нашей католической веры, во-вторых, для защиты собственной жизни, ибо так
велит закон божеский и таково наше естественное право, в-третьих, для защиты
чести своей, семьи и имущества, в-четвертых, служа королю на бранном поле,
когда он ведет войну справедливую, и, если угодно, назовем еще и пятый
случай, - его, впрочем, можно считать вторым, - а именно: защита родины
своей. К этим пяти основным поводам мы вправе присоединить несколько других,
столь же справедливых и разумных поводов, чтобы взяться за оружие, но о тех,
кто прибегает к нему из-за какой-то чепухи, которая скорей может служить
поводом для смеха и веселого времяпрепровождения, нежели для обиды, можно
подумать, что они совершенно лишены здравого смысла. К тому же месть
несправедливая (а справедливой мести вообще не существует) противоречит
нашей религии, религия же велит нам делать добро врагам и любить ненавидящих
нас, каковая заповедь представляется трудноисполнимою лишьтем,кто
помышляет более о мирском, нежели о божественном, и для кого плоть важнее
духа, ибо Иисус Христос, истинный богочеловек, который никогда не лгал и не
мог и не может лгать, сказал, давая нам свой закон, что иго его благо и
бремя его легко, а значит, он не мог заповедать нам ничего непосильного.
Итак, государи мои, по всем законам божеским и человеческим выходит, что вы
должны утихомириться.
"Пусть меня черти унесут, - сказал тут про себя Санчо, - если мой
господин не богослов, во всяком случае он похож на богослова как две капли
воды".
Дон Кихот немного передохнул и, видя, что толпа хранит молчание и
намерена слушать его и дальше, хотел было продолжать свою речь, каковую он
бы, уж верно, продолжил, когда бы со свойственною ему живостью ума не
вмешался Санчо и, видя, что его господин переводит дух, не взял слова вместо
него.
- Мой господин Дон Кихот Ламанчский, который одно время называл себя
Рыцарем Печального Образа, а ныне именует себя Рыцарем Львов, - весьма
образованный идальго, - сказал Санчо, - по части латыни и испанского он
любому бакалавру не уступит, во всем, что он говорит и советует, сейчас
видно славного воина, и все, как называется, правила-законы поединка он
знает назубок, так что вам остается только послушаться его, ручаюсь, что не
прогадаете. Тем более вы сами слышали: из-за одного только ослиного рева
обижаться глупо. Помнится, мальчонкой я ревел по-ослиному, когда и сколько
мне хотелось, и притом по собственному почину, да так искусно и так похоже,
что на мой рев отзывались все ослы, какие только были у нас в селе, и
все-таки меня почитали не за выродка, а за достойного сына своих родителей,
людей почтеннейших. Правда, искусству моему завидовали многие деревенские
франты, ну да я на них чихал. А коли вам угодно удостовериться, что я не
вру, то подождите и послушайте. Ведь это искусство - все равно что плаванье:
раз научишься - век не забудешь.
С этими словами он приставил руку к носу и взревел так, что во всех
окрестных долинах отозвалось эхо. Но тут один из стоявших подле него
поселян, вообразив, что он над ними насмехается, взмахнул дубиной и так его
огрел, что не устоял Санчо Панса на ногах и грянулся оземь. Дон Кихот, видя,
что с Санчо так дурно обходятся, взял копье наперевес и ринулся на драчуна,
но столькие в тот же миг заградили его, что отомстить не представлялось
возможным; более того: видя, что градом сыплются камни и что ему грозит
великое множество нацеленных на него самострелов и столько же аркебуз, Дон
Кихот поворотил Росинанта и во весь его мах помчался прочь от толпы, из
глубины души взывая к богу, чтобы он избавил его от опасности, ибо Дон Кихот
каждую секунду ждал, что его ранят навылет, и то и дело затаивал дыхание,
прислушиваясь, пролетела ли пуля мимо. Воители, однако ж, удовольствовались
зрелищем его бегства и так и не открыли стрельбы. Бедного же Санчо, едва он
опамятовался, они положили поперек осла и позволили ему следовать за своим
господином, но Санчо был не в состоянии править, и серый сам затрусил вослед
за Росинантом, без которого он не мог прожить ни одного мгновения. Дон Кихот
между тем отъехал на довольно значительное расстояние, а потом обернулся и,
увидев, что Санчо едет за ним, и удостоверившись, что погони нет, решился
подождать его.
Воители пробыли там до ночи, а как супостаты их на битву не вышли, то
они, радостные и ликующие, возвратились восвояси, и если бы они знали обычаи
древних греков, то на этом самом месте непременно сложили бы трофей {3}.
1 ...из берберийского плена... - то есть из плена у мавров. Берберией в
то время называлась Северная Африка.
2 Название "Ла Релоха" происходит от испанского слова el reloj - часы.
3 ...сложили бы трофей. - Трофей - памятник победы, угреков
воздвигался на месте победы и украшался захваченными доспехами.
ГЛАВА XXVIII
О событиях, которые, как говорит Бен-инхали, станут известны тому, кто
о них прочтет, если только он будет читать со вниманием
Когда храбрец бежит, значит, он разгадал военную хитрость противника, а
мужам благоразумным должно беречь себядляболееважныхслучаев.
Справедливость этого положения подтвердилась на примере Дон Кихота. Давши
сельчанам полную волю яриться, а рассвирепевшему их отряду - осуществлять
недобрые свои намерения, он бросился наутек и, не думая о Санчо и о
грозившей ему опасности, скакал до тех пор, пока не почувствовал, что
бояться нечего. Санчо, как было сказано, следовал за ним поперек осла.
Нагнал он его, будучи уже в полном сознании, и, весь избитый, поколоченный и
унылый, свалился с серого к ногам Росинанта. Дон Кихот спешился, чтобы
осмотреть его раны, но, оглядев его с ног до головы и удостоверившись, что
тот цел и невредим, довольно сердито заговорил:
- Выбрали же вы время, Санчо, реветь ослом! Откуда вы взяли, что в доме
повешенного следует говорить о веревке? И разве дубины - не самый подходящий
аккомпанемент для ваших ослиных трелей? Благодарите бога, Санчо, что они
перекрестили вас только палкой, а не сотворили per signum cruces {1} саблей.
- Я не в состоянии отвечать, - сказал Санчо, - потому у меня такое
чувство, будто говорит не язык, а спина. Сядемте верхами, поедемте своей
дорогой, и реветь ослом я уж больше не стану, но зато не стану и молчать о
том, что странствующие рыцари бегут и оставляют добрых своих оруженосцев на
расправу врагам, а те молотят их, словно зерно.
- Отступление не есть бегство, - заметил Дон Кихот. - Надобно тебе
знать, Санчо, что смелость, которая не зиждется на осмотрительности,
именуется безрассудством, подвиги же безрассудного скорее должны быть
приписаны простой удаче, нежели его храбрости. Итак, я признаю, что
отступил, но я не бежал, образцом же мне служили многие смельчаки, которые
берегли себя для лучших времен, и романы этим полны, но пересказывать их я
не стану, ибо и тебе это пользы не принесет, и мне удовольствия не доставит.
Между тем Санчо с помощью Дон Кихота уселся верхом, Дон Кихот сел на
Росинанта, и они не спеша двинулись к роще, видневшейся на расстоянии
четверти мили. Санчо по временам глубоко вздыхал и тяжко стонал; когда же
Дон Кихот осведомился о причине столь мрачного расположения духа, он
ответил, что у него отчаянно болит спина от самого кончика позвоночника до
затылка - прямо до дурноты.
- Боль эта вызвана, без сомнения, тем, - сказал Дон Кихот, - что
дубина, которою тебя ударили, была длинная и прямая, и она охватила все эти
участки спины, которые у тебя болят, а если б она пошире взяла, тебе было бы
еще больней.
- Клянусь богом, ваша милость разрешила глубокое мое сомнение, да еще в
каких прекрасных выражениях все растолковала! - воскликнул Санчо. - Ах ты,
будь я неладен, да неужто это такая загадка: отчего у меня болит спина, и
требуется еще объяснять, что у меня болят все как есть места, до которых
достала дубина? Если б у меня заболела лодыжка, я бы еще,может,
призадумался, отчего это она у меня болит, а что у меня болит там, где меня
огрели, тут думать да гадать не приходится. Поистине, досточтимый сеньор
мой, чужую беду руками разведу, и с каждым днем мне все яснее и яснее
становится, что от вашего общества прок невелик: сегодня вы дали меня
избить, а потом, опять двадцать пять, начнется подбрасывание на одеяле и
прочие детские забавы, нынче я спиной расплатился, а завтра как бы не
пришлось расплачиваться глазами. Куда лучше было бы мне, - вот только я
сущий варвар, и ничего хорошего от меня не жди, - куда лучше было бы мне,
говорю я, вернуться домой, к жене и к деткам, растить их и чем бог пошлет
питать, а не плутать следом за вашей милостью по непутевым путям и
бездорожным дорогам, мало пивши и совсем ничего не евши. А уж насчет сна и
говорить нечего! Отмерьте себе, любезный оруженосец, семь пядей земли, а
коли хотите, так еще столько же, тут вы сами себе господин, и располагайтесь
со всеми удобствами. Чтоб ему сгореть на костре, чтоб его пепел развеялся по
ветру, - я разумею первого человека, который начал городитьогород
странствующего рыцарства, или уж, по крайности, первого, кото рый пожелал
поступить в оруженосцы к таким олухам, какими, наверно, были прежние
странствующие рыцари. О теперешних я ничего не говорю: коли ваша милость из
их числа, стало быть, я должен относиться к ним с уважением, ибо по части
ума и красноречия ваша милость самому черту нос утрет.
- Я охотно побился бы с вами об заклад, Санчо, - сказал Дон Кихот, -
что вот сейчас, когда вы болтаете не переставая, у вас нигде ничего не
болит. Говорите, сударь, все, что вам придет в голову и что вертится у вас
на языке, - лишь бы у вас ничего не болело, я же безропотно снесу ваши
дерзости. Вам не терпится возвратиться домой к жене и детям - сохрани бог,
чтобы я этому препятствовал, деньги мои у вас, высчитайте, сколько дней
прошло с того времени, как мы в третий раз выехали из села, прикиньте,
сколько вы можете и должны заработать в месяц, и выдайте себе сами.
- Когда я служил у Томе Карраско, отца бакалавра Самсона Карраско,
которого ваша милость хорошо знает, - сказал Санчо, - я зарабатывал два
дуката в месяц, не считая харчей, а сколько мне взять с вашей милости - это
уж я не знаю, знаю только, что у оруженосца странствующего рыцаря больше
дел, чем у деревенского батрака; ведь и правда: когда мы в батраках, то как
бы мы днем ни работали, как бы нам ни приходилось подчас туго, а все-таки
вечером мы едим похлебку и ложимся спать в постель, а с тех пор, как я
поступил на службу к вашей милости, я про постель и думать забыл. Если не
считать нескольких дней, проведенных у дона Дьего де Миранда,того
пиршества, которое я себе устроил из пенок с котлов Камачо, и всего, сколько
я наел, напил и наспал в доме Басильо, все остальное время я спал на голой
земле, под открытым небом, подвергался всевозможным, как их называют,
стихийным бедствиям, питался крохами сыра и корками хлеба и пил воду из
ручьев и источников, которые нам попадались в дебрях.
- Признаю, Санчо, что вы говорите истинную правду, - молвил Дон Кихот.
- Насколько же, по-вашему, больше, чем Томе Карраско, я должен вам
заплатить?
- Я так полагаю, - отвечал Санчо, - что коли ваша милость надбавит по
два реала в месяц, то это будет по-божески. Но это - только мое жалованье, а
за то что вы дали слово и обещали ввести меня во владение островом, нужно бы
накинуть еще по шести реалов, так что всего-навсего тридцать реалов.
- Отлично, - сказал Дон Кихот, - выехали мы из дому назад тому двадцать
пять дней, так вот, Санчо, исходя из той суммы, которую вы себе положили,
извольте подвести общий итог, подсчитайте, сколько я вам должен, и, как я
уже сказал, уплатите себе собственноручно.
- Э, нет, ишь вы какой! - воскликнул Санчо. - Ваша милость очень даже
ошибается в своих расчетах, потому за обещанный остров должно считать с того
дня, как ваша милость мне его обещала, и по сегодняшний день включительно.
- Сколько же прошло, Санчо, с того времени, как я вам его обещал? -
спросил Дон Кихот.
- Если память мне не изменяет, - отвечал Санчо, - уж верно, лет
двадцать с хвостиком.
Дон Кихот хлопнул себя по лбу, весело рассмеялся и сказал:
- Да ведь я пробыл в Сьерре Морене и вообще провел в походах около двух
месяцев, а ты говоришь, Санчо, что я обещал тебе остров назад тому двадцать
лет! Ну так вот что я на это скажу: ты желаешь, чтобы все деньги, которые я
сдал тебе на хранение, пошли в счет твоего жалованья, - что ж, если ты этого
так хочешь, я тебе их отдам сей же час, бери на здоровье, я предпочитаю
остаться нищим, без единого гроша, лишь бы избавиться от такого скверного
оруженосца. Но скажи мне, нарушитель установлений, касающихся оруженосцев
странствующего рыцарства: где ты видел или же читал, чтобы какой-нибудь
оруженосец странствующего рыцаря приставал к своему господину: "Сколько вы
мне будете платить в месяц?" Погрузись, погрузись, разбойник, негодяй,
чудовище, ибо ты именно таков, погрузись, говорю я, в mare magnum {2}
рыцарских романов, и если тебе попадется, что кто-нибудь из оруженосцев
сказал или даже подумал то, что сейчас сказал ты, так можешь вырезать мне
эти слова на лбу и вдобавок влепить штук пять хороших щелчков. Итак, подбери
поводья и поезжай домой - со мною вместе ты не сделаешь более ни шагу. Вот
она, благодарность за мой хлеб! Вот кого я собирался наградить! Вот в ком
более скотского, нежели человеческого! Как? В то самое время, когда я
намеревался так тебя вознести, что все наперекор твоей жене величали тебя
ваше сиятельство, ты со мной расстаешься? Как? Ты уезжаешь в то самое время,
когда я возымел твердое и бесповоротное решение назначить тебя губернатором
лучшего острова в мире? Словом, ты сам когда-то сказал, что некоторых
животных медом не кормят. Осел ты есть, ослом ты и будешь, и быть тебе ослом
до последнего твоего издыхания, ибо я уверен, что нить твоей жизни прервется
прежде, нежели ты догадаешься и поймешь, что ты скот.
Пока Дон Кихот распекал Санчо, тот не сводил с него глаз и наконец
почувствовал такие угрызения совести, что его прошибла слеза, и он упавшим и
жалобным голосом заговорил:
- Государь мой! Я сознаю, что мне недостает только хвоста, иначе был бы
я полным ослом. Коли вашей милости угодно мне его привесить, то я буду
считать, что он висит на месте, и в качестве осла буду служить вам до конца
моих дней. Простите меня, ваша милость, и сжальтесь надо мной, - ведь я
сущий младенец и худо во всем разбираюсь, и болтаю я много неумышленно:
такая уж у меня слабость, а кто грешит да кается, тому грехи отпускаются.
- Я бы удивился, Санчо, если б ты не вставил в свою речь какого-нибудь
этакого присловьица. Что ж, коли ты раскаиваешься, то я тебя прощаю, с
условием, однако, чтобы впредь ты заботился не только о собственной выгоде,
- будь отзывчивее и с бодрою и смелою душою ожидай исполнения моих обещаний,
каковое, правда, запаздывает, но коего возможность отнюдь не исключена.
Санчо отвечал, что так оно и будет и что он непременно возьмет себя в
руки.
Тут они въехали в рощу, и Дон Кихот расположился у подножия вяза, а
Санчо у подножия бука, - известно, что у этих, равно как и у всех других
дерев, ноги всегда бывают, а рук никогда. Санчо провел мучительную ночь, ибо
от ночной росы у него еще сильней разболелись отхоленные дубиной места, а
Дон Кихот по обыкновению предался своим мечтаниям, однако в конце концов сон
смежил вежды обоим, а на заре они двинулись к берегам славного Эбро, и там с
ними случилось то, о чем будет рассказано в следующей главе.
1 Крестное знамение (лат.).
2 Великое (безбрежное) море (лат.).
ГЛАВА XXIX
О славном приключении с заколдованною ладъею
Выехав из рощи, Дон Кихот и Санчо спустя два дня мерным и весьма
умеренным шагом добрались до реки Эбро, коей созерцание доставило Дон Кихоту
великое удовольствие: он любовался приветными ее берегами, светлыми ее
струями, мирным течением полных ее и зеркальных вод, и это увеселяющее взоры
зрелище навеяло Дон Кихоту множество отрадных воспоминаний. Особенно живо
вспомнилось ему все то, что он видел в пещере Монтесиноса, и хотя обезьяна
маэсе Педро сказала ему, что только часть всех этих происшествий правда, а
остальное, мол, обман, он все же склонен был признать их не за обман, а за
истину, в противоположность Санчо, который полагал, что все это пустое
мечтание. Ехали они, ехали и вдруг заметили лодочку без весел и каких-либо
снастей, привязанную к стволу прибрежного дерева. Дон Кихот огляделся по
сторонам, но не обнаружил ни одной души; тогда он, не долго думая, соскочил
с Росинанта и велел Санчо спрыгнуть с осла и покрепче привязать обоих
животных к стволу то ли прибрежного тополя, то ли прибрежной ивы. Санчо
осведомился о причине столь скоропалительного спешивания и привязывания. Дон
Кихот же ему ответил так:
- Да будет тебе известно, Санчо, что вот эта ладья явно и бесспорно
призывает меня и понуждает войти в нее и отправиться на помощь какому-нибудь
рыцарю или же другой страждущей знатной особе, которую великое постигло
несчастье, ибо это совершенно в духе рыцарских романов и в духе тех
волшебников, что в этих романах и рассуждают и действуют: когда кто-нибудь
из рыцарей в беде и выручить его может только какой-нибудь другой рыцарь, но
их разделяет расстояние в две-три тысячи миль, а то и больше, волшебники
сажают этого второго рыцаря на облако или же предоставляютвего
распоряжение ладью и мгновенно переправляют по воздуху или же морем туда,
где требуется его помощь. Так вот, Санчо, эта ладья причалена здесь с тою же
самой целью, и все это такая же правда, как то что сейчас день, и пока еще
не свечерело, привяжи серого и Росинанта - и с богом; я сяду в лодку, даже
если меня от этого начнут отговаривать босые братья.
- Коли так, - заговорил Санчо, - и коли ваша милость намерена на каждом
шагу делать, можно сказать, глупости, то мне остается только повиноваться и
склонить голову - по пословице: "Не пойдешь своему господину наперекор -
будет тебе от него на прокорм". Однако для очистки совести осмелюсь
доложить, что, по моему разумению, хозяева этой лодки не какие-нибудь там
заколдованные, а просто местные рыбаки: ведь в этой реке водится наилучшая
бешенка.
Санчо рассуждал, а сам в это время привязывал четвероногих, к великому
своему душевному прискорбию оставляя их под защитой и покровительством
волшебников. Дон Кихот ему сказал, чтоб он не огорчался из-за того, что
животные остаются якобы на произвол судьбы, ибо тот, кто переправит их самих
в столь лонгинквальные области, позаботится и об их животных.
- Я не понимаю, что значит логикальные, - сказал Санчо, - отродясь
такого слова не слыхивал.
- Лонгинквальные - это значит отдаленные, - пояснил Дон Кихот, - и не
удивительно, что ты этого слова не понял: ты не обязан знать латынь, а ведь
есть такие, которые уверяют, что знают ее, на самом же деле понятия о ней не
имеют.
- Ну, ладно, привязал, - объявил Санчо. - А теперь что мы будем делать?
- Что будем делать? - сказал Дон Кихот. - Перекрестимся и отдадим
якорь, то есть сядем в лодку и перережем причал, коим она прикреплена к
берегу.
С этими словами он прыгнул в лодку, Санчо следом за ним, затем была
перерезана бечевка, и лодка начала медленно удаляться; и вот когда Санчо
увидел, что он уже на расстоянии примерно двух локтей от берега, то в
предчувствии неотвратимой гибели задрожал всем телом, но особенно он
закручинился, услышав рев осла и увидев, что Росинант из сил выбивается,
чтобы сорваться с привязи, и тут он сказал своему господину:
- Осел заревел с тоски по нас, а Росинант старается вырваться на
свободу, чтобы потом броситься за нами вдогонку. Будьте спокойны, милые
друзья! Я чаю, мы скоро поймем, что покидать вас было чистое сумасбродство
образумимся и вернемся к вам!
И при этом он так горько заплакал, что Дон Кихот в запальчивости и
раздражении ему сказал:
- Чего ты боишься, трусливое создание? О чем ты плачешь, сердце из
коровьего масла? Разве тебя кто-нибудь преследует, кто-нибудь за тобою
гонится, крысиная ты душа, чего тебе недостает, тебе, покоящемуся на лоне
изобилия? Может статься, ты шагаешь пеший и босый по Рифейским горам {1}, а
не сидишь на скамеечке, будто эрцгерцог, и тебя не уносит спокойное течение
прелестной этой реки, откуда мы в скором времени выйдем в открытое море? Э,
да мы, кажется, уже вышли в море и проплыли, по крайней мере, семьсот, а то
и все восемьсот миль, - будь со мной астролябия {2}, я бы измерил высоту
полюса и сказал бы тебе точно, сколько мы с тобой проехали миль. Впрочем,
может статься, я в этом ровно ничего не смыслю, но мне кажется, что мы уже
проехали или вот-вот проедем линию равноденствия, которая наравном
расстоянии от противоположных полюсов пересекает и надвое делит землю.
- А когда мы достигнем этой, как вы ее называете, линии равнодушия, то
сколько же мы тогда проедем? - спросил Санчо.
- Много, - отвечал Дон Кихот, - согласно вычислениям Птолемея,
величайшего из всех известных нам космографов, поверхность воды и суши на
нашей планете равна тремстам шестидесяти градусам, мы же с тобою, достигнув
этой линии, проедем как раз половину.
- Вот уж, ей-богу, ваша милость, - молвил Санчо, - нашли кого приводить
во свидетели и с кем дружбу водить: с какими-то не то Нибе-ни-меем, не то
Пустомелей, - сами же вы честите его косоглазым, да еще, если я вас
правильно понял, жулябией.
Посмеялся Дон Кихот подобному толкованию имени иродазанятий
космографа Птолемея, а также прибора астролябии, и сказал:
- Послушай, Санчо: у тех, которые садятся на корабли в Кадисе и
отправляются в Ост-Индию, существует примета, по которой они узнают, что уже
миновали упомянутую мною линию равноденствия: у них разом подыхают вши,
сколько бы их ни было, так что потом их на всем корабле ни за какие деньги
не сыщешь. А потому, Санчо, поищи-ка у себя на ляжке; коли найдешь
какое-нибудь живое существо, то сомнения наши отпадут сами собой, а если не
найдешь, значит, мы эту линию уже миновали.
- Нипочем я этому не поверю, - объявил Санчо. - Конечно, я исполню
приказание вашей милости, но все-таки не могу взять в толк, зачем нужны
такие опыты, коли я собственными глазами вижу, что мы не больше чем на пять
локтей отъехали от берега и на два локтя не уклонились в сторону от той
точки, где находится наша скотина, потому вон они, Росинант и серый, все на
том же месте, и если прикинуть на глазок, как я сейчас делаю, то, ей-ей, мы
движемся и продвигаемся вперед муравьиным шагом.
- Ты, Санчо, произведи лучше тот опыт, о котором я тебе говорил, а об
остальном не заботься: ведь ты не знаешь, что такое большие круги, линии,
параллели, зодиаки, эклиптики,полюсы,солнцестояние,равноденствие,
планеты, знаки, точки пересечения и расположения светил в небесной и земной
сферах. Вот если б ты все это знал или хотя бы даже часть, ты бы отдавал
себе полный отчет в том, сколько параллелей мы уже пересекли, сколько знаков
видели, сколько созвездий осталось у нас позади и сколько еще остается. И я
тебе еще раз говорю: поищи у себя и полови - я убежден, что сейчас ты чище,
чем лист белой и гладкой бумаги.
Санчо стал у себя искать и, тихохонько проведя рукой по левой ноге и
пощупав под коленкой, поднял голову, взглянул на своего господина и сказал:
- Или этот опыт здесь ни при чем, или мы еще очень далеко от того
места, о котором вы говорите.
- Как так? - спросил Дон Кихот. - Разве ты нашел хоть одну?
- Да не одну, а одних! - вскричал Санчо. Тут он стряхнул нечто с пальца
и сполоснул руку в воде, между тем лодка медленно скользила по реке, и
влекла ее вовсе не какая-нибудь таинственная сила или незримый волшебник, а
просто-напросто тихое в ту пору и спокойное течение.
В это самое время глазам их явились большие мельницы, стоящие посреди
реки, и, едва увидев их, Дон Кихот громким голосом сказал Санчо:
- Смотри, смотри! Вон там, друг мой, виднеется то ли город, то ли
замок, то ли крепость, в которой, уж верно находится заключенный рыцарь, а
может статься, некая униженная королева, инфанта или принцесса, и вот ради
того, чтобы оказать им помощь, я сюда и доставлен.
- О каком, черт побери, городе, о какой крепости и о каком замке вы,
государь мой, толкуете? - возопил Санчо. - Разве вы не видите, что это
водяные мельницы, на которых мелют зерно?
- Молчи, Санчо, - сказал Дон Кихот, - они только кажутся мельницами, но
это не мельницы. Я уж тебе говорил, что волшебные чары обладают свойством
подменять и искажать подлинную сущность любого предмета. Я не хочу сказать,
что один предмет превращается в другой на самом деле, - нет, подмена
происходит только в нашем воображении, как это показал случай с превращением
моей Дульсинеи, о ней же все упование мое.
Тем временем лодка попала в самую стремнину и начала продвигаться
вперед быстрее, чем прежде. Мукомолы, работавшие на мельницах, заметив, что
по реке движется лодка и что ее несет прямо в водоворот, образуемый
мельничными колесами, схватили длинные шесты и выбежали на плотину, чтобы
остановить лодку, а как лица их и одежда были в муке, то вид у них был
довольно страшный. Они громко кричали:
- Черти вы эдакие! Куда вы прете? Вам что, жизнь не мила? Вы что
хотите? Утонуть или попасть под колеса, чтоб вас размололо в пыль?
- Не говорил ли я тебе, Санчо, - молвил тут Дон Кихот, - что мы
достигли тех мест, где мне придется показать, чего может достигнуть
доблестная моя длань? Смотри, сколько лиходеев и наглецов выбежало мне
навстречу, смотри, сколько страшилищ стало мне поперек дороги, смотри, какие
рожи корчат нам эти Уроды. Ну, погодите же вы мне, мерзавцы!
Тут он поднялся во весь рост и, возвысив голос, начал грозить
мукомолам:
- Злочестивый и зловредный сброд! Отпустите на волю и предоставьте
полную свободу той особе, которая заточена в этой вашей то ли крепости, то
ли темнице, все равно - какого она рода и звания и высока или же низка ее
доля. - Я - Дон Кихот Ламанчский, иначе Рыцарь Львов, и мне самим всемогущим
небом назначено в удел довести это приключение до победного конца.
Сказавши это, он выхватил меч и принялся размахивать им перед носом у
мукомолов, те же хоть и слышали неразумные его речи, но так и не поняли их и
все пытались остановить своими шестами лодку, которую так и тянуло в
воронку, в водоворот под колесами мельниц.
Санчо опустился на колени и начал горячо молиться богу, чтобы он
избавил его от столь явной опасности, и так оно и случилось благодаря
ловкости и расторопности мукомолов, которые уперлись шестами в лодку и в
конце концов остановили ее, но лодка все же перевернулась, и Дон Кихот
вместе с Санчо упали в воду; у Дон Кихота было то преимущество, что он
плавал, как утка, но из-за тяжелых доспехов он все же дважды погружался на
дно, так что если бы мукомолы не бросились в воду и не вынесли их обоих
почти на руках, то это место было бы для них Троей. Когда же их вытащили, до
такой степени насыщенных влагою, что никакое питье не пришлось бы им теперь
по вкусу, Санчо стал на колени и, сложив руки и возведя очи к небу,
обратился к богу с длинной и жаркой молитвой, чтобы на будущее время он
избавил его от дерзновенных замыслов и начинаний его господина.
В это время появились рыбаки, владельцы лодки, которую, кстати сказать,
мельничные колеса разнесли в щепы, и, увидев, что лодка разбита, напали на
Санчо и принялись раздевать его, а с Дон Кихота потребовали возмещения
убытков, Дон Кихот же, как ни в чем не бывало, с великим спокойствием
объявил мукомолам и рыбакам, что он весьма охотно уплатит за лодку, но при
условии, что они без всяких уверток освободят ту особу или же особ, которые
у них в замке заключены.
- О каких таких особах и замках ты толкуешь, дурья голова? - воскликнул
один из мукомолов. - Ты что, хочешь увезти с собой тех людей, которые
приехали сюда молоть зерно?
"Довольно! - сказал себе Дон Кихот. - Стараться просьбами склонить эту
сволочь на доброе дело - это все равно что вопиять в пустыне. По-видимому, в
этом приключении столкнулись два могущественных волшебника, и один из них
разрушает замыслы другого: один послал за мною ладью, а другой опрокинул
меня в воду. Тут только бог может помочь, ибо весь подлунный мир - клубок
козней и противоречивых устремлений. Я же ничего не могу в сем случае
поделать".
Затем он возвысил голос и, повернувшись лицом к мельницам, молвил:
- Кто бы вы ни были, друзья мои, ввергнутые в это узилище, простите
меня: к несчастью для меня и для вас, я не могу выручить вас из беды. Видно,
подвиг сей какому-либо другому рыцарю предуготован и предназначен.
Произнеся эту речь, он столковался с рыбаками и уплатил им за лодку
пятьдесят реалов, каковые Санчо выдал весьма неохотно, заметив при этом:
- Еще одно такое катание в лодочке - и все наши деньги пойдут ко дну.
А рыбаки и мукомолы диву давались, глядя на эти две фигуры, столь не
похожие на обыкновенных людей, и все не могли взять в толк, куда ведут речи
и просьбы Дон Кихота; наконец, решив, что это сумасшедшие, они оставили их в
покое и разошлись по своим мельницам и рыбачьим лачугам. Неразумные же Дон
Кихот и Санчо возвратились к неразумным своим тварям, и на этом приключение
с заколдованною ладьею окончилось.
1 Рифейские горы - различные авторы древности по-разному представляли
себе, где находятся эти горы. Большинство считало, что они расположены на
далеком севере.
2 Астролябия - угломерный прибор, употреблявшийся для определения
положения небесных светил.
ГЛАВА XXX
О том, что произошло между Дон Кихотом и прекрасной охотницей
В глубоком унынии и в дурном расположении духа приблизились они к своим
четвероногим, особливо Санчо, которого брало за сердце всякий раз, когда
приходилось брать из хозяйских денег; у него было при этом такое чувство,
как будто он не с деньгами расстался, а остался без глаз. В конце концов
молча сели они верхами и покинули берега славной реки, и тут Дон Кихот
погрузился в любовные свои думы, а Санчо - в думы о своем возвышении,
которое теперь представлялось ему более далеким, чем когда-либо, потому что
хоть и был он простоват, а все же прекрасно понимал, что поступки его
господина, все или почти все, неразумны, и он только искал случая, не беря
расчета и даже не прощаясь со своим господином, в один прекрасный день
улепетнуть и возвратиться восвояси, однако ж судьба распорядилась совсем
иначе, и опасения его оказались неосновательными.
Случилось так, что на другой день на закате солнца Дон Кихот, выехав из
лесу, окинул взглядом зеленый луг и в самом конце его обнаружил скопление
народа; приблизившись к этим людям, он понял, что это соколиная охота. Тогда
он подъехал еще ближе и увидел статную даму на белоснежном иноходце; сбруя
на нем была зеленая, седло же - серебряное. Дама также была во всем зеленом,
и одеяние ее было столь богато и столь изящно, что казалось, будто это само
изящество. На левой руке у нее сидел сокол, и по этому признаку Дон Кихот
догадался, что перед ним некая знатная особа, прочие же охотники - ее свита,
и так оно и было на самом деле; и по сему обстоятельству он сказал Санчо:
- Беги, дружочек Санчо, и скажи этой сеньоре на белом коне и с соколом
на руке, что я, Рыцарь Львов, падаю ниц пред ее великолепием и что если ее
величие позволит, то я приближусь к ней, дабы облобызать ей руки и исполнить
все, что только в моих силах и что бы ее светлость мне ни приказала. Но
только смотри, Санчо, не наговори лишнего и не вздумай уснащать посольскую
свою речь любимыми твоими поговорками.
- Нашли какого уснастителя! - возразил Санчо.-Неизвольте
беспокоиться! Слава богу, мне не впервой выезжать спосольствомк
высокопоставленным и важным сеньорам!
- За исключением того случая, когда я посылал тебя к сеньоре Дульсинее,
- заметил Дон Кихот, - я не помню, чтобы ты когда-нибудь исполнял посольские
обязанности, по крайней мере находясь на службе у меня.
- Ваша правда, - молвил Санчо, - а все-таки исправному плательщику
залог не страшен, и где богато живут, там мигом на стол подают. Я хочу
сказать, что ничего мне не нужно втолковывать и ни о чем не нужно меня
упреждать: у меня у самого хватит смекалки, я сам кое-что в этих делах
смыслю.
- Я в этом уверен, Санчо, - сказал Дон Кихот, - ну, час добрый, господь
с тобой!
Санчо погнал серого во весь дух и, подъехав к прекрасной охотнице,
спешился, пал на колени и сказал:
- Прелестная сеньора! Вон тот рыцарь, которого зовут Рыцарем Львов, -
это мой господин, а я - его оруженосец, и дома меня зовут Санчо Пансою. Так
вот этот самый Рыцарь Львов, который еще недавно прозывался Рыцарем
Печального Образа, послал меняпопроситьвашевеличие,чтобывы
соблаговолили позволить ему явиться с вашего соизволения, разрешения и
согласия сюда и исполнить его желание, а желает он, как он сам говорит, да и
я тоже так думаю, только одного: служить вашему высокополетному соколичеству
и великолепию, и вот, если таковое соизволение воспоследует, то ваше
сиятельство от этого только выиграет, а он почтет сие за особую-преособую
милость и удовольствие.
- Поистине, добрый оруженосец, - молвила в ответ сеньора, - ты ничего
не упустил из того, что при исполнении подобных поручений требуется. Встань
же, - оруженосцу столь великого рыцаря, каков Рыцарь Печального Образа, о
котором мы здесь уже много наслышаны, неприлично стоять на коленях. Встань
же, друг мой, и передай своему господину, что он прибыл как раз вовремя и
что я и мой муж герцог приглашаем его в наш летний дворец.
Санчо поднялся с колен; его столько же поразила красота доброй сеньоры,
сколько любезность ее и приветливость, но всего более он был поражен тем,
что, оказывается, она уже слышала о Рыцаре Печального Образа; правда,
Рыцарем Львов она его не называла, но это, верно, потому, что Дон Кихот взял
себе это название совсем недавно. Между тем герцогиня (как ее имя - узнать
пока не удалось) обратилась к Санчо с вопросом:
- Скажи, любезный оруженосец: не о твоем ли господине написана книга
под заглавием Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский и не является ли
владычицей его души некая Дульсинея Тобосская?
- Это он и есть, сеньора, - отвечал Санчо, - а оруженосец, который
выведен или, по крайности, должен быть выведен в этой книге и которого зовут
Санчо Пансою, это я, если только меня не подменили в колыбели, то есть, я
хочу сказать, в книгопечатне.
- Все это меня весьма радует, - объявила герцогиня. - Так поезжай же,
друг мой Панса, и передай своему господину, что он будет дорогим и желанным
гостем в моих владениях и что большего удовольствия, чем его посещение, мне
ничто на свете не могло бы доставить.
Получив столь благоприятный ответ, Санчосчувствомглубокого
удовлетворения направился к своему господину, передал ему все, что сказала
эта знатная сеньора, и на свой деревенский лад превознес донебес
необычайную ее красоту, великую приятность и обходительность. Дон Кихот
приосанился, вытянулся на стременах, поправил забрало, дал шпоры Росинанту и
с крайне независимым видом отправился лобызать герцогине руки; герцогиня же,
пока Дон Кихот ехал, подозвала своего мужа герцога и рассказала об его
посольстве. А как супруги читали первую часть истории Дон Кихота и знали из
нее об его причудах, то с великою радостью поджидали его и жаждали с ним
познакомиться, заранее решив, что они будут потворствовать всемего
прихотям, поддакивать ему и все то время, что он у них прогостит, обходиться
с ним как со странствующим рыцарем, соблюдая все церемонии, обыкновенно
описываемые в читанных ими рыцарских романах, до которых они были большими
охотниками.
Тем временем Дон Кихот с поднятым забралом приблизился к кавалькаде и
подал Санчо знак, что намерен спешиться; Санчо ринулся было подержать ему
стремя, но, на беду, когда спрыгивал со своего серого, зацепился одной ногой
за веревку от седла; выпутаться ему так и не удалось, и, припав лицом и
грудью к земле, он повис на веревке. Дон Кихот привык к тому, чтобы, когда
он слезает с коня, ему держали стремя, и теперь он, полагая, что Санчо уже
здесь, перегнулся и потащил за собою седло Росинанта, седло же, по всей
вероятности, было плохо подтянуто, ибо он, к немалому своему смущению,
вместе с седлом грянулся оземь, мысленно осыпая проклятиями злосчастного
Санчо, которого нога все еще была в тисках. Герцог приказал своим егерям
помочь рыцарю и оруженосцу, те подняли Дон Кихота, Дон Кихот же сильно
ушибся при падении и прихрамывал, однако ж попытался было через силу стать
на колени перед герцогом и герцогиней, но герцогрешительноэтому
воспротивился - он соскочил с коня, обнял Дон Кихота и сказал:
- Мне очень досадно, сеньор Рыцарь Печального Образа, что вступление в
мои земли ознаменовалось для вас такой неудачей. Впрочем, небрежение
оруженосцев бывает иной раз причиною и более неприятных происшествий.
- Происшествие, с которым связана встреча с таким славным вельможей,
как вы, нельзя признать неудачным, - возразил Дон Кихот. - Даже если б я
низринулся на самое дно пропасти, меня вызволила бы оттуда и вознесла честь
свидания с вами. Мой оруженосец, накажи его господь, гораздо лучше умеет
развязывать свой язык, чтобы отпускать всякие шуточки, нежели привязывать и
подтягивать седло, чтобы оно крепче держалось. Но в любом положении,
поверженный или же восставший, пеший или же конный, я всегда к услугам вашим
и сеньоры герцогини, достойной вашей супруги,достойнойименоваться
первоизбранницею красоты и первоверховною законодательницею учтивости.
- Стойте, стойте, сеньор Дон Кихот Ламанчский! - молвил герцог. - Там,
где царит сеньора донья Дульсинея Тобосская, не должно восхвалять чью бы то
ни было красоту.
Между тем Санчо Панса уже высвободил ногу из петли и, приблизившись,
поспешил ответить за своего господина:
- Нельзя отрицать, напротив, должно подтвердить, что сеньора Дульсинея
Тобосская очень даже красива, но ведь заяц выбегает, когда охотник не
ожидает, и потом я еще такое слыхал: то, что мы называем природой, это,
говорят, вроде гончара, который делает сосуды из глины, и коли он слепил
один красивый сосуд, стало быть, может слепить их и два, и три, и целую
сотню. Говорю я это к тому, что сеньора и герцогиня, право, не хуже моей
хозяйки, сеньоры Дульсинеи Тобосской.
Дон Кихот обратился к герцогине и сказал:
- Примите в соображение, ваше величие, что ни у одного странствующего
рыцаря не было такого говорливого и вечно балагурящего оруженосца, как у
меня, и если вашему высокопревосходительству будет угодно, чтобы я послужил
вам хотя несколько дней, то вы в этом убедитесь на деле.
Герцогиня же ему на это сказала:
- Если добрый Санчо - шутник, то мне это очень нравится; это
доказывает, что он не глуп, - людям тупоумным, как вы сами отлично знаете,
сеньор Дон Кихот, шутки и остроты не даются, а коль скоро добрый Санчо -
шутник и остряк, то я сей же час готова признать его за умника.
- И за болтуна, - примолвил Дон Кихот.
- Тем лучше, - подхватил герцог, - великое остроумие с немногословием
не уживается. Ну, а сейчас, без лишних слов, милости прошу, великий Рыцарь
Печального Образа...
- Рыцарь Львов, должно говорить, ваша светлость, - ввернул Санчо, -
кончились все эти образы да безобразы, - теперь только львы.
- Итак, прошу пожаловать вас, сеньор Рыцарь Львов, в мой замок, -
продолжал герцог, - он отсюда недалеко, и там вы встретите прием, на который
столь высокая особа, как вы, имеет полное право рассчитывать и который мы с
герцогинею имеем обыкновение оказывать всем тем странствующим рыцарям, что
бывают у нас в гостях.
За это время Санчо успел привести в надлежащий порядок и хорошенько
подтянуть седло своего господина, тот снова сел на Росинанта, герцог на
своего прекрасного коня, герцогиня оказалась между ними, и все двинулись к
замку. Герцогиня, однако же, велела Санчо ехать с нею рядом, ибо умные его
речи доставляли ей несказанное удовольствие. Санчо не заставил себя долго
упрашивать, втиснулся в эту троицу и на правах четвертого собеседника принял
участие в общем разговоре, чем весьма обрадовал герцога и герцогиню, которые
за великую удачу почли то обстоятельство, что могут принять у себя
странствующего рыцаря и разглагольствующего оруженосца.
ГЛАВА XXXI,
повествующая о многих великих событиях
Санчо был в совершенном восторге, ибо вообразил, что находится в
милости у герцогини, и надеялся обрести в ее замке то же, что и в имении
дона Дьего и в доме Басильо; он обожал довольство, и как скоро ему
представлялся случай наслаждаться жизнью, он неукоснительно хватал его за
вихор.
Далее в истории говорится, что еще до того, как все приблизились к
летнему дворцу, иначе говоря к замку, герцог поехал вперед и отдал
распоряжение всем своим слугам, как должно обходиться с Дон Кихотом, и когда
Дон Кихот вместе с герцогиней подъехал к воротам замка, то навстречу вышли
два не то лакея, не то конюха в длинных, до пят, так называемых утренних
платьях из великолепного алого атласа, и не успел он оглянуться, как они уже
подхватили его на руки и сказали:
- Соблаговолите, ваше величие, помочь сеньоре герцогине сойти с коня.
Дон Кихот хотел было ей помочь, но тут между ним и герцогиней произошел
длительный обмен любезностями; герцогиня, однако ж, настояла на своем и
изъявила твердое желание сойти и спуститься с коня только с помощью герцога,
ибо она-де чувствует, что недостойна утруждать понапрасну столь великого
рыцаря. В конце концов приблизился герцог и помог ей спешиться; когда же все
вошли в обширный внутренний двор, две прелестные девушки набросили Дон
Кихоту на плечи великолепную алую мантию, и в тот же миг во всех галереях
появились слуги и служанки и начали громко восклицать:
- Добро пожаловать, краса и гордость странствующего рыцарства!
И при этом все они или почти все опрыскивали из флаконов герцога,
герцогиню и Дон Кихота душистою жидкостью, что привело Дон Кихота в крайнее
изумление. И тут уж он окончательно убедился и поверил, что он не мнимый, а
самый настоящий странствующий рыцарь, ибо все обходились с ним так же точно,
как обходились с подобными рыцарями во времена протекшие, о чем ему было
известно из романов.
Санчо, бросивши серого, увязался было за герцогиней и прошмыгнул в
замок, но его начала мучить совесть, что он оставил осла одного, и он
приблизился к некоей почтенной дуэнье {1}, также вышедшейвстречать
герцогиню, и шепнул ей:
- Сеньора Гонсалес, или как вас там величают...
- Меня зовут доньей Родригес де Грихальба, - отвечала дуэнья. - Что
тебе надобно, любезный?
Санчо же ей на это ответил так:
- Я бы хотел, чтоб ваша милость сделала мне такое одолжение; вышла за
ворота замка, - там стоит мой серый ослик, так вот, будьте любезны, ваша
милость, велите поставить его в стойло, а не то так сами поставьте: он у
меня, бедняжка, слегка пуглив и ни в коем разе один не останется.
- Если и господин так же учтив, как его слуга, то нас можно поздравить!
- заметила дуэнья. - Пошел отсюда, братец, чтоб тебе пусто было, - тебе и
тому, с кем ты к нам явился, - и ухаживай сам за своим ослом, а дуэньи в
этом замке такими делами не занимаются.
- Да ведь я, честное слово, слыхал, - возразил Санчо, - как мой
господин, а уж он по части разных историй собаку съел, рассказывал о
Ланцелоте,
Из Британии прибывшем,
что, мол,
Фрейлины пеклись о нем,
О коне его - принцессы,
а уж мой-то осел - не чета лошаденке сеньора Ланцелота.
- Вот что, братец, - молвила дуэнья, - если ты - шут, то прибереги свои
шуточки для тех, кому они придутся по вкусу и кто тебе за них заплатит, а от
меня ты фигу получишь.
- Вот и отлично, - подхватил Санчо, по крайности, фига будет очень даже
зрелая: ведь по годам-то она, я думаю, как раз ваша ровесница!
- Дрянь паршивая! - воспылав гневом, вскричала дуэнья. - Стара я или
молода - в этом я дам отчет богу, а не тебе, мошенник, грязный мужик!
Произнесла она эти слова столь громогласно, что герцогиня ее услышала,
оглянулась и, увидев, что у дуэньи глаза налились кровью от злости,
спросила, что это значит.
- А то, что этот молодчик,- отвечала дуэнья, - пристал ко мне, чтоб я
отвела в конюшню его осла, которого он бросил у ворот, и привел в пример
каких-то фрейлин, неизвестно где служивших какому-то Ланцелоту, между тем
как дуэньи будто бы ухаживали за его скакуном, и в довершение всего ни за
что ни про что обозвал меня старухой.
- Я лично почла бы это за самое тяжкое оскорбление, - заметила
герцогиня.
И, обратясь к Санчо, примолвила:
- Прими в рассуждение, любезный Санчо, что донья Родригес еще очень
молода, и покрывало носит она не по причине преклонных лет, а для вящего
почета и по обычаю.
- Не видать мне счастья, если я хотел сказать ей что-нибудь обидное, -
заговорил Санчо, - я ей сказал это единственно потому, что уж очень я обожаю
моего ослика, и мне показалось, что его можно вверить попечениям только
такой сердобольной особы, какова сеньора донья Родригес.
Дон Кихот все это слышал.
- Санчо! Это ли место для подобных разговоров? - сказал он наконец.
- Сеньор! - отвечал Санчо. - Где бы человек ни находился, он всюду
будет говорить о своей нужде: я на этом самом месте вспомнил об осле и на
этом самом месте о нем заговорил, а вспомни я о нем в конюшне, так в конюшне
бы и заговорил.
Герцог же на это сказал:
- Санчо весьма здраво рассуждает, и не виноват он ни в чем. Ослик будет
накормлен досыта, так что Санчо может не беспокоиться: за его любимцем будут
ухаживать, как за ним самим.
После этих разговоров, позабавивших всех, кроме Дон Кихота, ему
предложили подняться по лестнице и провели в залу, увешанную драгоценною
парчою и златоткаными коврами; шесть девушек сняли с него доспехи и стали
прислуживать ему, как пажи, - все они были научены и предуведомлены герцогом
и герцогинею, что им нужно делать и как должно обходиться с Дон Кихотом,
чтобы он вообразил и удостоверился, что его принимают за странствующего
рыцаря. Когда с Дон Кихота сняли доспехи, он, тощий, высокий, долговязый, с
такими впалыми щеками, что казалось, будто они целуют одна другую изнутри,
остался в узких шароварах и в камзоле из верблюжьей шерсти, и вид у него был
такой, что если бы девушки не делали над собой усилие, чтобы не прыснуть (а
на сей предмет они получили от своих господ особый наказ), они бы, уж верно,
покатились со смеху.
Затем прислужницы попросили Дон Кихота раздеться донага, чтобы они
могли переменить на нем сорочку, но он этому решительно воспротивился,
объявив, что благопристойность так же подобает странствующим рыцарям, как и
храбрость. Со всем тем он попросил передать чистую сорочку Санчо и,
запершись с ним в другом покое, где находилось роскошно убранное ложе,
разделся и переменил сорочку; оставшись же наедине с Санчо, он обратился к
нему с такими словами:
- Отвечай, новорожденный шут и исконный дурачина: как тысмел
бесчестить и оскорблять почтенную и достойную всяческого уважения дуэнью?
Разве ты не мог найти более подходящего времени, чтобы вспомнить о своем
сером, и неужели ты думаешь, что сеньоры, которые оказали нам столь пышный
прием, не позаботились бы о наших животных? Ради бога, Санчо, совладай ты с
собою и не выставляй на погляденье своей пряжи, а то все догадаются, что ты
сработан из грубой деревенской ткани. Помни, греховодник, что господа
пользуются тем большим уважением, чем добропорядочнее и благовоспитаннее их
слуги, и что одно из главных достоинств, коими принц отличается от остальных
людей, состоит в том, что слуги его так же хороши, как и он сам. Горе мне с
тобой, никудышный ты человек, неужели ты не понимаешь, что если все признают
тебя за грубого мужика и придурковатого шута, то подумают, что я жулик и
обманщик? Нет, нет, друг Санчо, остерегайся подобных неприятностей. Кто не
знает меры в болтовне и острословии, тот при первом же неосторожном шаге
впадет и ударится в жалкое скоморошество. Обуздай свой язык. Обдумывай и
взвешивай каждое слово, прежде нежели оно изойдет у тебя из уст, прими в
соображение, что мы попали наконец в такое место, где с помощью господа бога
и моей доблести мы приумножим нашу славу и достояние.
Санчо твердо обещал во исполнение господской воли зашить себе рот и
скорее откусить язык, нежели произнести хотя одно неуместное и необдуманное
слово; можно, дескать, не беспокоиться: никто по его поведению не поймет,
что они за люди.
Дон Кихот переоделся, препоясался мечом, накинул на плечи алую мантию,
на голову надел зеленого атласа берет, который ему подали прислужницы, и в
таком виде вышел в обширную залу, где его уже ожидали девушки, выстроившиеся
в два ряда и державшие сосуды для омовения рук; весь этот обряд был совершен
с множеством поклонов и разных церемоний. Затем явились двенадцать пажей, и
с ними дворецкий, дабы отвести Дон Кихота в столовую, где его дожидались
владельцы замка. Обступив Дон Кихота, пажи торжественно и весьма почтительно
провели его в другую залу, где стоял роскошно убранный стол, накрытый всего
лишь на четыре прибора. У порога встретили его герцог, герцогиня и некий
важный священник из числа тех которые у владетельных князей состоят в
духовниках; из числа тех, которые, не будучи князьями порождению,
оказываются бессильны научить природных князей, как должно вести себя в этом
звании; из числа тех,которыестремятсяктому,чтобывеличие
высокопоставленных лиц мерилось их собственным духовным убожеством; из числа
тех, которые, желая научить духовных чад своих умеренности, делают из них
скупцов, - вот что, по всей вероятности, представлял собою этот важный
священник, который вместе с герцогскою четою вышел навстречу Дон Кихоту.
Герцог предложил Дон Кихоту занять почетное место, тот сначала отнекивался,
но в конце концов сдался на уговоры. Духовник сел напротив Дон Кихота,
герцог же и герцогиня - справа и слева от него.
При сем присутствовавший Санчо был ошеломлен и огорошен теми почестями,
какие столь знатными особами воздавались его господину; и когда он увидел,
какие церемонии пришлось разводить герцогу, чтобы уговорить Дон Кихота сесть
на почетное место, то сказал:
- Если ваши милости мне позволят, я расскажу, что случилось однажды в
нашем селе, когда зашел спор о местах за столом.
При этих словах Дон Кихот вздрогнул, - по-видимому, он испугался, что
Санчо сболтнет какую-нибудь глупость. Санчо посмотрел на него, все понял и
сказал:
- Не бойтесь, государь мой, что я отклонюсь от моего предмета или же
брякну что-нибудь совсем неподходящее, - я еще не позабыл давешних советов
вашей милости насчет того, как должно говорить, много или мало, хорошо или
худо.
- Я этого не помню, Санчо, - сказал Дон Кихот, - говори что хочешь, но
только покороче.
- Так вот, - продолжал Санчо, - я хочу вам рассказать истинную правду,
да и потом мой господин Дон Кихот, здесь присутствующий, все равно не даст
мне соврать.
- По мне, - отозвался Дон Кихот, - ври сколько хочешь, Санчо, я не буду
тебя останавливать, но только сначала подумай, что ты намерен рассказать.
- Я уж думал и передумал, семь раз примерял и только на восьмой
отрезал, и сейчас вы в этом убедитесь на деле.
- Хорошо, если б ваши светлости прогнали этого болвана, - сказал Дон
Кихот, - а то он бог знает чего наговорит.
- Клянусь жизнью моего мужа, - сказала герцогиня, - что Санчо не
отойдет от меня ни на шаг. Я его очень люблю и знаю, что он очень умен.
- Дай бог вашему святейшеству век свой прожить с умом за доброе обо мне
мнение, хотя я его и не заслужил, - объявил Санчо. - А рассказать я хочу вот
что. Пригласил к себе один идальго из нашего села, очень богатый и знатный,
потому он из рода Аламос де Медина дель Кампо, и женатый на донье Менсйи де
Киньонес, дочке дона Алонсо де Мараньон, рыцаря ордена святого Иакова,
который дон Алонсо утонул в Эррадуре и из-за которого назад тому несколько
лет в нашем селе началась свара, в которой, сколько мне известно, участвовал
и мой господин Дон Кихот, и тогда же еще поколотили Томасильо Лоботряса,
сына кузнеца Бальбастро. Ну что, досточтимый мой хозяин, разве это не
правда? Ради всего святого, скажите, что - правда, иначе сеньоры могут
подумать, что я враль и болтун.
- До сей поры ты мне казался скорее болтуном, нежели лжецом, - вмешался
духовник, - впрочем, не знаю, кем ты окажешься впоследствии.
- Ты называешь столько имен, Санчо, и указываешь столько примет, что я
поневоле вынужден признать, что, по-видимому, ты говоришь правду. Однако
продолжай и сократи свой рассказ, ибо, судя по началу, ты этак не кончишь и
через два дня.
- Нет, пусть не сокращает, если хочет доставить мне удовольствие, -
возразила герцогиня, - напротив, пусть рассказывает, как умеет, хотя бы не
кончил и за шесть дней, если же ему, и в самом деле, столько понадобится, то
это будут самые приятные дни в моей жизни.
- Итак, государи мои, - продолжал Санчо, - этого самого идальго я знаю
как свои пять пальцев, потому от меня до его дома - рукой подать, и вот,
стало быть, пригласил он к себе одного честного, но бедного крестьянина.
- Поскорей, братец, - прервал его тут священник - если ты так будешь
рассказывать, то и до второго пришествия не кончишь.
- Бог даст, задолго до этого срока успею рассказать, - отрезал Санчо. -
Так вот, стало быть, приходит крестьянин в гости к этому самому идальго,
царство ему небесное, - ведь он уж помер, и говорят, будто умирал, как
святой; правда, сам-то я не видел, я тогда косил в Темблеке...
- Ради создателя, сын мой, возвращайся ты как можно скорее из Темблеке
и обойдись без погребения идальго, а то пока ты кончишь, как бы кого-нибудь
из нас не похоронили.
- Ну так вот, - продолжал Санчо, - собираются они оба садиться за стол,
- я их как сейчас вижу...
Великое удовольствиедоставлялогерцогскойчететоприметное
неудовольствие, какое вызывали у духовной особы отступления и заминки в
рассказе Санчо, а в душе у Дон Кихота кипели негодование и ярость.
- Так вот, - продолжал Санчо, - пора, стало быть, садиться за стол, тут
крестьянин и заладил: пусть, дескать, на почетное место садится идальго, а
идальго заладил: пусть туда садится крестьянин, у него, мол, в доме все
должно быть, как он прикажет, однако ж крестьянину хотелось блеснуть своей
вежливостью и благовоспитанностью, и он - ни за что; наконец идальго
рассердился, схватил крестьянина за плечи, насильно усадил его и сказал: "Да
садись же ты, дубина! Куда бы я ни сел, мое место все будет почетнее
твоего". Вот и весь мой рассказ, и, по чести, я уверен, что пришелся он как
раз кстати.
У Дон Кихота все лицо пошло красными пятнами, проступившими сквозь
смуглоту его кожи; между тем хозяева, боясь, как бы Дон Кихот, который, уж
верно, понял намек Санчо, не обиделся и на них, приняли степенный вид. И
чтобы переменить разговор и чтобы Санчо перестал пороть дичь, герцогиня
спросила Дон Кихота, имеет ли он вести от сеньоры Дульсинеи и сколько
великанов и лиходеев отослал он ей в подарок за последнее время, ибо, по
всей вероятности, он над многими-де из них успел одержать победу. Дон Кихот
же ей на это ответил так:
- Сеньора! Мои несчастья имели начало, однако ж концаимне
предвидится. Я побеждал великанов, я отсылал к ней душегубов и лиходеев, но
как могли они ее отыскать, коль скоро она заколдована и превращена в
сельчанку, уродливее которой и представить себе невозможно?
- Не знаю, - вмешался Санчо Панса, - мне показалось, что краше ее нет
никого на свете. Во всяком случае, могу ручаться, что по части легкости и
прыжков она никакому канатному плясуну не даст спуску. Честное слово,
сеньора герцогиня, она прямо с земли на ослицу вспрыгивает, как все равно
кошка.
- А разве ты видел ее заколдованной, Санчо? - спросил герцог.
- Еще бы не видел! - отвечал Санчо. - А какой же черт, если не я,
прежде всех попался на эту удочку с колдовством? Нет, нет, она и впрямь
заколдована... так же, как мы с вами!
Духовник, слышавший весь этот разговор про великанов, душегубов и
колдовство, догадался, что это и есть Дон Кихот Ламанчский, которого историю
герцог читал постоянно, между тем духовник порицал его за это многократно и
уверял, что глупо с его стороны читать подобные глупости. И вот теперь,
совершенно удостоверившись в правильности своих предположений,онв
превеликом гневе заговорил с герцогом:
- Ваша светлость! Вам, государь мой, придется давать ответ богу за
выходки этого молодца. Я склонен думать, что этот самый Дон Кихот, Дон
Остолоп или как его там, не столь уж слабоумен, каким ваша светлость себе
его представляет, а потому и не след вам потворствовать его дурачествам и
сумасбродствам.
Затем он обратился непосредственно к Дон Кихоту и сказал:
- Послушайте, вы, пустая голова: кто это вам втемяшил, что вы
странствующий рыцарь и что вы побеждаете великанов и берете в плен лиходеев?
Опомнитесь и помните мое слово: возвращайтесь к себе домой, растите детей,
если у вас есть таковые, занимайтесь хозяйством и перестаньте мыкаться по
свету, ловить в небе журавля и смешить всех добрых людей, знакомых и
незнакомых. Откуда вы взяли, что были на свете и сейчас еще существуют
странствующие рыцари, не к ночи будь они помянуты? Где же это в Испании
водятся великаны или в Ламанче - душегубы, и где эти заколдованные Дульсинеи
и вся эта уйма чепухи, которая про вас написана?
Дон Кихот со вниманием выслушал почтенного сего мужа, а когда тот
умолк, он, несмотря на свое уважение к герцогской чете, вскочил с места и,
всем своим видом выражая гнев и возмущение, заговорил...
Впрочем, ответ его заслуживает особой главы.
1 Дуэнья - обычно пожилая женщина, чаще всего вдова из обедневшей
дворянской семьи, поступавшая в услужение к богатой и родовитой женщине.
ГЛАВА XXXII
О том, как Дон Кихот ответил своему хулителю, а равно и о других
происшествиях, и важных и забавных
Итак, Дон Кихот вскочил, весь затрясся и, задыхаясь от волнения,
заговорил:
- То место, где я нахожусь, присутствие высоких особ и уважение,
которое я всегда питал и питаю ныне к сану вашей милости, сковывают и
удерживают в границах правый мой гнев. Так вот, в силу того, о чем я сейчас
говорил, и памятуя о том, что известно всем, а именно, что люди ученые не
владеют никаким другим оружием, кроме оружия женщин, то есть языка, я как
раз к этому оружию и прибегну и на равных основаниях вступлю в бой с вашей
милостью, от которой, кстати сказать, не грубой брани, но благих советов
должно было бы ожидать. Порицания душеспасительные и исходящие из добрых
побуждений выражаются при совершенно иных обстоятельствах и в иное время, -
во всяком случае, порицая меня во всеуслышание и притом столь сурово, вы тем
самым вышли за пределы благого порицания, ибо оно зиждется не столько на
суровости, сколько на мягкости, и нехорошо, обличая грехи, о которых вы
понятия не имеете, ни с того ни с сего обзывать грешника слабоумным и
остолопом. В самом деле, я прошу вашу милость ответить: какие такие вы нашли
во мне дурачества, которые дают вам право бичевать меня, клеймить и посылать
домой заниматься хозяйством и заботиться о жене и детях, хотя вы даже не
знаете, есть ли они у меня? Неужели достаточно на правах духовника втереться
в чужую семью, неужели достаточно получить воспитание в каком-нибудь дешевом
пансионе, видеть свет не далее, чем на двадцать - тридцать миль в
окружности, чтобы так, с налету, диктовать законы странствующему рыцарству и
судить о странствующих рыцарях? Или, по-вашему, это бесплодное занятие и
праздное времяпрепровождение - странствовать по миру, чуждаясь его веселий и
взбираясь по крутизнам, по которым доблестные восходят к обители бессмертья?
Когда б меня признали за слабоумного рыцари или же блестящие и великодушные
вельможи, я почел бы это за несмываемое для себя бесчестие, а коли меня
обзывают глупцом разные буквоеды, которые никогда не вступали на путь
странствующего рыцарства, то я не придаю этому ровно никакого значения: я -
рыцарь и, коли будет на то воля всевышнего, рыцарем и умру. Одни шествуют по
широкому полю надутого честолюбия, другие идут путем низкой и рабьей
угодливости, третьи - дорогою лукавого лицемерия, четвертые - стезею
истинной веры, я же, ведомый своею звездою, иду узкой тропой странствующего
рыцарства, ради которого я презрел житейские блага, но не честь. Я вступался
за униженных, выпрямлял кривду, карал дерзость, побеждал великанов и попирал
чудовищ. Я влюблен единственно потому, что так странствующим рыцарям
положено, но я не из числа влюбленных сластолюбцев, моялюбовь-
платоническая и непорочная. Я неизменно устремляюсь к благим целям, а
именно: всем делать добро и никому не делать зла. Судите же теперь, ваши
светлости, высокородные герцог и герцогиня, можно ли обзывать глупцом того,
кто так думает, так поступает и так говорит.
- Ей-богу, здорово сказано! - воскликнул Санчо. - И больше вы, сеньор и
господин мой, ничего не говорите в свое оправдание, все равно лучше не
скажешь, не придумаешь и не убедишь. И потом, если этот сеньор уверяет,
будто странствующих рыцарей прежде не было и сейчас нет, то разве он хоть
что-нибудь в этих делах смыслит?
- А ты, любезный, уж не Санчо ли Панса, о котором пишут, будто Дон
Кихот обещал пожаловать ему остров? - спросил духовник.
- Я самый, - отвечал Санчо,- и заслужил я этот остров не хуже всякого
другого. Про таких, как я, говорят: "К добрым людям пристанешь, сам добрым
станешь", а потом еще: "С кем поведешься, от того и наберешься", и еще:
"Доброго дерева сень сулит тебе добрую тень". Вот я к доброму сеньору и
прилепился, уже несколько месяцев, как я при нем состою, и, господь даст,
скоро сам стану вроде него, и ему хорошо, и мне хорошо: что там ни говори,
быть ему императором, а мне - губернатором.
- Разумеется, друг Санчо, - прервал его тут герцог, - из уважения к
сеньору Дон Кихоту я передам тебе во владение один свободный остров довольно
хорошего качества.
- На колени, Санчо! - сказал Дон Кихот. - Припади к стопам его
светлости за оказанную тебе милость.
Санчо повиновался; тут священник вскипел и, встав из-застола,
обратился к герцогу с такими словами:
- Мой сан повелевает мне сказать вам, ваша светлость, что вы так же
точно помешаны, как и эти греховодники. Да как же им и не быть безумными,
когда люди здравомыслящие потакают их безумствам! Принимайте их у себя, ваша
светлость, а я, пока они будут у вас, побуду у себя и перестану порицать то,
что исправлению не поддается.
И, не прибавив более ни слова и так и не кончив обеда, духовник
удалился, невзирая на уговоры герцога; впрочем, герцогособенноне
настаивал, оттого что нелепая эта вспышка сильно его смешила. Наконец,
перестав смеяться, он повел с Дон Кихотом такую речь:
- Ваша милость, сеньор Рыцарь Львов, великолепно за себя постояла, и
теперь вам уже нет смысла требовать удовлетворения за слова, только
кажущиеся обидными, но на самом деле таковыми отнюдь не являющиеся, ибо ваша
милость лучше меня знает, что как женщины, так и духовные лица никого
обидеть не могут.
- Ваша правда, - заметил Дон Кихот, - и это потому, что тот, кого
нельзя обидеть, не может обидеть другого, а как женщины, дети и духовные
лица не могут обороняться, если кто-нибудь на них нападет, то и не должны
они почитать себя оскорбленными. Ваша светлость не хуже меня знает разницу
между обидой и оскорблением: оскорбление исходит от того, кто может его
нанести, кто его наносит и кто в нанесении его упорствует, меж тем как обида
может исходить от кого угодно и не заключать в себе ничего оскорбительного.
Вот вам пример: идет по улице некто, ровно ничего не подозревая, как вдруг
на него нападают десять злоумышленников и избивают его палками,он
выхватывает шпагу, дабы исполнить свой долг, но численный перевес на стороне
противников, и он принужден отказаться от своего намерения, то есть от
мести, - такого человека можно назвать обиженным, но не оскорбленным. Поясню
ту же самую мысль на другом примере: идет человек, вдруг кто-то сзади к нему
подходит, бьет его палкой и, не мешкая ни секунды, убегает, тот бросается за
ним, но догнать не может, - так вот, о потерпевшем можно сказать, что его
обидели, но не оскорбили, ибо в нанесении оскорбления должно упорствовать.
Вот если бы тот, кто, пусть даже сначала из-за угла, накинулся на прохожего
с палкой, выхватил, не сходя с места, шпагу и встретился с ним лицом к лицу,
то в сем случае пострадавшего можно назвать и обиженным и оскорбленным
одновременно. Обиженным, потому что на него напали вероломно, оскорбленным,
потому что нанесший оскорбление упорствовал в содеянном и не обращался в
бегство, а стоял на месте. Итак, по законам проклятой дуэли, я могу почитать
себя обиженным, но не оскорбленным, ибо ни дети, ни женщины не должны
чувствовать оскорбления, а следовательно, им незачем ни убегать,ни
останавливаться, и так же точно обстоит со священнослужителями, ибо и у тех,
и у других, и у третьих нет ни оружия, ни доспехов, - обороняться они,
естественно, обязаны, но не обязаны на кого бы то ни было нападать. Я только
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000