но тот объявил, что не предстанет пред ее великолепием, пока не
свершит подвигов, милости ее достойных. И если так будет продолжаться, -
примолвил Санчо, - то Дон Кихот рискует остаться не только без империи,
завоевать которую он обязался, но даже без архиепископства, впрочем,
архиепископство - это только за неимением лучшего, а посему во что бы то ни
стало надлежит вызволить его отсюда. Лиценциат сказал, что он может не
беспокоиться: как Дон Кихоту будет угодно, а уж они, дескать, вызволят его
отсюда. Затем он сообщил Карденьо и Доротее, что он и цирюльник затеяли для
того, чтобы излечить Дон Кихота или уж, по крайности, препроводить домой;
Доротея ему на это сказала, что она лучше цирюльника сыграет беззащитную
девицу, - к тому же у нее есть соответствующий наряд, так что у нее это
выйдет натуральнее, и пусть-де ей поручат изобразить все, что нужно для
того, чтобы их начинание увенчалось успехом, ибо она прочла много рыцарских
романов и отлично знает, как изъясняются обиженные девицы, когда просят
помощи у странствующих рыцарей.
- В таком случае, - заметил священник, - нам остается только приняться
за дело. Судьба, несомненно, нам благоприятствует: столь неожиданно отворив
дверь, ведущую к вашему, сеньоры, спасению, она в то же время облегчила и
нашу задачу.
Тут Доротея достала из своего узла нарядное платье и прекрасной зеленой
ткани мантилью, а из ларца ожерелье и прочие драгоценности и, надев их на
себя, мгновенно превратилась в богатую и знатную сеньору. Все это, по ее
словам, и еще кое-какие вещи она взяла с собою на всякий случай, но до сих
пор такого случая не представлялось. Все пришли в восторг от превеликого ее
изящества, прелести и очарования и объявили, что дон Фернандо, верно, ничего
не понимает, коли пренебрег такою красавицей; однако ж всех более восхищен
был Санчо Панса - ему казалось (да так оно и было на самом деле), что за всю
свою жизнь не видел он столь обворожительного создания, а потому он в
сильном волнении спросил священника, кто сия прелестная сеньора и кого она в
этакой глуши разыскивает.
- Эта прелестная сеньора, брат Санчо, - отвечал священник, - является,
между прочим, прямою наследницею по мужской линии великого королевства
Микомиконского, а разыскивает она твоего господина, дабы обратиться к нему с
просьбою о заступлении и об отмщении за нанесенные ей неким злым великаном
обиду и оскорбление, слава же о столь добром рыцаре, каков твой господин,
идет по всей земле, и принцесса сия прибыла из Гвинеи, дабы его сыскать.
- Счастливые поиски и счастливая находка, - сказал на это Санчо Панса,
- особливо ежели на долю моего господина выпадет такая удача, что он убьет
эту гадину-великана, о котором ваша милость толкует, и тем самым отомстит за
обиду и оскорбление, а уж он непременно его убьет, если только с ним
встретится и если только это не привидение, потому супротив привидений моему
господину не устоять. Но, между прочим, сеньор лиценциат, вот об чем я хочу
попросить вашу милость: чтобы моему господину не припала охота стать
архиепископом, чего именно я и опасаюсь, посоветуйте ему, ваша милость, как
можно скорее жениться на этой принцессе, тогда уж его в сан архиепископа не
возведешь, и он без особого труда добьется императорской короны, а я - венца
своих желаний. Ведь я долго над этим думал и пришел к заключению, что не с
руки это мне - чтобы мой господин становился архиепископом, я для церкви
человек бесполезный: я женат, а хлопотать мне теперь о разводе, чтобы иметь
право получать какие-нибудь там церковные доходы, - потому как я, значит,
имею жену и детей, - это дело безнадежное. Стало быть, сеньор, вся штука в
том, чтобы мой господин поскорее женился на этой сеньоре, - я с ее милостью
еще незнаком, а потому и не величаю по имени.
- Ее зовут принцесса Микомикона, - отвечал священник, - ибо если
королевство ее называется Микомиконским, то ясно, что и ей надлежит
называться так же.
- Разумеется, - согласился Санчо. - Мне часто приходилось встречать
людей, которые производили свои имена и фамилии от той местности, где они
родились, - например, Педро де Алькала, Хуан де Убеда, Дьего де Вальядолид,
- наверно, и в Гвинее существует такой обычай, чтобы королевы назывались по
имени своих королевств.
- Наверно, - сказал священник, - а что касается женитьбы твоего
господина, то я сделаю все, что от меня зависит.
Слова эти столь же обрадовали Санчо, сколь поразило священника его
простодушие и то, как прочно засел у него в голове вздор, занимавший
воображение его господина, - ведь тот, конечно, был уверен, что сделается
императором.
Тем временем Доротея села на священникова мула, а цирюльник приладил
бороду из бычачьего хвоста, и они велели Санчо проводить их к Дон Кихоту,
предварительно наказав ему не говорить, что это лиценциат и цирюльник, ибо
вся, дескать, штука в том, чтобы Дон Кихот не узнал их, - от этого, мол,
зависит, быть ему императором или нет. Священник и Карденьо порешили не
сопровождать их: Карденьо - чтобы не напоминать Дон Кихоту о драке,
священник же - просто потому, что присутствие его было теперь уже лишним, и
вот те поехали вперед, а они не спеша двинулись за ними пешком. Священник не
преминул сделать Доротее наставление, как ей надлежит действовать, но та ему
на это сказала, что он может не беспокоиться: все, дескать, выйдет без
сучка, без задоринки, так, как того требуют и как это изображают рыцарские
романы. Всадники наши проехали три четверти мили, каквдругсреди
нагромождения скал глазам их представился Дон Кихот, уже одетый, но еще не
вооруженный, и как скоро Доротея увидела его и получила подтверждение от
Санчо, что это и есть Дон Кихот, то хлестнула своего иноходца, а следом за
нею поскакал брадатый брадобрей; когда же они приблизились к Дон Кихоту, то
слуга соскочил с мула и хотел было подхватить Доротею, но та, с чрезвычайной
легкостью спешившись, бросилась перед Дон Кихотом на колени; и хотя Дон
Кихот силился поднять ее, она, не вставая, возговорила так:
- Я не встану с колен, о доблестный и могучий рыцарь, до тех пор, пока
доброта и любезность ваши не явят мне милость, каковая вашей особе послужит
к чести и украшению, а самой неутешной и самой обиженной девице во всем
подлунном мире на пользу. И если доблесть мощной вашей длани равновелика
гласу вашей бессмертной славы, то ваш долгоказатьпокровительство
несчастной, пришедшей из далеких стран на огонь славного вашего имени
просить вас помочь ее горю.
- Я не отверзну уст своих, великолепная сеньора, - отвечал Дон Кихот, -
и не приклоню слуха к вашим мольбам до тех пор, пока вы не встанете.
- Я встану, сеньор, - возразила скорбящая девица, - не прежде, нежели
ваша любезность окажет мне просимую услугу.
- Я согласен вам ее оказать, - объявил Дон Кихот, - если только от
этого не будет вреда и ущерба моему королю, моей отчизне, а также той, кто
владеет ключами от сердца моего и свободы.
- Ни вреда, ни ущерба им от этого не будет, добрый мой сеньор, -
отвечала страждущая девица.
В это время Санчо Панса приблизился к своему господину и сказал ему на
ухо:
- Сеньор! Ваша милость смело может обещать сделать ей это одолжение,
потому убить какого-то там великанишку - это для вас пустяк, а просит об том
благороднаяпринцессаМикомикона, королева великого королевства
Микомиконского в Эфиопии.
- Кто бы она ни была, - возразил Дон Кихот, - я поступлю так, как я
обязан поступить и как мне велит моя совесть, в полном соответствии с данным
мною обетом.
И, обратясь к девице, молвил:
- Великая красота ваша да восстанет, - я согласен оказать просимую вами
услугу.
- Я прошу о том, - сказала девица, - чтобы ваша самоотверженность
последовала за мною немедля, предварительно обещав мне не искать никаких
других приключений и не исполнять ничьих просьб, пока не отомстит предателю,
который, поправ законы божеские и человеческие, захватил мое королевство.
- Повторяю: я исполню вашу просьбу, - объявил Дон Кихот, - а потому,
сеньора, вам сей же час надлежит сбросить с себя гнетущее бремя скорби и
вдохнуть новые силы и мужество в изнемогшую вашу надежду, ибо с помощью
божией и с помощью длани моей вам скоро будет возвращено королевство и вы
воссядете на древнем и великом престоле вашего государства - назло и
наперекор наглецам, осмелившимся его оспаривать. И - задело,ибо
промедление, как говорится, опаснее всего.
Беззащитная девица крайне настойчиво пыталась облобызать Дон Кихоту
руку, но он, будучи рыцарем в высшей степени учтивым и обходительным, этого
не допустил, - напротив, он с отменною учтивостью и обходительностью обнял и
поднял ее, а затем велел Санчо подтянуть на Росинанте подпругу и сию же
минуту подать доспехи. Санчо отвязал доспехи, висевшие, будто трофеи, на
дереве, и, подтянув подпругу, в одну минуту облек в них своего господина,
господин же его, облачившись в доспехи, молвил:
- Итак, господи благослови, двинемся на защиту этой знатной сеньоры.
Цирюльник все еще стоял на коленях, прилагая огромные усилия к тому,
чтобы не прыснуть, и придерживая рукою бороду, которой падение могло бы им
всем помешать осуществить благое их начинание; видя, однако ж, что услуга
уже обещана и что Дон Кихоту не терпится ее оказать, он встал и, другою
рукой поддерживая свою госпожу, вместе с Дон Кихотом помог ей сесть на мула;
вслед за тем Дон Кихот воссел на Росинанта, цирюльник тоже сел верхом, а
Санчо пошел пешком, и тут он, снова почувствовав, как ему недостает серого,
вспомнил об его пропаже; однако на сей раз он к этому отнесся легко, - он
утешал себя, что его господин уже на пути к тому, чтобы сделаться
императором, и вот-вот это сбудется: ведь он, разумеется, был уверен, что
Дон Кихот женится на этой принцессе и станет, по меньшей мере, королем
Микомиконским. Одно лишь огорчало его - то, что королевство это находится в
стране негров и что люди, коих определят к нему в вассалы, будут чернокожие;
впрочем, воображение его тут же указало ему недурной выход, и он подумал:
"Ну и что ж такого, что вассалами моими будут негры? {1} Погрузить на
корабли, привезти в Испанию, продать их тут, получить за них наличными,
купить на эти денежки титул или должность - и вся недолга, а там доживай
себе беспечально свой век! Будьте спокойны, мы не прозеваем, у нас хватит
сметки и смекалки обстряпать это дельце и мигом продать тридцать или там
десять тысяч вассалов. Ей-богу, я их живо спущу, всех гуртом или уж как там
придется, но только продам-то я черных, а вернутся они ко мне серебряными да
золотыми. Нет, я не такой дурак, как вы думаете!" И так все это его занимало
и радовало, что он забывал о неудобстве пешего хождения.
Карденьо и священник наблюдали за всем этим из-за кустов и никак не
могли найти предлог, чтобы к ним присоединиться; наконец священник, будучи
великим выдумщиком, сообразил, как им достигнуть желаемого, а именно: вынул
из находившегося при нем футляра ножницы и в одну секунду отрезал Карденьо
бороду, надел на него серую свою накидку и черный плащ, а сам остался в
одном камзоле и штанах; и Карденьо мгновенно стал совсем другим, так что,
погляди он в зеркало, он и сам бы себя не узнал. Пока они переодевались, те
уже проехали вперед, но им не составило труда первыми выйти на дорогу, ибо
заросли и топи не позволяли конным продвигаться так же быстро, как пешим.
Словом, они выбрались из ущелья на равнину, и как скоро Дон Кихот со своими
спутниками оттуда выбрался, тосвященниксталпристальновнего
всматриваться, знаками давая понять, что узнает его, и лишь много спустя, с
распростертыми объятиями бросившись к нему, воскликнул:
- Здравствуйте, зерцало рыцарства, добрый мой земляк ДонКихот
Ламанчский, верх и предел благородства, прибежище и оплот обездоленных, цвет
странствующих рыцарей!
Говоря это, он сжимал в объятиях колено левой ноги Дон Кихота, а тот,
ошеломленный речами и движениями этого человека, внимательно на него
поглядел и, узнав, словно обомлел при виде его и напряг усилия, чтобы
спешиться, однако ж священник этого не допустил, и тогда Дон Кихот сказал:
- Позвольте, ваша милость, сеньор лиценциат! Мне не подобает ехать на
коне, в то время как столь высокочтимая особа идет пешком.
- Я этого ни в коем случае не допущу, - сказал священник, - вашему
величию подобает оставаться на коне, ибо, оставаясь на коне, вы наконец
совершите такие ратные подвиги, каких еще не видел наш век, мне же,
недостойному священнослужителю, надлежит взобраться на круп одного из этих
мулов, принадлежащих этим сеньорам,чтовместесвашеюмилостью
путешествуют, - если только они ничего не имеют против, - и я еще воображу,
что подо мною конь Пегас или же зебра, на которой разъезжал славный мавр
Мусарак, тот, что и доныне покоится, заколдованный, в недрах великого холма
Соломонова {2} близ великого Комплута.
- Этого я не предусмотрел, сеньор лиценциат, - заметил Дон Кихот, - но
я уверен, что сеньора принцесса из любви ко мне будет так любезна, что велит
своему слуге уступить вашей милости седло, а он может устроиться на крупе
своего мула, если только тот выдержит.
- По-моему, выдержит, - сказала принцесса, - я же уверена в том, что
мой слуга в приказаниях не нуждается: он у меня такой обходительный,
предупредительный и ни за что не допустит, чтобы духовная особа шла пешком,
когда она может ехать.
- Совершенная правда, - подтвердил цирюльник.
Он мигом спешился и уступил место священнику, и тот, не заставив себя
долго упрашивать, сел в седло, однако ж, на беду, то был наемный мул, а
сказать "наемный" - это все равно, что сказать "скверный", и когда цирюльник
стал взбираться к нему на круп, он приподнял задние ноги и дважды взбрыкнул
ими, так что, попади он маэсе Николасу в грудь или же в голову, тот, уж
верно, послал бы к черту свою поездку за Дон Кихотом. Как бы то ни было,
цирюльник от испуга свалился, и когда он падал, ему уже было не до бороды, а
потому она у него тотчас же отвалилась; и тут он, видя, что остался без
бороды, не нашел ничего лучшего, как закрыть лицо руками и крикнуть, что у
него выбиты зубы. Дон Кихот же, заметив, что на почтительном расстоянии от
потерпевшего крушение слуги валяется пук бороды без челюстей и без крови,
воскликнул:
- Свят, свят, свят, это еще что за чудо! Так аккуратно вырвать бороду и
швырнуть ее наземь можно только нарочно!
Священник, видя, что его затее грозит опасность быть разоблаченной,
подскочил к бороде и бросился с нею к маэсе Николасу, все еще распростертому
на земле и кричавшему накрик, а затем, не долго думая, положил его голову
себе на грудь, приставил бороду и начал что-то бормотать, предварительно
пояснив, что это особая молитва от выпадения бороды и что в чудодейственной
ее силе они не замедлят удостовериться; приставив же ему бороду, он отошел,
и стал наш слуга, как прежде, здрав и брадат, что привело Дон Кихота в
крайнее изумление, и он попросил священника на досуге научить его этой
молитве, ибо он, дескать, думает, что действие ее сводится не только к
приращиванию бород, - ведь на месте вырванной бороды должны оставаться раны
и струпья, и коли молитва все это заживляет, то ясно, что она помогает не
только при выпадении бороды.
- Справедливо, - сказал священник и обещал научить его этой молитве при
первом удобном случае.
Порешили они на том, что теперь сядет на мула только священник и что он
и еще двое будут меняться - и так до самого постоялого двора, до которого
отсюда две мили. Когда же трое сели верхами, то есть Дон Кихот, принцесса и
священник, а трое пошли пешком, то есть Карденьо, цирюльник и Санчо Панса,
Дон Кихот обратился к девице:
- Ваше величие, госпожа моя! Ведите меня, куда вам будет угодно.
Но, прежде чем она успела ответить, заговорил лиценциат:
- В какое королевство нас поведет ваша светлость? Уж не в Микомиконское
ли? Вернее всего, что туда, или я ничего не смыслю в королевствах.
Доротея была с ним в заговоре, а потому она живо смекнула, что должно
отвечать утвердительно, и сказала Дон Кихоту:
- Да, сеньор, путь мой лежит к этому королевству.
- А коли так, - подхватил священник, - то мы проедем через мое село,
оттуда ваша милость направит путь в Картахену, и там вы с божьей помощью
сядете на корабль. И если ветер будет попутный, а море спокойно и безбурно,
то лет через девять вы очутитесь в виду великого озера Писписийского, то
бишь Меотийского {3}, а уж оттуда немногим более ста дней пути до вашего
королевства.
- Вы ошибаетесь, государь мой, - возразила принцесса, - не прошло и
двух лет, как я выехала оттуда, и даю вам слово, что погода все время стояла
скверная, и все же я увидела того, к кому я так стремилась, а именно сеньора
Дон Кихота Ламанчского, молва о котором достигла моего слуха, едва лишь я
ступила на берег Испании, и подвигнула меня разыскать его, дабы поручить
себя его благородству и доверить правое мое дело доблести непобедимой его
длани.
- Довольно! Не расточайте мне более похвал, - прервал ее Дон Кихот, -
мне претит всякого рода ласкательство, и хотя бы этоинебыло
ласкательством, а все же мой целомудренный слух оскорбляют подобные речи.
Одно могу сказать вам, госпожа моя: какова бы ни была моя доблесть, раз что
она у меня так или иначе есть, я обязан служить вам, не щадя собственной
жизни. Но всему свой черед, а теперь я попрошу вас, сеньор лиценциат,
объяснить мне, как вы очутились в этих краях, один, налегке и без слуг, -
право, мне это странно.
- На это я отвечу вам кратко, - отвечал священник. - Да будет известно
вашей милости, сеньор Дон Кихот, что я и маэсе Николас, наш общий друг и наш
общий цирюльник, держали путь в Севилью за деньгами, которые мне прислал мой
родственник, назад тому много лет переселившийся в Америку, и деньгами
немалыми: шестьдесят тысяч полновесных песо {4} - это вам не кот наплакал. И
вот, когда мы вчера здесь проезжали, на нас напали разбойники и отняли все,
даже бороды. И так они нас обчистили, что цирюльнику пришлось надеть бороду
накладную, а вот этого юношу, - примолвил он, указав на Карденьо, - и вовсе
пустили, можно сказать, голеньким. Но это еще не все: местные жители говорят
в один голос, что ограбили нас каторжники, которых якобы освободил, и чуть
ли не на этом самом месте, некий человек, столь дерзкий, что, невзирая на
комиссара и стражу, он отпустил их на все четыре стороны. И, разумеется, это
какой-нибудь сумасшедший или такой же отпетый негодяй, как и они, вообще
человек, у которого ни стыда, ни совести: ведь он пустил волка на овец, лису
на кур, муху на мед. Видно, задумал он обойти правосудие и встать мятежом на
короля, природного своего господина, коли нарушил мудрые его распоряжения.
Видно, говорю, задумал он лишить галеры гребцов и всполошить Святое
братство, которое уже много лет назад почило от дел своих. Словом, за
таковой поступок и душе его не миновать гибели, да и телу придется несладко.
Санчо успел рассказать священнику и цирюльнику о приключениис
каторжниками, окончившемся к вящей славе его господина, и священник для того
теперь об этом распространялся, чтобы посмотреть, как будет вести себя Дон
Кихот, а Дон Кихот менялся в лице при каждом его слове, но все не решался
сознаться, что он, а не кто-нибудь другой, освободил теплую эту компанию.
- Так вот кто нас ограбил, - заключил священник. - Ты же, господи, по
милосердию своему, прости того, кто отвел от них должную кару.
1 Ну и что ж такого, что вассалами моими будут негры? - Торговля
африканскими неграми, которых отправляли затем в Новый Свет, была широко
распространена в Испании в XVI-XVII вв.
2 Холм Соломонов - холм Сулема, расположенный к юго-западу от Алькала
де Энарес, отождествленного здесь с Комплутом (латинское название Алькала,
упоминаемое у Птолемея).
3 Озеро Меотийское - старинное название Азовского моря.
4 Песо - в Южной и Центральной Америке (XVI-XVII вв.) за недостатком
денег употреблялись слитки драгоценных металлов определенного веса (песо
по-испански означает вес). Песо равнялось унции серебраиливосьми
серебряным реалам.
ГЛАВА XXX,
повествующая о находчивости прелестной Доротеи и, еще кое о чем, весьма
приятном и увлекательном
Не успел священник договорить, как вмешался Санчо:
- По чести, сеньор лиценциат, подвиг этот совершил мой господин, а ведь
я его упреждал и внушал ему, чтоб он подумал о том, что делает, и что грешно
выпускать их на свободу, ибо угоняют их туда как отъявленных негодяев.
- Глупец! - сказал ему на это Дон Кихот. - В обязанности странствующих
рыцарей не входит дознаваться, за что таким образом угоняют и так мучают тех
оскорбленных, закованных в цепи и утесняемых, которые встречаются им на
пути, - за их преступления или же за их благодеяния. Дело странствующих
рыцарей помогать обездоленным, принимая в соображение их страдания, а не их
мерзости. Мне попались целые четки, целая низка несчастных и изнывающих
людей, и я поступил согласно данному мною обету, а там пусть нас рассудит
бог. И я утверждаю, что кому это не нравится, - разумеется, я делаю
исключение для священного сана сеньора лиценциата и его высокочтимой особы,
- тот ничего не понимает в рыцарстве и лжет, как последний смерд и негодяй.
И я ему это докажу с помощью моего меча так, как если бы этот меч лежал
предо мной.
С последним словом он привстал на стременах и надвинул на лоб шишак,
цирюльничий же таз, который он принимал за шлем Мамбрина, до времени, пока
не будут исправлены нанесенные ему каторжниками повреждения, висел у него на
передней луке седла.
Доротея знала, что у Дон Кихота зашел ум за разум и что все, за
исключением Санчо Пансы, над ним потешаются, а потому, будучи девицею
находчивой и весьма остроумной, она не пожелала отстать от других и, видя,
что Дон Кихот гневается, обратилась к нему с такими словами:
- Сеньор рыцарь! Помыслите о той услуге, которую вы обещали мне
оказать, а также о том, что согласно данному обещанию вы не имеете права
участвовать в других приключениях, хотя бы участие ваше было крайне
необходимо. Смените же гнев на милость: ведь если бы сеньор лиценциат знал,
что каторжники освобождены необоримою вашею дланью, он трижды прошил бы себе
рот и трижды прикусил язык, прежде чем вымолвить слово, которое вам не
придется по нраву.
- Клянусь, - подтвердил священник. - Я бы еще и ус себе вырвал.
- Я замолчу, госпожа моя, - сказал Дон Кихот, - и подавлю праведную
злобу, поднявшуюся в моей душе, и пребуду тих и миролюбив, пока не исполню
своего обещания. Но если только вам это не тяжело, в награду за благие мои
намерения я прошу вас поведать мне, о чем вы горюете, сколь многочисленны,
кто такие и каковы те люди, против кого мне надлежит обратить праведную,
достойную и беспощадную месть.
- Я охотно исполню вашу просьбу, - молвила Доротея, - если только вам
не наскучит рассказ о горестях и невзгодах.
- Не наскучит, госпожа моя, - сказал Дон Кихот.
Доротея же на это сказала:
- Коли так, то я прошу вашего, сеньоры, внимания.
Только успела она это вымолвить, Карденьо и цирюльник, снедаемые
желанием узнать, какую историю сочинит находчивая Доротея, приблизились к
ней, а за ними Санчо, который, подобно своему господину, принимал ее не за
то, что она представляла собою в действительности. Она же, устроившись
поудобнее в седле, откашлявшись и прочее, с великою приятностью начала так:
- Прежде всего да будет вам известно, государи мои, что зовут меня...
И тут она запнулась, оттого что забыла, какое имя дал ей священник. Но
тот, смекнув, что именно явилось камнем преткновения, поспешил на выручку и
сказал:
- Не удивительно, госпожа моя, что ваше величие смущается и испытывает
затруднения, повествуя о своих напастях. Такое уж у напастей свойство -
отнимать память у тех, кого они преследуют, так что люди даже собственные
имена свои забывают, как это случилось с вашей светлостью, ибо вы забыли,
что зовут вас принцесса Микомикона и что вы законная наследница великого
королевства Микомиконского. Ну, а теперь, после этого напоминания, ваше
величие без труда сможет восстановить в скорбной своей памяти все, что вы
желаете нам рассказать.
- То правда, - заметила девица, - и я думаю, что больше мне уже не
нужно будет напоминать и правдивую мою историю я благополучно доведу до
конца. История же моя такова. Отец мой, король Тинакрий Мудрый, как его
называют, был весьма искушен в искусстве, магией именуемом, и вот благодаря
своим познаниям постигнул он, что мать моя, королева Харамилья, умрет раньше
него и что не в долгом времени суждено и ему перейти в мир иной, мне же -
круглою остаться сиротою. Все это, однако ж, не так его удручало, как
волновало его то, что почти рядом с нашим королевством чудовищный великан,
про которого он слышал от верных людей, правит одним большим островом, а
зовут его Пандафиланд Мрачноокий: всем известно, что хотя глаза у него в
порядке и на месте, однако ж он все поглядывает вбок, точно косой, и делает
он это умышленно, дабы повергать в страх и трепет тех, кто на него взирает,
- ну, словом, отец мой узнал, что этот великан, проведав о моем сиротстве,
двинет несметную рать на мое королевство и захватит его, так что у меня не
останется и малой деревушки, где бы я могла приклонить голову. Со всем тем
отец мой утверждал, что бедствие это и разорение можно предотвратить, если
только я пожелаю выйти за великана замуж, но что, по крайнему его разумению,
я ни при каких обстоятельствах на столь неравный брак не решусь, и он был
совершенно прав, ибо у меня и в мыслях никогда не было выходить замуж за
великана - ни за этого, ни за другого, ни за самого что ни на есть огромного
и непомерного. И завещал мне отец, чтобы после его смерти, когда Пандафиланд
вторгнется в мое королевство, я не вздумала обороняться, ибо это значит
обречь себя на гибель, но добровольно покинула пределы королевства, если
только я желаю уберечь от смерти и полного уничтожения добрых моих и верных
вассалов, ибо с таким дьявольски сильным великаном мне все равно-де не
совладать, и чтобы без дальних размышлений с кем-нибудь из моих приближенных
отправилась в Испанию, где я и обрету наконец избавление от всех зол, как
скоро обрету некоего странствующего рыцаря, чья слава к тому времени пройдет
по всему этому королевству, а зовут его, если память мне не изменяет, не то
Дон Колоброд, не то Дон Сумасброд.
- Наверно, он сказал - Дон Кихот, сеньора, - поправил ее Санчо Панса, -
или, иначе, Рыцарь Печального Образа.
- Твоя правда, - молвила Доротея. - Еще он сказал, что рыцарь тот
ростом высок, лицом худощав и что у него с правой стороны пониже левого
плеча или где-то поблизости темная родинка с волосками вроде щетины.
Услышав это, Дон Кихот сказал своему оруженосцу:
- Санчо! Поди-ка сюда, сынок, помоги мне раздеться, - я желаю
удостовериться, точно ли я тот самый рыцарь, о котором пророчествовал мудрый
король.
- Зачем же вашей милости раздеваться? - спросила Доротея.
- Хочу посмотреть, есть ли у меня родинка, о которой говорил ваш отец,
- отвечал Дон Кихот.
- Раздеваться не к чему, - заметил Санчо, - я знаю, что у вашей милости
точно такая родинка посередине спины, и это признак силы.
- Этого довольно, - сказала Доротея. - Друзьям не пристало обращать
внимание на мелочи, и на плече родинка или же на спине - это не имеет
значения, важно, что она есть, где бы она ни была: ведь тело везде
одинаково. И, разумеется, добрый мой отец оказался прав, и я поступила как
должно, обратившись к сеньору Дон Кихоту, а ведь он и есть тот самый, о ком
мне толковал отец, ибо черты лица у этого рыцаря точь-в-точь такие, как о
том гласит молва не только в Испании, но и во всей Ламанче: ведь не успела я
высадиться в Осуне, как до меня уже дошла весть о неисчислимых его подвигах,
и тут сердце мне подсказало, что он и есть тот самый, кого я разыскиваю.
- Каким же образом ваша милость высадилась в Осуне, коль скоро это не
морская гавань? - спросил Дон Кихот.
Однако ж, прежде чем Доротея успела что-нибудь ответить, взял слово
священник и сказал:
- Сеньора принцесса, видимо, хочет сказать, что, высадившись в Малаге,
она впервые услышала о вашей милости в Осуне.
- Я это и хотела сказать, - подтвердила Доротея.
- Вот так будет понятно, - сказал священник, - продолжайте же, ваше
величество.
- Продолжение будет состоять лишь в том, - сказала Доротея, - что
счастье мне наконец улыбнулось, и я разыскала сеньора Дон Кихота, и теперь я
уже могу считать себя королевой и правительницей всего моего королевства,
ибо он был настолько великодушен и любезен, что обещал оказать мне услугу и
отправиться вместе со мной, куда я его поведу, - поведу же я его прямо к
Пандафиланду Мрачноокому, дабы он убил его и возвратил мне то, что
Пандафиланд столь беззаконно у меня отнял. И все это должно совершиться как
по писаному, ибо так предсказал добрый мой отец Тинакрий Мудрый, который к
этому еще прибавил и записал не то халдейскими, не то греческими буквами, -
я их так и не разобрала, - что если этот предвозвещенный мне рыцарь,
обезглавив великана, пожелает вступить со мною в брак, то я немедля и без
всяких разговоров должна стать законною его супругой и передать ему власть
над моим королевством, а равно и над моею особою.
- Как тебе это нравится, друг Санчо? - обратился тут Дон Кихот к своему
оруженосцу. - Видишь, как обстоит дело? А что я тебе говорил? Вот у нас уже
и королевство и королева - хоть сейчас бери бразды правления и женись.
- Клянусь, что это похоже на правду, - воскликнул Санчо, - и какой же
распросукин сын после этого не свернет шею господину Нискладуниладу и не
женится! А ведь королева-то, ей-ей, недурна! Такие блошки хоть бы и для моей
постели.
С этими словами он вне себя от восторга дважды подпрыгнул, а затем
схватил мула Доротеи под уздцы и, остановив его, бросился перед ней на
колени и попросил дозволения поцеловать ей руки в знак того, что он признает
ее своею королевою и госпожою. Ну кого бы, право, не насмешило безумие
господина и простодушие слуги? Доротея между тем дала ему поцеловать руки и
обещала сделать его вельможей в своем королевстве, как скоро небо явит ей
милость и она снова будет им владеть и править. Санчо в таких выражениях
стал изъявлять ей свою благодарность, что все опять засмеялись.
- Такова, сеньоры, моя история, - продолжала Доротея. - Мне остается
лишь добавить, что из всей свиты, которую я вывезла из моего королевства,
уцелел один этот бородатый слуга, а все остальные потонули во время ужасной
бури, застигшей нас в виду гавани, мы же с ним чудом добрались на двух
досках до берега, да и вся моя жизнь, как вы, верно, заметили, есть сплошное
чудо и тайна. Если же я позволила себе что-нибудь лишнее или неуместное, то
не вините в этом меня и вспомните, что сказал в начале моей повести сеньор
лиценциат, а именно, что бесконечные и необычайные испытания отнимают память
у того, кому они посылаются.
- Только не у меня, о благородная и доблестная сеньора, как бы
многочисленны, тяжки и чрезвычайны ни были те испытания, которые пошлет мне
судьба, пока я буду служить вам! - воскликнул Дон Кихот. - И я вновь
подтверждаю свое обещание и клянусь, что пойду за вами хоть на край света,
дабы переведаться с лютым вашим врагом, коему я надеюсь с помощью божией и с
помощью моей длани снести буйную голову лезвием этого... к сожалению, не
могу сказать - "этого доброго меча", ибо Хинес де Пасамонте у меня его
похитил.
Последние слова он проговорил сквозь зубы, а затем продолжал:
- А как скоро я его обезглавлю и введу вас в мирное владение
государством вашим, то вы будете вольны располагать собою по своему
благоусмотрению, ибо память моя поглощена, воля пленена, и я потерял
рассудок из-за той... далее умолкаю,- словом, я и помыслить не могу о
женитьбе на ком бы то ни было, хотя бы даже на птице Феникс.
Слова Дон Кихота о том, что он не хочет жениться, так не понравились
Санчо, что он возвысил голос и весьма сердито заговорил:
- Клянусь вам, ручаюсь вам, ваша милость, сеньор Дон Кихот, что у вас
не все дома, потому как же можно колебаться, когда речь идет о женитьбе на
столь благородной принцессе? Или вы думаете, что такие удачи, как сегодня,
на полу валяются? Или, по-вашему, госпожа моя Дульсинея красивее? Конечно,
нет, эта вдвое краше, я готов поклясться, что Дульсинея ей в подметки не
годится. Ежели ваша милость будет ловить в небе журавля, то черта с два я
буду графом. Да ну женитесь вы, женитесь, прах вас побери, и не упускайте
королевства, которое само плывет вам в руки, становитесь королем и делайте
меня маркизом или же наместником, иначе пускай все летит к черту!
Дон Кихот не мог допустить, чтобы при нем поносили сеньору Дульсинею, а
потому взмахнул копьецом и, не говоря худого слова, два раза подряд так
огрел Санчо, что тот полетел вверх тормашками, и если бы Доротея его не
усовестила, он, уж верно, вытряс бы из Санчо душу.
- Вы думаете, мерзкий грубиян, - немного спустя заговорил он, - что вы
всегда так же нагло будете себя со мною держать и все на свете путать, а я
буду вас миловать? Так нет же, окаянный мерзавец, ибо вы, точно, мерзавец,
коли язык ваш коснулся несравненной Дульсинеи. Да знаете ли вы, пентюх,
чурбан, лоботряс, что если б она не вливала силы в мою десницу, то я не убил
бы и блохи? А ну говорите, насмешник с языком змеи: кто, по-вашему, завоевал
это королевство, отсек голову великану и сделал вас маркизом (ведь я
полагаю, что все это уже состоялось, что это, как говорится, решено и
подписано), - кто, как не доблесть Дульсинеи, избравшей мою длань своим
орудием? Она сражается во мне и побеждает мною, а я живу и дышу ею, и ей
обязан я жизнью и всем моим бытием. О подлец, негодяй, как же вы
неблагодарны! Вас вознесли из праха и сопричислили к титулованной знати, а
вы благодетельнице своей платите злословием!
Санчо был избит отнюдь не до бесчувствия, а потому слышал все, что
говорил его господин; довольно легко став на ноги, он спрятался за иноходца
Доротеи и оттуда обратился к Дон Кихоту:
- Скажите мне, сеньор: положим, ваша милость порешила не жениться на
этой знатной принцессе, но тогда, стало быть, вы не получите королевства, а
коли так, то каких же мне ожидать от вас милостей? Вот я чего боюсь. Во что
бы то ни стало женитесь на этой королеве, тем паче, она нам прямо с неба
свалилась, а потом можно будет вернуться к сеньоре Дульсинее, - ведь, уж
верно, были на свете такие короли, которые жили с полюбовницами. А что
касается красоты, то уж тут мое дело сторона, - по чести, коли на то пошло,
мне обе нравятся, хотя, впрочем, сеньору Дульсинею я отродясь не видел.
- Как так не видел, кощунствующий еретик? - вскричал Дон Кихот. - Да
ведь ты только что привез мне от нее привет?
- Я хотел сказать, что мне не удалось во всех подробностях рассмотреть
на свободе ее красоту и каждую из ее прелестей особо, - отвечал Санчо, - но
ежели оценить ее на глазок, то она недурна собой.
- Вот теперь я тебя прощаю, - сказал Дон Кихот, - и ты также не помни
зла, ибо в первых движениях чувства люди не вольны.
- Уж я вижу, - заметил Санчо. - А у меня первое движение - поговорить,
и никак я не могу удержаться, чтобы хоть раз не высказать того, что вертится
на языке.
- Все же, Санчо, - сказал Дон Кихот, - думай о том, что ты говоришь, а
то ведь повадился кувшин по воду ходить... ты меня понимаешь.
- Ну что ж, - возразил Санчо, - на небе есть бог, никакие козни от него
не укроются, и он рассудит, что хуже: дурно ли говорить, как я, или же дурно
поступать, как ваша милость.
- Полно, полно, - вмешалась Доротея, - беги, Санчо, поцелуй своему
господину руку, попроси у него прощения, впредь будь осторожнее в похвалах и
порицаниях, не говори дурно о сеньоре Тобосе, которую я не имею чести знать,
хотя и готова к ее услугам, и уповай на бога, а уж владения у тебя
непременно будут, и заживешь ты по-княжески.
Санчо, понурив голову, подошел к своему господину и попросил пожаловать
руку, и тот величественно ее пожаловал; когда же Санчо поцеловал руку, Дон
Кихот благословил его и велел следовать за ним, - ему надобно-де расспросить
его и потолковать с ним о весьма важных вещах. Санчо так и сделал, и,
проехав вперед, Дон Кихот обратился к нему с такими словами:
- С тех пор как ты возвратился, у меня не было времени и случая
подробно расспросить тебя ни о посольстве, с коим ты выехал, ни об ответе,
который тебе надлежало привезти, но теперь, когда по милости судьбы у нас
есть для этого и время и место, ты не вправе лишать меня счастья услышать
добрые вести.
- Спрашивайте о чем угодно, ваша милость, - сказал Санчо, - я
откликнусь на все так же точно, как мне тут аукнули. Но только я вас умоляю,
государь мой: не будьте вы впредь столь мстительны.
- Что ты хочешь этим сказать, Санчо? - спросил Дон Кихот.
- Я хочу сказать, - отвечал Санчо, - что стукнули вы меня больше из-за
того, что недавно черт нас дернул поссориться, чем за мои слова о сеньоре
Дульсинее: ведь я ее люблю и чту, как святыню, - хотя, впрочем, насчет
святости там слабовато, - единственно потому, что она - утеха вашей милости.
- Сделай одолжение, Санчо, не начинай ты опять сначала, - сказал Дон
Кихот, - мне это надоело. Ведь я тебя только что простил, а ты сам знаешь,
что говорят в таких случаях: "За новый грех - новое покаяние".
Но тут они увидели, что навстречу им едет какой-то человек верхом на
осле, и когда он подъехал ближе, им показалось, что это цыган; однако стоило
Санчо Пансе, который при виде каждого осла становился сам не свой,
вглядеться в этого человека, и он тотчас же догадался, что это Хинес де
Пасамонте, и по одной этойцыганскойшерстинкераспозналовчинку
собственного своего осла, и распознал безошибочно, ибо Пасамонте, точно,
ехал верхом на его сером; должно заметить, что упомянутый Пасамонте, дабы не
быть узнанным и дабы продать осла, оделся так, как одеваются цыгане, на
языке которых, а равно и на многих других языках, он изъяснялся не хуже, чем
на своем родном. Санчо увидел его и узнал, а увидев и узнав, тотчас же
завопил истошным голосом:
- Эй, вор Хинесильо! Отдай мне мое добро, отпусти мою душу на покаяние,
не лишай меня покоя, оставь моего осла, верни мне мою усладу! Пошел прочь,
сука, сгинь, разбойник, не смей трогать чужого!
Собственно, в таком количестве поносных слов не было необходимости, ибо
при первом же из них Хинес соскочил с осла и, сразу перейдя на крупную рысь,
мгновенно исчез и скрылся с глаз. Санчо подбежал к серому и, обняв его,
молвил:
- Ну как ты без меня поживал, сокровище мое, красавец мой, дружочек мой
серенький?
И при этом он целовал и ласкал его, как человека. Осел помалкивал, - он
принимал поцелуи и ласки Санчо, но в ответ не произносил ни слова.
Приблизились остальные и поздравили Санчо с возвращением серого, а Дон
Кихот, который был особенно рад за своего оруженосца, объявил, что не
отменяет приказа касательно трех ослят. Санчо поблагодарил его.
В то время как Дон Кихот и Санчо между собою беседовали, священник,
обратившись к Доротее, отметил изрядное ее искусство, проявившееся как в
самом рассказе, так и в его краткости и сходстве с теми, что встречаются в
рыцарских романах. Доротея ему на это сказала, что она увлекалась рыцарскими
романами, но что она не имеет понятия, где находятся разные провинции и
морские гавани, и оттого сказала наобум, что высадилась в Осуне.
- Я так и понял, - сказал священник, - и поспешил вмешаться, после чего
все уладилось. Но разве не странно, что незадачливый этот идальго так легко
верит всяким басням и небылицам единственно потому, что их слог и лад
напоминают вздорные его романы?
- Так, так, - сказал Карденьо, - это в самом деле нечто необычайное и
неслыханное, и я не думаю, чтобы нашелся столь глубокий ум, который,
задавшись целью придумать и сочинить что-нибудь вроде этого, добился бы
успеха.
- Но ведь тут еще вот какое обстоятельство, - заметил священник. -
Добрый этот идальго говорит глупости, только если речь заходит о пункте его
помешательства, но когда с ним заговорят о чем-нибудь другом, он рассуждает
в высшей степени здраво и выказывает ум во всех отношениях светлый и ясный,
так что всякий, кто не затронет этой его рыцарщины, признает его за человека
большого ума.
В то время как они вели этот разговор, Дон Кихот, продолжая разговор с
Санчо, молвил:
- Итак, друг Панса, раздоры наши - побоку, и ты мне, не помня ни зла,
ни обиды, скажи: где, как и когда видел ты Дульсинею? Чем она была занята?
Что ты ей сказал? Что она тебе ответила? Какое у нее было лицо, когда она
читала мое послание? Кто тебе его переписал? Словом, поведай мне все, что,
по-твоему, заслуживает в сем случае упоминания, вопроса и ответа, - поведай,
ничего не прибавляя и не присочиняя ради того, чтобы доставить мне
удовольствие, а главное, ничего не пропуская, иначе ты лишишь меня такового.
- Сеньор! - возразил Санчо. - Сказать по совести, никто мне ничего не
переписывал, потому никакого письма я с собою не брал.
- То правда, - заметил Дон Кихот, - записную книжку я обнаружил у себя
спустя два дня после твоего отъезда, и это меня весьма огорчило, ибо я не
знал, что ты будешь делать, когда увидишь, что письма нет, и я все думал,
что ты воротишься, как скоро заметишь свою оплошность.
- Так бы оно и было, - возразил Санчо, - если б я не запомнил его
наизусть, когда ваша милость мне его читала, так что я пересказал его
псаломщику, и тот здорово, слово в слово, мне его записал, да еще прибавил,
что хоть и много приходилось ему читать посланий об отлучении, но такого
прекрасного послания он за всю свою жизнь не видел и не читал.
- И ты все еще помнишь его, Санчо? - спросил Дон Кихот.
- Нет, сеньор, - отвечал Санчо, - я его пересказал, а потом вижу, что
оно мне больше не понадобится, - ну и стал забывать, я только и помню, что
безотказная, то бишь бесстрастная сеньора, и потом в конце: Ваш до гроба
Рыцарь Печального Образа. А в середину я вставил штук триста всяких там
"душ", "жизней" да "очей моих".
ГЛАВА XXXI
О любопытной беседе, которую вели между собою Дон Кихот и его
оруженосец Санчо Панса, равно как и о других происшествиях
- Пока что я доволен, - сказал Дон Кихот, - продолжай. Вот ты пришел, -
чем в это время была занята царица красоты? Вернее всего, низала жемчуг или
же золотыми нитками вышивала девиз для преданного ей рыцаря?
- Никак нет, - отвечал Санчо, - она просеивала зерно у себя во дворе.
- Так вот знай же, - сказал Дон Кихот, - что зерна, к коим прикасались
ее руки, превращались в жемчужины. А ты не обратил внимания, друг мой, какое
это было зерно? Верно, самой лучшей пшеницы?
- Ан нет, самой что ни на есть дешевой, - отвечал Санчо.
- Ну так я тебя уверяю, - сказал Дон Кихот, - что из зерна, просеянного
ее руками, вне всякого сомнения получается наичистейший белый хлеб. Но
продолжай. Когда ты вручил ей мое послание, поцеловала ли она его? Возложила
ли себе на главу? Совершила ли приличествующие моему письму церемонии, -
словом, что она сделала?
- Когда я передавал ей письмо, - отвечал Санчо, - она с увлечением
трясла решето, в коем было изрядное количество пшеницы, и сказала мне:
"Положи-ка, милый человек, письмо на мешок, - пока всего не просею, я его
читать не стану".
- О мудрая сеньора! - воскликнул Дон Кихот. - Уж верно, это она для
того, чтобы прочитать на досуге и получить полное удовольствие. Дальше,
Санчо. А пока она занималась своим делом, какие вела она с тобою речи?
Спрашивала ли обо мне? И что ты ей ответил? Да ну же, рассказывай все, как
было, капли не оставляй на дне чернильницы!
- Она меня ни о чем не спрашивала, - отвечал Санчо, - но я ей все
рассказал: так, мол, и так, мой господин, чтобы угодить вам, забрался в
горы, ровно дикарь, и, голый до пояса, кается: спит на земле, во время
трапезы обходится без скатерти, бороды не чешет, плачет и клянет судьбу.
- Насчет того, что я кляну судьбу, это ты неудачно выразился, - заметил
Дон Кихот. - Напротив, я ее благословляю и буду благословлять всю жизнь за
то, что я оказался достойным полюбить столь высокую особу, какова Дульсинея
Тобосская.
- Она высокая, - сказал Санчо, - вершка на три с лишком выше меня
будет, клянусь честью.
- Как так, Санчо? - спросил Дон Кихот. - Разве ты с ней мерился?
- Вот как я мерился,- отвечал Санчо, - я вызвался помочь ей взвалить на
осла мешок с зерном и стал с нею рядом, - тут-то я и заметил, что она выше
меня на добрую пядь.
- И кто посмеет утверждать против очевидности, - воскликнул Дон Кихот,
- что высокому ее росту не соответствует и не украшает ее бездна душевных
красот? Но ты, уж верно, не станешь отрицать, Санчо, одну вещь: когда ты
подошел к ней вплотную, не почувствовал ли ты некий упоительный аромат,
некое благоухание, нечто необычайно приятное, для чего я не могу подобрать
подходящего выражения? Словом, что от нее пахнет, как в лучшей из модных
лавок?
- На это я могу только сказать, что я вроде как мужской душок
почувствовал, - отвечал Санчо, - должно полагать, она много двигалась, ну и
вспотела, и от нее попахивало кислятиной.
- Полно врать, - возразил Дон Кихот, - у тебя, наверно, был насморк,
или же ты почувствовал свой собственный запах. Я же знаю, как благоухает эта
роза без шипов, эта полевая лилия, этот раствор амбры.
- Все может быть, - согласился Санчо, - от меня часто исходит тот самый
дух, который, как мне показалось, шел тогда от ее милости сеньоры Дульсинеи.
И тут ничего удивительного нет: ведь мы с ней из одного теста.
- Итак, - продолжал Дон Кихот, - она уже просеяла зерно и отправила на
мельницу. Что она сказала, когда прочитала послание?
- Послание она не прочла, - отвечал Санчо, - она сказала, что не умеет
ни читать, ни писать. Она разорвала его в клочки и сказала, что боится, как
бы кто в селе не прочел его и не узнал ее секретов, - с нее, мол, довольно и
того, что я передал ей на словах насчет любви, которую ваша милость к ней
питает, и того из ряду вон выходящего покаяния, которое вы ради нее на себя
наложили. А затем она велела передать вашей милости, что она целует вам руки
и что ей больше хочется с вами повидаться, нежели писать вам письма, а
потому она, дескать, просит и требует, чтобы по получении настоящего
распоряжения вы перестали дурачиться и, выбравшись из этих дебрей, если
только что-нибудь более важное вас не задержит, нимало не медля направили
путь в Тобосо, потому она страх как хочет повидаться с вашей милостью. Она
от души смеялась, когда я ей сказал, что ваша милость называет себя Рыцарем
Печального Образа. Спросил я, заходил ли к ней достопамятный бискаец, - она
сказала, что заходил и что он малый хороший. Еще я спросил ее про
каторжников, но она сказала, что пока еще никто из них к ней не заходил.
- Пока все идет хорошо, - заметил Дон Кихот. - Но скажи мне, какую
драгоценную вещь дала она тебе на прощанье за вести обо мне? Ведь у
странствующих рыцарей и дамискониповелосьжаловатьоруженосцам,
наперсницам и карликам, прибывающим с вестями о дамах к рыцарям или же о
рыцарях к дамам, какую-нибудь драгоценную вещьвблагодарностьза
исполненное поручение.
- Весьма возможно, и, по-моему, это обычай похвальный. Но только это,
наверно, прежде так было, а нынче принято дарить кусок хлеба с сыром, потому
только это и протянула мне через забор сеньора Дульсинея, когда я с нею
прощался, да и сыр-то вдобавок овечий.
- В высшей степени щедрая благостыня, - возразил Дон Кихот, - и
Дульсинея не подарила тебе какой-нибудь золотой вещи, по всей вероятности,
единственно потому, что у нее ничего не нашлось под рукой, однако подарки
дороги не только на праздник, - я с нею свижусь, и все уладится. Но знаешь,
что меня удивляет, Санчо? Мне кажется, что ты слетал туда и обратно по
воздуху: на то, чтобы съездить в Тобосо и вернуться обратно, ты потратил три
дня с лишком, а ведь отсюда до Тобосо более тридцати миль. Из этого я
заключаю, что мудрый кудесник, который обо мне печется и питает ко мне
дружеские чувства, - а таковой у меня, конечно, есть, да и не может не быть,
иначе я не был бы славным странствующим рыцарем, - что помянутый кудесник
неприметно помогал тебе в пути: ведь иной из таких кудесников схватит
странствующего рыцаря, когда тот спит у себя на кровати, и рыцарь сам не
знает, как, что и почему, а только на второй день просыпается за тысячу миль
от того места, где лег спать. А если б не кудесники, странствующие рыцари не
могли бы выручать друг друга из беды, как это они делают постоянно: бывает
иной раз так, что кто-нибудь из рыцарей сражается в горах Армении с
андриаком, со злым чудовищем или же с другим рыцарем, - вдруг, откуда ни
возьмись, в самый страшный для него миг сражения, когда он уже на волосок от
смерти, прилетает туда на облаке или же на огненной колеснице рыцарь, его
друг, который только что перед тем находился в Англии, бросается на его
защиту и спасает от смерти, а вечером этот рыцарь уже у себя дома и с
большим аппетитом ужинает, а до его дома, может быть, две, а то и три тысячи
миль. И всем этим рыцари обязаны искусству и мудрости мудрых волшебников,
заботящихся о доблестных рыцарях. Вот почему, друг Санчо, мне нетрудно
поверить, что ты за такое короткое время успел обернуться, ибо, как я уже
сказал, некий мудрый покровитель перенес тебя по воздуху, а ты этого и не
заметил.
- Уж верно, так оно и было, - сказал Санчо, - потому Росинант мчался,
ей-ей, как цыганский осел, у которого в ушах ртуть. {1}
- Какая там ртуть! - воскликнул Дон Кихот. - Не ртуть, а целый легион
бесов, а уж это отродье и само носится и заставляет носиться без устали
всякого, кто только ему попадется. Но довольно об этом. Как же мне,
по-твоему, надлежит теперь поступить, коли моя госпожа велит мне явиться к
ней? Я почитаю себя обязанным выполнить ее приказание и вместе с тем не могу
сделать обещанной милости той принцессе, что едет с нами, да и по законам
рыцарства я должен сначала исполнить свое обещание, а потом уже думать об
удовольствиях. С одной стороны, меня преследует и томит желание свидеться с
моею госпожою; с другой стороны, меня влекут и призывают данное обещание и
та слава, которую это предприятие мне сулит. Но вот что я надумал: я поеду
быстрее и постараюсь как можно скорей добраться до этого великана, приехав
же, отсеку ему голову и благополучно введу принцессу во владение ее страною,
а затем, не теряя мгновенья, помчусь к светоносной владычице, озаряющей мою
душу, и представлю ей столь уважительные причины, что она не осудит меня за
опоздание, - она увидит, что все это служит лишь к вящей славе ее и чести,
ибо все, чего я силой оружия достигал, достигаю и еще когда-либо в этом мире
достигну, проистекает от ее благосклонности и моей верности.
- Ах, ваша милость, до чего ж у вас голова не в порядке! - воскликнул
Санчо. - Ну скажите мне, сеньор: неужели ваша милость собирается даром
пропутешествовать, и упустить, и прозевать такую богатую и знатную невесту,
в приданое за которой дают целое королевство, каковое, - честное слово, я
сам слыхал, - имеет свыше двадцати тысяч миль в окружности, стало быть,
побольше Португалии и Кастилии, вместе взятых, и изобилует всем, что
необходимо для того, чтобы поддержать человеческое существование? И не
перечьте вы мне, ради создателя, - лучшепостыдитесьсвоихслов,
послушайтесь моего совета и, не во гнев вам будь сказано, обвенчайтесь в
первом же селении, где только найдется священник, а не то к вашим услугам
наш лиценциат, - он вас обвенчает в лучшем виде. И еще примите в
рассуждение, что в моем возрасте можно давать советы, что этот совет как
нельзя более уместен и что лучше синицу в руки, чем журавля в небе, - ведь
кто ищет от добра добра, тому долго ль до беды, а за одну беду - как это
говорится? - семь ответов бывает.
- Послушай, Санчо, - сказал Дон Кихот, - если ты советуешь мне жениться
единственно потому, что, убив великана, я тотчас же сделаюсь королем и мне
сподручнее будет осыпать тебя щедротами и пожаловать обещанное, то знай, что
мне и неженатому не составит труда исполнить твое желание, ибо, прежде чем
вступать в бой, я выговорю себе, что в случае моей победы, даже если я и не
женюсь, мне отдадут часть королевства, дабы я мог подарить ее кому захочу. А
когда она мне достанется, то кому же я ее подарю, как не тебе?
- Это-то ясно, - отвечал Санчо, - но только смотрите, ваша милость,
выбирайте поближе к морю, чтобы в случае, если мне там не понравится, я мог
погрузить моих черных вассалов на корабли, а затем сделать с ними то самое,
что я уже вознамерился сделать. Так что, ваша милость, не вздумайте навещать
госпожу мою Дульсинею теперь же, а поезжайте убивать великана, и мы с вами
обделаем дельце, - клянусь богом, мне сдается, что оно будет для нас и
весьма почетно и весьма выгодно.
- Говорят тебе, Санчо, что ты можешь быть совершенно спокоен, - сказал
Дон Кихот, - я последую твоему совету и поеду сначала с принцессой, а потом
уже навещу Дульсинею. Но имей в виду: о нашем с тобой решении и уговоре
никому ни слова, даже нашим спутникам, ибо если Дульсинея столь сдержанна,
что никому не желает поверять свои думы, то и мне, а равно и кому-либо
другому, неприлично их разглашать.
- В таком случае, - заметил Санчо, - зачем же вы, ваша милость,
отсылаете всех побежденных вашею дланью к госпоже моей Дульсинее? Стало
быть, вы расписываетесь в том, что вы в нее влюблены и что она ваша
возлюбленная? А если уж так необходимо, чтобы все, кто к ней отправляется,
преклоняли пред нею колена и объявляли, что они посланы вашею милостью и
поступают в полное ее распоряжение, то могут ли после этого и ваши и ее думы
оставаться в тайне?
- Экий ты дурачина, экий же ты простофиля! - воскликнул Дон Кихот. -
Неужели ты не понимаешь, Санчо, что все это способствует ее возвеличению? Да
будет тебе известно, что, по нашим рыцарским понятиям, это великая для дамы
честь, когда ей служит не один, а много странствующих рыцарей и когда они
мечтают единственно о том, чтобы служить ей ради нее самой, не ожидая иной
награды за все свои благие намерения, кроме ее соизволения принять их в
число своих рыцарей.
- Подобного рода любовью должно любить господа бога, - такую я слыхал
проповедь, - сказал Санчо, - любить ради него самого, не надеясь на
воздаяние и не из страха быть наказанным. Хотя, впрочем, я-то предпочел бы
любить его и служить ему за что-нибудь.
- Ах ты, черт тебя возьми! - воскликнул Дон Кихот. - Мужик, мужик, а
какие умные вещи иной раз говоришь! Право, можно подумать, что ты с
образованием.
- По чести вам скажу, я даже читать и то не умею, - объявил Санчо.
Тут маэсе Николас крикнул им, чтобы они подождали, ибо все хотят
сделать привал возле родника. Дон Кихот остановился, к немалому удовольствию
Санчо, который уже устал врать и все боялся, как бы Дон Кихот не поймал его
на ошибке, ибо хоть он и знал, что Дульсинея - тобосская крестьянка, однако
ж сроду не видел ее.
За это время Карденьо успел переодеться в платье, в котором трое наших
путников впервые увидели Доротею, - платье, правда, неважное, но все же
гораздо лучше того, которое он носил. Спешившись возле источника, все, -
правда, слегка, - утолили мучивший их голод тем, что священник промыслил на
постоялом дворе. В это самое время по дороге шел какой-то мальчуган; в
высшей степени внимательно оглядев тех, кто расположился возле источника, он
со всех ног бросился к Дон Кихоту и, обняв его колени, нарочито жалобно
заплакал и сказал:
- Ах, государь мой! Вы не узнаете меня, ваша милость? Посмотрите
хорошенько, я тот самый мальчик Андрес, который был привязан к дубу и
которого вы, ваша милость, освободили.
Дон Кихот узнал его и, взяв за руку, обратился к присутствовавшим с
такими словами:
- Дабы ваши милости уверились в том, как важно, чтобы жили на свете
странствующие рыцари, которые мстят за обиды и утеснения, чинимые людьми
бессовестными и злыми, да будет вашим милостям известно, что не так давно,
проезжая по лесу, услышал я жалобные крики и стоны, - так стонать могло лишь
существо униженное и беззащитное. Побуждаемый чувством долга, я поспешил
туда, откуда, как мне казалось, слезные эти стоны долетали, и увидел
привязанного к дубу мальчика, того самого, который ныне стоит перед вами,
чему я от души рад, ибо он может подтвердить, что все это истинная правда.
Итак, голый до пояса, он был привязан к дубу, и его стегал поводьями некий
сельчанин, - как я узнал потом, его хозяин. Увидевши это, я тотчас спросил,
что за причина столь нещадного бичевания. Грубиян ответил, что сечет он его
потому, что это его слуга и что некоторые оплошности мальчугана проистекают
не столько от его бестолковости, сколько от жуликоватости, на что отрок сей
возразил: "Сеньор! Он бьет меня только за то, что я прошу у него свое
жалованье". Хозяин стал оправдываться и разливаться соловьем, я же выслушать
его выслушал, но оправданий не принял. Коротко говоря, я велел отвязать
мальчика и взял с сельчанина клятву, что он пойдет с ним домой и уплатит ему
все до последнего реала, да еще с благодарностью. Не так ли, милый Андрес?
Заметил ли ты, каким властным тоном отдал я это приказание и с каким
подобострастным видом обещал он исполнить то, что я повелел, предписал и
потребовал? Отвечай, - не смущайся и не робей. Расскажи этим сеньорам все,
как было, дабы они уразумели и признали, какое это великое благо, что на
больших дорогах можно встретить странствующих рыцарей.
- Все это совершенная правда, ваша милость, - подтвердил мальчик, - вот
только кончилось это дело не так, как ваша милость предполагает, а как раз
наоборот.
- Почему наоборот? - спросил рыцарь. - Разве сельчанин тебе не уплатил?
- Не только не уплатил, - отвечал мальчуган, - а, едва успела ваша
милость выехать из лесу и мы остались вдвоем, он снова привязал меня к тому
же самому дубу и так мне всыпал, что у меня чуть кожа не лопнула, вроде как
у святого Варфоломея. И лупил он меня с шуточками да прибауточками и все
прохаживался на ваш счет, так что, если б не боль, я покатывался бы со
смеху. В конце концов скверный мужик так немилосердно меня отстегал, что по
его милости я до сего дня пролежал в больнице. А виноваты во всем этом вы,
государь мой, - ехали бы вы своей дорогой, не лезли, куда вас не спрашивают,
и не вмешивались в чужие дела, тогда мой хозяин от силы раз двадцать пять
стегнул бы меня, затем отвязал и уплатил бы мне долг. Но как ваша милость ни
с того ни с сего оскорбила его и наговорила грубостей, то он воспылал
злобой, а как выместить ее на вас, государь мой, он не мог, то, когда вы
удалились, вся туча вылилась на меня, и останусь я, видно, теперь на всю
жизнь калекой.
- Ошибка моя заключается в том, что я уехал, не подождав, пока он тебе
заплатит, - сказал Дон Кихот, - мой большой опыт должен был бы мне
подсказать, что смерд никогда не держит слова, коли это ему не выгодно. Но
ведь ты помнишь, Андрес, я же клялся, что если он тебе не заплатит, то я
стану искать его и найду, хотя бы он прятался во чреве китовом.
- Совершенная правда, - подтвердил Андрес, - да что толку!
- Вот ты увидишь, какой от этого толк, - молвил Дон Кихот.
С этими словами он вскочил и велел Санчо взнуздать Росинанта, который
пасся, пока они закусывали.
Доротея спросила, что он намерен предпринять. Он ответил, что намерен
отправиться на розыски смерда, назло и наперекор всем смердам на свете
наказать его за дурной поступок и заставить уплатить Андресу все до
последнего мараведи; она же, напомнив Дон Кихоту, что, согласно данному им
обещанию, он не вправе заниматься другими делами, пока не доведет до конца
ее дело, примолвила, что все это ему должно быть известно лучше, чем кому бы
то ни было, а потому пусть-де он умерит свой пыл, коли еще не отвоевал ее
королевства.
- И то правда, - сказал Дон Кихот, - придется Андресу потерпеть, пока
я, как вы изволили заметить, сеньора, отвоюю королевство. Но я еще раз
обещаю и клянусь, что не успокоюсь до тех пор, пока не отомщу за него и не
заставлю ему уплатить.
- Не верю я вашим клятвам, - объявил Андрес. - Любой мести на свете я
предпочел бы, чтобы у меня было сейчас с чем добраться до Севильи. Коли
найдется у вас что-нибудь поесть, дайте мне с собой, и оставайтесь с богом
вы, ваша милость, и все странствующие рыцари, чтоб с ними все так
рыцарствовали, как они порыцарствовали со мной.
Санчо выделил из своего запаса кусок хлеба и кусок сыру, отдал их
мальчугану и сказал:
- На, братец Андрес, - нам всем выпала такая же горькая доля.
- Какая же доля выпала вам? - спросил Андрес.
- Вот эта самая доля хлеба и сыра, - отвечал Санчо. - Да еще, кто
знает, может, у меня и хлеба-то с сыром не будет, потому, приятель, было бы
тебе известно, что нам, оруженосцам странствующих рыцарей, приходится
терпеть и муки голода, и удары судьбы, и разные другие вещи, весьма
чувствительные, но почти непередаваемые.
Андрес схватил хлеб и сыр и, видя, что никто ему больше ничего не дает,
понурил голову и, как говорится, пошел отмерять шаги. Впрочем, на прощанье
он сказал Дон Кихоту следующее:
- Ради создателя, сеньор странствующий рыцарь, если вы еще когда-нибудь
со мной встретитесь, то, хотя бы меня резали на куски, не защищайте и не
выручайте меня и не избавляйте от беды, ибо ваша защита навлечет на меня еще
горшую, будьте вы прокляты богом, а вместе с вашей милостью и все
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000