те, что следовали за богом Расчета: Щедрость - гласила первая надпись,
Подарок - вторая, Сокровище - третья, четвертая же - Мирное обладание.
Впереди всех двигался деревянный замок, который тащили четыре дикаря, увитые
плющом, в полотняной одежде, выкрашенной в зеленый цвет, и все это было
столь натурально, что Санчо слегка струхнул. На фронтоне замка и на всех
четырех его стенах было написано: Замок благонравия. Тут же шли четыре
музыканта, превосходно игравшие на рожках и тамбуринах. Танец открыл
Купидон, затем, проделав две фигуры, он остановил взор надевушке,
показавшейся между зубцов замка, прицелился в нее из лука и обратился к ней
с такими стихами:
Я - могучий бог, царящий
В небесах и на земле,
Над пучиной вод кипящей
И в бездонной адской мгле,
Сердце страхом леденящей.
Для меня, чью волю тут,
Как и всюду, свято чтут,
Невозможное возможно,
И от века непреложны
Мой закон, приказ и суд.
Проговорив эти стихи, он пустил стрелу поверх замка и отошел на свое
место. После этого вышел вперед бог Расчета и исполнил две фигуры танца; как
же скоро тамбурины смолкли, он заговорил стихами:
Купидона я сильнее,
Хоть ему всегда готов
Помогать в любой затее.
Я рождением знатнее
И превыше всех богов.
Я - Расчет. Мне труд смешон.
Без меня ж бесплоден он;
Но невеста так собою
Хороша, что стать слугою
Даже я ей принужден.
Тут бог Расчета удалился, и вместо него появилась Поэзия; проделав по
примеру предшественников свои две фигуры, она вперила взор в девушку из
замка и сказала:
От Поэзии приветы,
Госпожа, изволь принять.
Я во славу свадьбы этой
Не устану сочинять
Сладкозвучные сонеты
И, коль ты убеждена,
Что гостям я не скучна,
Твой завидный девам жребий
Выше вознесу, чем в небе
Вознесла свой серп луна.
С этими словами Поэзия возвратилась на свое место, а от группы бога
Расчета отделилась Щедрость и, исполнив свои фигуры, заговорила:
Щедростью зовут уменье
Так вести себя во всем,
Чтоб сберечь свое именье
И притом не слыть скупцом,
Вызывающим презренье.
Но, дабы тебя почтить,
Я сегодня рада быть
Расточительной безмерно:
Эта слабость - способ верный
Тех, кто любит, отличить.
Так же точно выходили и удалялись и все прочие участницы обеих групп:
каждая проделывала свои фигуры и читала стихи, из коих некоторые были
грациозны, а некоторые уморительны, в памяти же Дон Кихота (памяти изрядной)
остались только вышеприведенные; затем все смешались и начали сплетаться и
расплетаться с отменным изяществом и непринужденностью; Амур же всякий раз,
когда проходил возле замка, пускал поверху стрелу, а бог Расчета разбивал о
стены замка позолоченные копилки. Танцевали довольно долго, наконец бог
Расчета достал кошель, сделанный из шкурки большого разношерстного кота и
как будто бы набитый деньгами, и швырнул его в замок, отчего стены замка
распались и рухнули, а девица осталась без всякого прикрытия и защиты. Тогда
к ней со всею своею свитою ринулся бог Расчета и, набросив ей на шею длинную
золотую цепь, сделал вид, что намерен схватить ее, поработить и увести в
плен, но тут Амур и его присные как будто бы вознамерились ее отбить, и
движения эти проделывались под звуки тамбуринов, все танцевали и исполняли
фигуры в такт музыке. Наконец дикари помирили враждующие стороны, с великим
проворством собрали и поставили стенки замка, девица снова заперлась в нем,
и на этом танец окончился, и зрители остались им очень довольны.
Дон Кихот спросил одну из нимф, кто сочинил я разучил с ними этот
танец. Нимфа ответила, что это одно духовное лицо из их села, - у него, мол,
большой талант на такого рода выдумки.
- Бьюсь об заклад, - сказал Дон Кихот, - что этот бакалавр или же
священнослужитель, верно, держит сторону Камачо, а не Басильо, и что у него
больше способностей к сочинению сатир, нежели к церковной службе. Впрочем,
он так удачно ввел в свой танец даровитость Басильо и богатство Камачо!
Санчо Панса, который слышал весь этот разговор, сказал:
- Кто как, а я за Камачо.
- Одним словом, - заметил Дон Кихот, - сейчас видно, Санчо, что ты
мужик, да еще из тех, которые заискивают перед сильными.
- Не знаю, перед кем это я заискиваю, - возразил Санчо, - знаю только,
что с котлов Басильо никогда мне не снять таких распрекрасных пенок, какие я
снял с котлов Камачо.
Тут он показал Дон Кихоту кастрюлю с гусями и курами, вытащил одну
курицу и, с великим наслаждением и охотою начав уплетать ее, молвил:
- А ну его ко всем чертям, этого Басильо, и со всеми его способностями!
Сколько имеешь, столько и стоишь, и столько стоишь, сколько имеешь. Моя
покойная бабушка говаривала, что все люди делятся на имущих и неимущих, и
она сама предпочитала имущих, а в наше время, государь мой Дон Кихот,
богатеям куда привольнее живется, нежели грамотеям, осел, покрытый золотом,
лучше оседланного коня. Вот почему я еще раз повторяю, что стою за Камачо: с
его котлов можно снять немало пенок, то есть гусей, кур, зайцев и кроликов,
а в котлах Басильо дно видать, а на дне если что и есть, так разве одна
жижа.
- Ты кончил свою речь, Санчо? - спросил Дон Кихот.
- Должен буду кончить, - отвечал Санчо, - потому вашей милости, как
видно, она не по душе, а если б не это, я бы еще дня три соловьем
разливался.
- Дай бог, Санчо, чтоб ты онемел, пока я еще жив, - сказал Дон Кихот.
- Дела наши таковы, - заметил Санчо, - что я еще при жизни вашей
милости достанусь червям на корм, и тогда, верно уж, совсем онемею и не
пророню ни единого слова до самого конца света или, по малой мере, до
Страшного суда.
- Если бы даже это так и произошло, - возразил Дон Кихот, - все равно
твое молчание, Санчо, не сравнялось бы с тем, что ты уже наговорил, говоришь
теперь и еще наговоришь в своей жизни. Притом гораздоестественнее
предположить, что я умру раньше тебя, вот почему я не могу рассчитывать, что
ты при мне онемеешь хотя бы на то время, когда ты пьешь или спишь, а о
большем я уж и не мечтаю.
- По чистой совести скажу вам, сеньор, - объявил Санчо, - на курносую
полагаться не приходится, то есть, разумею, на смерть; для нее что птенец
желторотый, что старец седобородый - все едино, а от нашего священника я
слыхал, что она так же часто заглядывает в высокие башни королей, как и в
убогие хижины бедняков. Эта госпожа больше любит выказывать свое могущество,
нежели стеснительность. Она нимало не привередлива: все ест, ничем не
брезгует и набивает суму людьми всех возрастов и званий. Она не из тех жниц,
которые любят вздремнуть в полдень: она всякий час жнет и притом любую траву
- и зеленую и сухую, и, поди, не разжевывает, а прямо так жрет и глотает что
ни попало, потому она голодная, как собака, и никогда не наедается досыта, и
хоть у нее брюха нет, а все-таки можно подумать, что у нее водянка, потому
она с такой жадностью выцеживает жизнь изо всех живущих на свете, словно это
ковш холодной воды.
- Остановись, Санчо, - прервал его тут Дон Кихот. - Держись на этой
высоте и не падай, - признаться, то, что ты так по-деревенски просто сказал
о смерти, мог бы сказать лучший проповедник. Говорю тебе, Санчо: если б к
добрым твоим наклонностям присовокупить остроту ума, то тебе оставалось бы
только взять кафедру под мышку и пойти пленять свет проповедническим своим
искусством.
- Живи по правде - вот самая лучшая проповедь, а другого богословия я
не знаю, - объявил Санчо.
- Никакого другого богословия тебе и не нужно, - заметил Дон Кихот, -
но только вот чего я не могу уразуметь и постигнуть: коли начало мудрости -
страх господень, то откуда же у тебя такие познания, если ты любой ящерицы
боишься больше, чем господа бога?
- Судите, сеньор, о делах вашего рыцарства и не беритесь судить о чужой
пугливости и чужой храбрости, - отрезал Санчо, - по части страха божия я
кого хотите за пояс заткну. Засим позвольте мне, ваша милость, полакомиться
этими самыми пеночками, а все остальное есть празднословие, за которое с нас
на том свете спросят.
И, сказавши это, он с такою беззаветною отвагою ринулся на приступ
кастрюли, что, глядя на него, загорелся отвагой и Дон Кихот и, без сомнения,
оказал бы ему поддержку, но этому помешали некоторые обстоятельства, о коих
придется рассказать дальше.
1 "Разговорный" танец - пантомима, сопровождаемая танцами и пением.
ГЛАВА XXI,
в коей продолжается свадьба Камачо и происходят другие занятные события
В то время как Дон Кихот и Санчо вели между собой разговор, приведенный
в главе предыдущей, послышались громкие голоса и великий шум; подняли же
этот шум и крик поселяне, прибывшие сюда на кобылицах; теперь они во весь
дух мчались навстречу новобрачным, которые с толпою музыкантов и затейников
приближались в сопровождении священника, родни и наиболее именитых жителей
окружных селений, и на всех участниках этого шествия были праздничные
наряды. Как скоро Санчо увидел невесту, то воскликнул:
- Истинный бог, одета она не по-деревенски, а как столичная модница!
Верное слово, на ней не патены {1}, а, если только глаза меня не обманывают,
дорогие кораллы, и не куэнское зеленое сукнишко, а самолучший бархат! А
белая оторочка, думаете, из простого полота? Ан нет - ей-ей, из атласа! А
перстни, скажете, гагатовые? Черта с два, пропади я пропадом, коли это не
золотые колечки, да еще какие золотые-то, с жемчужинами, белыми, ровно
простокваша; каждая такая жемчужина дороже глаза. А волосы-то, мать честная!
Если только они не накладные, то я таких длинных и таких золотистых отродясь
не видывал. А ну-ка попробуйте найдите изъян в стройном ее стане! Да ведь
это же ни дать ни взять пальма, у которой ветки осыпаны финиками, а на
финики смахивают все эти финтифлюшки, что в волосах у нее и на шее. Клянусь
спасением души, это девка бедовая, - такая нигде не пропадет.
Дон Кихота насмешила эта деревенская манера хвалить, однако ж и он
пришел к заключению, что, не считая его госпожи Дульсинеи Тобосской, он
никогда еще не видел подобной красавицы. Легкая бледность покрывала лицо
прекрасной Китерии - должно полагать, оттого, что она, как все невесты,
убиралась к венцу и плохо спала эту ночь. Шествие направилось к сооруженному
неподалеку, на этой же самой лужайке, и украшенному ветками и крытому
коврами помосту, где надлежало быть венчанию и откуда можно было смотреть на
игры и танцы; и только все приблизились к помосту, как сзади послышался
громкий голос, произнесший такие слова:
- Остановитесь, люди торопкие и опрометчивые!
При звуках этого голоса и при этих словах все повернули голову и
увидели, что слова эти произнес мужчина в черном камзоле с шелковыми,
по-видимому, нашивками в виде языков пламени. На голове у него (как это
вскоре заметили) был траурный венок из ветвей кипариса, опирался он на
длинный посох. Едва он приблизился, все узнали в нем молодца Басильо и,
почуяв, что его появление в такую минуту предвещает недоброе, замерли в
ожидании, не постигая, к чему ведут эти выкрики и слова.
Наконец, выбившийся из сил и запыхавшийся, он остановился прямо против
молодых, воткнул в землю' посох с наконечником из стали, побледнел, обратил,
взор на Китерию и заговорил хриплым и прерывающимся голосом:
- Тебе хорошо известно, жестокосердная Китерия, что по законам святой
веры, которую мы исповедуем, ты, покуда я жив, ни за кого выйти замуж не
властна. Вместе с тем для тебя не составляет тайны, что в ожидании той поры,
когда время и собственные мои усилия упрочат наконец мое благосостояние, я
продолжал соблюдать приличия, чести твоей подобающие, ты же, нарушив свой
долг по отношению к доброму моему намерению, желаешь отдать себя в
распоряжение другого, хотя должна принадлежать мне, - в распоряжение
человека, который настолько богат, что даже счастье, а не только земные
блага, может себе купить. И вот, дабы счастье его было полным (хотя я и не
думаю, чтобы он его заслуживал, но, видно, так уж угодно небу), я своими
собственными руками устраню препоны и затруднения, мешающие его счастью, и
уйду прочь с дороги. МноголетздравствоватьбогатомуКамачос
бесчувственною Китерией, и да умрет бедняк Басильо, коего свела в могилу
бедность, подрезавшая крылья его блаженству!
С этими словами Басильо схватился за воткнутый в землю посох, после
чего нижняя его часть осталась в земле, и тут оказалось, что это - ножны, а
в ножнах спрятана короткая шпага; воткнув же в землю один конец шпаги,
представлявший собой ее рукоять, Басильо с безумною стремительностью и
непреклонною решимостью бросился на острие, мгновение спустя окровавленное
стальное лезвие вошло в него до половины и пронзило насквозь, и несчастный,
проколотый собственным своим оружием, обливаясь кровью, распростерся на
земле.
Злая доля Басильо и происшедший с ним прискорбный случай тронули сердца
его друзей, и они тотчас поспешили ему на помощь; Дон Кихот, оставив
Росинанта, также бросился к нему, поднял его на руки и удостоверился, что он
еле дышит. Хотели было извлечь шпагу, однако ж священник, присем
присутствовавший, сказал, чтобы до исповеди не извлекали, а то, мол, если
извлечь, Басильо сейчас же испустит дух. Между тем Басильо стал подавать
признаки жизни и произнес голосом жалобным и слабым:
- Если б ты пожелала, бессердечная Китерия, в смертный мой час отдать
мне свою руку в знак согласия стать моею женою, я умер бы с мыслью о том,
что безрассудство мое имеет оправдание, ибо благодаря ему я достигнул
блаженства быть твоим.
На это священник сказал Басильо, что ему должно помышлять о спасении
души, а не о плотских прихотях, и горячо молить бога простить ему его грехи
и отчаянный его шаг. Басильо объявил, что низачтонестанет
исповедоваться, покуда Китерия не отдаст ему своей руки, ибо только эта
радость укрепит, дескать, волю его и подаст ему силы к исповеди.
Дон Кихот, услышав слова раненого, громко объявил, что просьба его
вполне законна и разумна и к тому же легко исполнима и что если сеньор
Камачо вступит в брак с сеньорой Китерией как со вдовою доблестного Басильо,
то он будет пользоваться таким же уважением, как если бы принял ее из рук
отца:
- Сейчас требуется лишь сказать "да", и выговорить это слово невесту ни
к чему не обязывает, оттого что для жениха брачною постелью явится могила.
Камачо все это слышал, и все это приводило его в такое недоумение и
смущение, что он не знал, как быть и что отвечать; однако ж друзья Басильо
столь упорно добивались его согласия на то, чтобы Китерия отдала умирающему
руку, а иначе, мол, Басильо, безутешным отойдя в мир иной, погубит свою
душу, что в конце концов уговорили, а вернее, принудили его объявить, что
если Китерия согласна, то он противиться не станет, ибо исполнение его
желаний будет отдалено лишь на мгновенье.
Тут все подбежали к Китерии и кто мольбами, кто слезами, кто вескими
доводами попытались убедить ее отдать руку бедному Басильо, она же казалась
бесчувственнее самого мрамора и недвижнее статуи и, по-видимому, не знала,
что говорить, да и не могла и не хотела держать ответ, и так бы и не
ответила, когда бы священник ей не сказал, что надобно решаться, ибо у
Басильо душа уже расстается с телом, и что неопределенности этой пора
положить конец. Тогда прекрасная Китерия, ни слова не говоря, смятенная, по
виду печальная и томимая раскаянием, направилась к Басильо, а тот, уже
закатив глаза, дышал прерывисто и часто, шептал еле слышно имя Китерии и по
всем признакам собирался умереть как язычник, а не как христианин. Китерия
приблизилась к нему, опустилась на колени и без слов, знаками попросила его
протянуть ей руку. Басильо открыл глаза и, глядя на нее в упор, молвил:
- О Китерия! Ты пришла доказать, сколь ты сострадательна, в тот миг,
когда сострадание твое явится для меня ножом, пресекающим жизнь мою, ибо я
не в силах наслаждаться блаженством, которое мне доставляет мысль, что я
твой избранник, как не в силах я прекратить мои мучения, ибо зловещая тень
смерти поспешно заволакивает мне очи. Об одном я молю тебя, о роковая звезда
моя: если ты просишь у меня руку и желаешь отдать мне свою, то пусть это
будет не из милости и не для того, чтобы снова ввести меня в обман, - нет,
признай и объяви, что ты добровольно протягиваешь мне ее как законному
своему супругу, ибо нехорошо в такую минуту меня обманывать и притворяться
передо мной, меж тем как я всегда был с тобой правдив до конца.
Произнося эти слова, он неоднократно лишался чувств, и окружающие
опасались, что еще один такой обморок - и он отдаст богу душу. Китерия, вся
воплощенная скромность и стыдливость, вложила правую свою руку в руку
Басильо и сказала:
- Никакая сила в мире не могла бы сломить мою волю. Итак, я вполне
добровольно отдаю тебе руку в знак согласия стать законною твоею супругою и
принимаю твою, если только ты мне ее отдаешь по собственному желанию и
рассудок твой не приведен в смятение и расстройство тем бедствием, которое
ты терпишь через поспешное свое решение.
- Я отдаю тебе свою руку, - отвечал Басильо, - не будучи ни смятенным,
ни помешанным, но в том здравом уме, которым небу угодно было меня наделить,
и вот таким я отдаюсь и вверяюсь тебе как твой супруг.
- А я - как твоя супруга, - подхватила Китерия, - все равно, проживешь
ли ты много лет, или же тебя из моих объятий перенесут в могилу.
- Для тяжелораненого этот парень слишком много разговаривает, - заметил
тут Санчо Панса, - скажите ему, чтоб он прекратил объяснения в любви, пусть
лучше о душе подумает: мне сдается, что она у него не желает расставаться с
телом, а все вертится на языке.
Итак, Басильо и Китерия взяли друг друга за руки, а священник,
растроганный до слез, благословил их и стал молиться о упокоении души
новобрачного, новобрачный же, как скоро получил благословение, с неожиданною
легкостью вскочил и с необычайною быстротою извлек шпагу, для которой
ножнами являлось его собственное тело. Все присутствовавшие подивились
этому, а иные, отличавшиеся не столько сметливостью, сколько простодушием,
стали громко кричать:
- Чудо! Чудо!
Однако ж Басильо объявил:
- Не "чудо, чудо", а хитрость, хитрость!
Священник, растерянный и сбитый с толку, бросился к нему и, пощупав
обеими руками рану, обнаружил, что лезвие прошло не через мякоть и ребра, а
через железную трубочку, в этом месте искусно прилаженную и наполненную
кровью, которая, как потом выяснилось, не сворачивалась, оттого что была
особым образом изготовлена. В конце концов священник, Камачо и почти все
присутствовавшие догадались, что их одурачили и провели за нос. Невесту
шутка эта, по-видимому, не огорчила, - напротив, услышав разговоры, что брак
ее совершился обманным путем и потому не может считаться действительным, она
объявила, что не берет своего слова назад, из чего все вывели заключение,
что Китерия и Басильо сами все это замыслили и были друг с дружкою в
заговоре; Камачо же и его свидетели рассвирепели и, решившись применить
оружие, дабы отомстить сопернику, обнажили множество шпаг и ринулись на
Басильо, однако в то же мгновение в защиту Басильо было обнажено почти
столько же шпаг, и сам Дон Кихот верхом на коне, с копьем в руках и как
можно лучше заградившись щитом, проложил себе дорогу и выехал вперед. Санчо,
которого такие нехорошие дела никогда не радовали и не забавляли, укрылся
под сенью котлов, с которых он только что снял смачные пенки, ибо он был
уверен, что это место свято и должно внушать к себе благоговение. Дон Кихот
между тем громким голосом заговорил:
- Остановитесь, сеньоры, остановитесь! Никто не вправе мстить за обиды,
чинимые нам любовью. Примите в рассуждение, что любовь и война - это одно и
то же, и подобно как на войне прибегать к хитростям и ловушкам, дабы одолеть
врага, признается за вещь вполне дозволенную и обыкновенную, так и в
схватках и состязаниях любовных допускается прибегать к плутням и подвохам
для достижения желанной цели, если только они не унижают и не позорят
предмета страсти. Китерия была суждена Басильо, а Басильо - Китерии: таково
было правое и благоприятное решение небес. Камачо богат, и то, что ему
приглянется, он может купить где, когда и как ему вздумается. У Басильо же,
как говорится, одна-единственная овечка, и никто не властен отнять ее у
него, как бы ни был он могуществен, ибо что бог сочетал, того человек да не
разлучает, а кто пытается это сделать, тому прежде надлежит изведать острие
моего копья.
И тут он с такой силой и ловкостью начал размахивать своим копьецом,
что навел страх на всех, кто его не знал; и так глубоко запало в душу Камачо
пренебрежение, выказанное к нему Китерией, что он мгновенно выкинул ее из
сердца, и потомуувещаниясвященника,человекарассудительногои
добропорядочного, возымели успех и подействовали на Камачо и его сторонников
таким образом, что они смирились и успокоились, в знак чего вложили шпаги в
неясны, и теперь они уже не столько порицали Басильо за его хитроумие,
сколько Китерию за ее нестойкость; Камачо же рассудил, что если Китерия еще
в девушках любила Басильо, то она и выйдя замуж продолжала бы его любить и
что ему, Камачо, должно благодарить бога за то, что он лишился Китерии, но
ни в коем случае не роптать.
Как же скоро Камачо и вся его дружина утешились и смирились, то
успокоилась и дружина Басильо, а богач Камачо, чтобы показать, что он не
сердится на шутку и не придает ей значения, вознамерился продолжать веселье,
как если б это в самом деле была его свадьба, однако ж Басильо, его невеста
и все их приверженцы не пожелали на этих празднествах присутствовать и
отправились в селение, где жил Басильо, ибо и у бедняков, если только они
люди добродетельные и благоразумные,находятсядрузья,которыеих
сопровождают, почитают и защищают, подобно как у богачей всегда находятся
льстецы и прихвостни.
Дружина Басильо пригласила к себе и Дон Кихота, ибо нашла, что это
человек достойный и отнюдь не робкого десятка. Один лишь Санчо пал духом,
убедившись, что ему не бывать на роскошном праздничном пиру у Камачо,
каковой пир, кстати сказать, зашел потом за ночь; по сему случаю, удрученный
и унылый, следовал он за своим господином и за всей компанией Басильо,
покидая котлы египетские {2}, коих образ он, однако, уносил в душе, пенки
же, увозимые им с собою в кастрюле, пенки, с которыми он почти справился и
которые почти прикончил, олицетворяли для него все великолепие и изобилие
утраченных благ; и так, задумчивый и хмурый, хотя и не голодный, верхом на
сером двигался он вослед за Росинантом.
1 Патены - четырехугольные или круглые металлические пластинки с
изображением святого, служившие украшением крестьянок.
2 Котлы египетские.-Согласнобиблейскомупреданию,евреи,
находившиеся в Египте в рабстве и получавшие скудную пищу в "котлах
египетских", очутившись в пустыне, пожалели о том, что покинули Египет, где
им все же не угрожала голодная смерть.
ГЛАВА XXII,
в коей рассказывается о великом приключении в пещере Монтесиноса, в
самом сердце Ламанчи, каковое приключение для доблестного Дон Кихота
Ламанчского полным увенчалось успехом
Великие и многочисленные почести оказывали Дон Кихоту обрученные в
благодарность за то, что он принял их сторону, и, в одинаковой мере
восхищаясь как его храбростью, так и его мудростью, признавали его за
второго Сида в смысле доблести и за второго Цицерона по части красноречия.
Добрый Санчо трое суток барствовал за счет молодых, которые, между прочим,
объявили, что о притворном ранении прекрасная Китерия предуведомлена не
была, что эта затея пришла в голову одному Басильо и он надеялся, что все
выйдет именно так, как оно и случилось на самом деле; впрочем, он
оговаривался, что кое-кому из друзей он все же замысел свой поведал, с тем
чтобы в нужную минуту они поддержали его предприятие и обман его не
разоблачили.
- Нельзя и не должно называть обманом то, что имеет благую цель, -
сказал Дон Кихот.
Далее он заметил, что брак двух влюбленных существестьцель
превосходная и что злейшими врагами любви являются голод и вечная нужда, ибо
любовь есть непрестанное веселье, восторг и блаженство, особливо в том
случае, когда любовник обладает предметом своей любви, и вот тут-то на него
и ополчаются ярые его враги, нужда и бедность; и все это он, Дон Кихот,
говорит, мол, к тому, чтобы сеньор Басильо перестал упражняться в тех родах
искусства, к коим он питает пристрастие, ибо подобные упражнения приносят
ему славу, но не приносят денег, и чтобы он постарался нажить себе состояние
путями законными и хитроумными, а человек смышленый и работящий всегда такие
пути отыщет. Почтенный бедняк (хотя, впрочем, бедняку редко когда оказывают
почет) в лице красавицы жены истинным обладает сокровищем, и похитить ее у
него - это значит похитить и погубить его честь. Красивую и честную женщину,
вышедшую замуж за бедняка, должно венчать лаврами и пальмовыми ветвями,
венками победы и торжества. Красота сама по себе покоряет сердца тех, кто ее
видит и знает, - словно лакомая приманка, влечет она к себе царственных
орлов и других птиц высокого полета, но если с красотою соединяются скудость
и нужда, то на нее налетают вороны, коршуны и прочие хищные птицы, и та, что
все эти испытания выдержит, по праву может именоваться венцом для мужа
своего.
- Послушайте, благоразумный Басильо, - продолжал Дон Кихот, - какой-то
мудрец утверждал, что на свете есть только одна достойная женщина, и
советовал, чтобы каждый думал и считал, что эта единственная достойная
женщина и есть его жена, и тогда он будет чувствовать себя спокойно. Я не
женат, и до сей поры мысль о женитьбе мне и в голову не приходила, и со всем
тем я осмелился бы преподать совет, если б кто-нибудь у меня спросил, как
найти себе достойную жену. Прежде всего я посоветовал бы думать более о
добром ее имени, нежели о ее достоянии, ибо о женщине добродетельной идет
добрая слава не только потому, что она, и правда, добродетельна, но и
потому, что она представляется таковою: ведь чести женщины более вредят
вольности и явная распущенность, нежели недостатки тайные. Если ты введешь к
себе в дом хорошую жену, то уберечь ее и даже развить ее качество особого
труда не составит, а вот если введешь дурную, то исправить ее будет не
так-то легко, ибо перейти от одной крайности к другой дело совсем не такое
простое. Я не говорю, что это невозможно, но полагаю, что это сопряжено с
трудностями.
Санчо все это выслушал и сказал себе: "Когда я говорю что-нибудь умное
и дельное, мой господин обыкновенно замечает, что мне остается взять кафедру
под мышку, начатьрасхаживатьповсемусветуипленятьнарод
проповедническим искусством, я же про него скажу, что как примется он
нанизывать изречения и давать советы, так ему впору не то что одну кафедру
взять под мышку, а надеть по две на каждый палец и начать направо и налево
проповедовать. Черт его побери, этого странствующего рыцаря, чего он только
не знает! Я сначала думал, что он смыслит только в делах рыцарства, - не
тут-то было: все его касается, и всюду он сует свой нос".
Так бормотал Санчо, а Дон Кихот услышал его и спросил:
- Что ты бормочешь, Санчо?
- Я ничего не говорю и не бормочу, - отвечал Санчо, - я только подумал,
как было бы хорошо, если б я послушал вашу милость до моей женитьбы, -
может, я бы теперь говорил: "Развязанному бычку легче облизываться".
- Разве твоя Тереса так уж плоха, Санчо? - спросил Дон Кихот.
- Не очень плоха, но и не очень хороша, - отвечал Санчо, - во всяком
случае, не так хороша, как бы мне хотелось.
- Нехорошо, Санчо, дурно отзываться о своей жене, - заметил Дон Кихот,
- ведь она мать твоих детей.
- Мы с ней квиты, возразил Санчо, - она тоже, когда ей припадет охота,
дурно обо мне отзывается, особливо когда ревнует, - тут уж хоть святых
выноси.
Итак, три дня пробыли они у молодых, и те чествовали их и ублажали, как
царей. Дон Кихот попросил лиценциата-фехтовальщика дать им проводника,
который довел бы их до пещеры Монтесиноса, ибо он был снедаем желанием
проникнуть туда и убедиться на деле, правду ли рассказывают во всем околотке
об ее чудесах. Лиценциат сказал, что он пошлет с ними своего двоюродного
брата, отличного студента и большого любителя рыцарских романов, и этот
студент, мол, весьма охотно доведет их до самого спуска в пещеру, а затем
покажет им лагуны Руидеры, славящиеся не только в Ламанче, но и во всей
Испании; и еще лиценциат сказал, что Дон Кихот не без приятности может со
студентом побеседовать, ибо студент, дескать, сочиняет книги, достойные быть
изданными и посвященными вельможам. Вскоре и точно появился студент верхом
на жеребой ослице, которой седло было покрыто не то пестрым ковром, не то
пестро раскрашенной дерюгой. Санчо оседлал Росинанта, снарядил серого, набил
свою суму, к которой теперь еще присоединилась сума студента, также изрядно
набитая, и, помолившись богу и распрощавшись с хозяевами, путники двинулись
по направлению к знаменитой пещере Монтесиноса.
Дорогою Дон Кихот спросил студента, какого рода и свойства его
упражнения, занятия и труды, студент же на это ответил, что занимается он
науками светскими, а что упражнения и труды его состоят в сочинении книг,
весьма полезных для государства и весьма увлекательных; что одна из его книг
называется О костюмах, и в ней описываются семьсот три костюма, их цвета,
девизы и эмблемы, так что во время празднеств и увеселений придворные,
вместо того чтобы выпрашивать у других или же, как говорится, ломать себе
голову над костюмами, отвечающими их надобностям и желаниям, могут в его
книге сыскать и выбрать себе любой образец, какой им только понравится.
- У меня есть подходящие костюмы и для ревнивого, и для отвергнутого, и
для забытого, и для пребывающего в разлуке, и они будут им очень даже к
лицу. Еще у меня есть книга, которую я хочу озаглавить Метаморфозы, или
Испанский Овидий {1}, отличающаяся новизною и своеобразием вымысла: в ней я
перелицовываю Овидия на шутовской лад и рассказываю, что такое Хиральда
Севильская и Ангел Магдалины {2}, что такое кордовский Каньо де Весингерра
{3}, что такое Быки Гисандо, Сьерра Морена, мадридские фонтаны Леганитос и
Лавапьес {4}, а также Пьохо, Каньо Дорадо и Приора, и при этом я не скуплюсь
на аллегории, метафоры и риторические фигуры, так что книга моя в одно и то
же время увеселяет, изумляет и поучает. Еще есть у меня книга, которую я
называю Дополнением к Вергилию Полидору {5}; в ней речь идет об изобретении
разных вещей, и она потребовала от меня больших знанийибольшой
усидчивости, ибо ряд чрезвычайно важных вещей, о которых умолчал Вергилий,
пришлось устанавливать мне, и в своей книге я изящным слогом о том
повествую. Вергилий позабыл, например, сообщить нам, кто первый на свете
схватил насморк и кто первый прибегнул к втираниям как к средству от
французской болезни, а я даю о том наиточнейшие сведения и ссылаюсь более
чем на двадцать пять авторов - судите же сами, ваша милость, сколько я
положил на эту книгу труда и какую пользу принесет она всем людям.
Санчо, весьма внимательно слушавший рассказ студента, молвил:
- Дай вам бог, сеньор, все ваши книжки отпечатать, а не сумеете ли вы
мне сказать, - да, впрочем, как же не суметь, вы ведь все знаете, - кто
первый почесал у себя в голове? Я стою на том, что это был наш прародитель
Адам.
- Возможно, - согласился студент. - У Адама были и голова и волосы -
это никакому сомнению не подлежит, а когда так, то он, уж верно, иногда
почесывался, а ведь он был первый человек на земле.
- Я тоже так думаю, - сказал Санчо, - а теперь скажите на милость, кто
был первым на свете акробатом?
- По правде говоря, приятель, - сказал студент, - сейчас я не могу тебе
ответить на этот вопрос, он требует особого изучения. Я займусь им у себя
дома, - там у меня все книги под рукой, - а когда мы опять увидимся, я сумею
дать тебе удовлетворительные объяснения; надеюсь, это не последняя наша
встреча.
- Послушайте, сеньор, не трудитесь, - сказал Санчо - я сам уже
догадался. К вашему сведению, первым акробатом на свете был Люцифер: когда
его низвергли и сбросили с неба, он кувыркался до самой преисподней.
- Твоя правда, приятель, подтвердил студент.
Дон Кихот же сказал:
- Этот вопрос и ответ ты не сам придумал, Санчо, где-нибудь ты их
слышал.
- Помилуйте, сеньор, - возразил Санчо, - я уж как начну спрашивать да
отвечать, так, ей-же-ей, до завтра не кончу. Для того чтобы спрашивать о
чепухе и отвечать вздор, право, нет надобности просить подмоги у соседей.
- Ты сам не понимаешь, Санчо, какую ты умную вещь сказал, - заметил Дон
Кихот, - иные тратят много труда, чтобы узнать и выяснить нечто, а когда
наконец выяснят и узнают, то оказывается, что это ни для разума нашего, ни
для памяти не представляет решительно никакой ценности.
В таких и тому подобных приятных разговорах прошел у них весь день, а
на ночь они остановились в небольшой деревне, и тут студент сказал Дон
Кихоту, что отсюда до пещеры Монтесиноса не более двух миль и что если он не
изменил своему решению в нее проникнуть, то надобно запастись веревками,
чтобы потом, обвязавшись ими, спуститься вниз. Дон Кихот объявил, что, хотя
бы то была не пещера, но пропасть, он должен добраться до самого ее дна; и
для того купили они около ста брасов {6} веревки и на другой день, в два
часа пополудни, достигли пещеры, спуск в которую, широкий и просторный,
скрывала и утаивала от взоров стена частого и непроходимого терновника,
бурьяна, дикой смоквы и кустов ежевики. Приблизившись к пещере, студент,
Санчо и Дон Кихот спешились, после чего первые двое крепко-накрепко обвязали
Дон Кихота веревками; и в то время как его опоясывали и стягивали, Санчо
обратился к нему с такими словами:
- Подумайте только, государь мой, что вы делаете, не хороните вы себя
заживо и не уподобляйтесь бутыли которую спускают в колодец, чтобы остудить.
Право, ваша милость, не ваше это дело и не ваша забота исследовать пещеру,
которая, наверно, хуже всякого подземелья.
- Вяжи меня и помалкивай, - сказал Дон Кихот, - этот подвиг, друг
Санчо, уготован только мне.
Тут вмешался проводник:
- Пожалуйста, сеньор Дон Кихот, будьте начеку и впивайтесь глазами во
все, что там, в глубине, вам попадется, - может статься, кое-что я помещу в
свою книгу о Превращениях.
- Ученого учить - только портить, - заметил Санчо Панса.
После того как Дон Кихота обвязали (и не поверх доспехов, а поверх
камзола), он сказал:
- Мы обнаружили неосмотрительность: не взяли с собой колокольчика, -
привязать бы его к веревке, и я бы звонил и давал вам знать, что я еще жив и
продолжаю спускаться, но коль скоро это невозможно, то я всецело полагаюсь
на бога и предаю ему путь мой.
Тут он опустился на колени, вполголоса прочитал молитву, испросил у
бога помощи, помолился о благополучном исходе этого, по-видимому опасного и
необычайного, приключения, а затем заговорил громко:
- О владычица всех деяний моих и побуждений, светлейшая и несравненная
Дульсинея Тобосская! Если это возможно, чтобы просьбы и мольбы счастливого
твоего обожателя достигли слуха твоего, то невиданною твоею красотою
заклинаю - выслушай меня: ведь я ни о чем другом не прошу, кроме как о
помощи твоей и покровительстве, в коих я ныне более чем когда-либо нуждаюсь.
Я намерен низринуться, низвергнуться и броситься в бездну, которая здесь
предо мною разверзлась, броситься единственно для того, чтобы весь мир
узнал, что если ты мне покровительствуешь, то нет такого превышающего
человеческие возможности подвига, которого я не взял бы на себя и не
совершил.
С этими словами он направился к обрыву, но, удостоверившись, что
проложить себе дорогу к спуску в пещеру можно лишь с помощью рук и клинка,
выхватил меч и давай крушить и рубить заросли, преграждавшие доступ к
пещере, по причине какового шума и треска из пещеры вылетело видимо-невидимо
большущих ворон и галок, - летели они тучами, с невероятной быстротой, и в
конце концов сшибли Дон Кихота с ног, так что, будь он столь же суеверным
человеком, сколь ревностным был он католиком, то почел бы это за дурной знак
и отдумал забираться в такие места.
Наконец он встал и, видя, что из пещеры больше не вылетают ни вороны,
ни всякие ночные птицы, как-то: летучие мыши, которые вместе с воронами
вылетали оттуда, велел студенту и Санчо ослабить веревку, а сам стал
спускаться на дно страшной пещеры; перед тем же как ему начать спускаться,
Санчо благословил его, тысячу раз перекрестил и сказал:
- Храни тебя господь, божья матерь Скала Франции {7} и Гаэтская троица,
цвет, сливки и пенки странствующих рыцарей! Вперед, первый удалец в мире,
стальное сердце, медная длань! Да хранит тебя господь, говорю я, и да
выведет он тебя свободным, здравым и невредимым на свет нашей жизни, который
ныне ты покидаешь ради этого мрака, куда тебя так и тянет погрузиться.
Почти такие же молитвы и заклинания творил и студент.
Дон Кихот все кричал, чтобы отпускали веревку, и Санчо со студентом
мало-помалу ее отпускали; когда же крики, из глубины пещеры исходившие,
перестали до них доноситься, то они обнаружили, что все сто брасов веревки
уже размотаны, и решились начать втаскивать Дон Кихота наверх, потому что
веревка у них кончилась. Однако с полчаса они еще помедлили, по прошествии
же указанного срока принялись тянуть веревку, что оказалось для них так
легко, словно на ней не было груза, и они пришли к заключению, что Дон Кихот
остался в пещере. Санчо при одной этой мысли заплакал горькими слезами и,
чтобы разувериться, с удвоенной силой принялся тянуть веревку; и вот, когда
они, по их расчетам, выбрали уже около восьмидесяти брасов, то вдруг
почувствовали тяжесть, и это их несказанно обрадовало. Наконец, когда
оставалось всего только десять брасов, они ясно увидели Дон Кихота, и Санчо
крикнул ему:
- С благополучным возвращением, государь мой! Мы уж думали, что вас там
оставили на развод.
Дон Кихот, однако, не отвечал ни слова; как же скоро они его
окончательно извлекли, то увидели, что глаза у него закрыты, словно у
спящего. Они положили его на землю, развязали, но он все не просыпался;
тогда они начали переворачивать его с боку на бок, шевелить и трясти, и
спустя довольно долгое время он все же пришел в себя и стал потягиваться,
будто пробуждался от глубокого и крепкого сна, а затем, как бы в ужасе
оглядевшись по сторонам, молвил:
- Да простит вас бог, друзья мои, что вы лишили меня самой упоительной
жизни и самого пленительного зрелища, какою когда-либо жил икакое
когда-либо созерцал кто-либо из смертных. В самом деле, ныне я совершенно
удостоверился, что все радости мира сего проходят, как тень и как сон, и
вянут, как цвет полей. О несчастный Монтесинос! О тяжко раненный Дурандарт
{8}! О злополучная Белерма! О слезоисточающая Гуадиана, и вы, злосчастные
дочери Руидеры {9}, чьи воды представляют собою слезы, текшие из прелестных
ваших очей!
С великим вниманием слушали студент и Санчо слова Дон Кихота, которые,
по-видимому, с лютейшею мукою вырывались из глубины его души. Наконец они
обратились к нему с просьбой растолковать им смысл речей его и рассказать,
что ему в этом аду довелось видеть.
- Вы называете эту пещеру адом? - спросил Дон Кихот. - Не называйте ее
так, она подобного наименования не заслуживает, и вы в том уверитесь
незамедлительно.
Дон Кихота мучил голод, и он попросил дать ему чего-нибудь поесть.
Спутники его расстелили на зеленой травке студентову дерюжку, достали из
сумки снедь, уселись втроем и в мире и согласии пообедали и поужинали
одновременно. Когда дерюжка была убрана, Дон Кихот Ламанчский объявил:
- Не вставайте, дети мои, и слушайте меня со вниманием.
1 "Метаморфозы, или Испанский Овидий". - Сервантес придумал это
название в подражание "Метаморфозам" римского поэта Овидия.
2 Ангел Магдалины - бронзовый флюгер на церкви св. Магдалины в
Саламанке.
3 Каньо де Весингерра - канал, в который стекали нечистоты с улицы
Потро в Кордове.
4 Фонтаны, Леганитос и Лавапьес - фонтаны питьевой воды; Пьохо, Каньо
Дорадо, Приора - фонтаны на Прадо, широкой аллее в Мадриде, служившей местом
прогулок.
5 "Дополнение к Вергилию Полидору". - Вергилий Полидор (ок. 1470 - ок.
1555), итальянский историк, автор трактата "Об изобретателях".
6 Брас - испанская мера длины (1,57 метра).
7 Божья матерь Скала Франции. - Имеется в виду доминиканский монастырь,
расположенный между городами Родриго и Саламанка. Гаэтская троица - название
храма и монастыря в городе Гаэта, к северу от Неаполя.
8 Монтесинос и Дурандарт - герои старинных испанскихромансов,
Дурандарт сражался в Ронсевальском ущелье и умер на руках у Монтесиноса.
Белерма - его возлюбленная.
9 ...слезоисточающая Гуадиана... дочери Руидеры... - С рекой Гуадианой
и ее притоками, так называемыми лагунами Рундеры, связана народная легенда,
которую Сервантес положил в основу рассказа Дон Кихота о пещере Монтесиноса.
ГЛАВА XXIII
Об удивительных вещах, которые, по словам неукротимого
Дон Кихота, довелось ему видеть в глубокой пещере Монтесиноса,
настолько невероятных и потрясающих, что подлинность
приключения сего находится под сомнением
Около четырех часов пополудни солнце спряталось за облака, свет его
стал менее ярким, а лучи менее жгучими, и это позволило Дон Кихоту, не
изнывая от жары, поведать достопочтенным слушателям, что он в пещере
Монтесиноса видел; и начал он так:
- В этом подземелье, справа, на глубине то ли двенадцати, то ли
четырнадцати саженей, находится такая впадина, где могла бы поместиться
большая повозка с мулами. Слабый свет проникает туда через щели или же
трещины, которые уходят далеко, до самой земной поверхности. Углубление это
и пространство я приметил, как раз когда, подвешенный и висящий на веревке,
я стал уже выбиваться из сил и меня начал раздражать спуск в это царство
мрака, спуск наугад, без дороги, а потому я порешил проникнуть в это
углубление и немного отдохнуть. Я крикнул вам, чтобы вы перестали спускать
веревку, пока я не скажу, но вы, верно, меня не слышали. Подобрав веревку,
которую вы продолжали спускать, и сделав из нее круг, иначе говоря бунт, я
на нем уселся и, крайне озабоченный, принялся обдумывать, как мне спуститься
на дно, коль скоро никто меня теперь не держит; и вот, когда я пребывал в
задумчивости и смятении, на меня внезапно и помимо моей воли напал
глубочайший сон, а потом я нежданно-негаданно, сам не зная как, что и
почему, проснулся на таком прелестном, приветном и восхитительном лугу,
краше которого не может создать природа, а самое живоевоображение
человеческое - вообразить. Я встряхнулся, протер глаза и уверился, что не
сплю и что все это наяву со мной происходит. Все же я пощупал себе голову и
грудь, дабы удостовериться, я ли это нахожусь на лугу или же оборотень,
пустая греза, однако и осязание, и чувства, и связность мыслей, приходивших
мне в голову, - все доказывало, что там и тогда я был совершенно такой же,
каков я здесь перед вами. Затем глазам моим открылся то ли пышный
королевский дворец, то ли замок, коего стены, казалось, были сделаны из
чистого и прозрачного хрусталя. Распахнулись громадные ворота, и оттуда
вышел и направился ко мне некий почтенный старец в длинном плаще из
темно-лиловой байки, волочившемся по земле; сверху плечи и грудь ему
прикрывала зеленого атласа лента, какие обыкновенно бывают у наставников
коллегий, на голове он носил миланскую черную шапочку; белоснежная борода
была ему по пояс; в руках он держал не какое-либо оружие, а всего-навсего
четки, коих бусинки были больше, чем средней величины орехи, а каждая
десятая бусинка - с небольшое страусовое яйцо; осанка старца, его поступь,
важность и необыкновенная величавость его - все это вместе взятое удивило и
поразило меня. Он приблизился ко мне и прежде всего заключил меня в свои
объятия, а затем уже молвил:
"Много лет, доблестный рыцарь Дон Кихот Ламанчский, мы ожидаем тебя в
заколдованном этом безлюдье, дабы ты поведал миру, что содержит и скрывает в
себе глубокая пещера, именуемая пещерою Монтесиноса, куда ты проник,
совершив таким образом уготованный тебе подвиг, на который только ты с
необоримою твоею отвагою и изумительною стойкостью и мог решиться. Следуй же
за мною, досточтимый сеньор, я хочу показать тебе диковины, таящиеся в
прозрачном этом замке, коего я - алькайд и постоянный главный хранитель, ибо
я и есть Монтесинос, по имени которого названа эта пещера".
Как скоро он мне сказал, что он Монтесинос, я спросил его, правду ли
молвят о нем у нас наверху, будто он маленьким кинжалом вырезал сердце из
груди близкого своего друга Дурандарта и - как завещал, умирая, сам
Дурандарт - отнес его сердце сеньоре Белерме. Старец ответил, что все это
правда, за исключением кинжала, ибо то был не маленький кинжал,а
трехгранный стилет, острее шила.
- Верно, это был стилет работы севильца Рамона де Осес, - вмещался тут
Санчо Панса.
- Не знаю, - отвечал Дон Кихот, - думаю, что нет: ведь Рамон де Осес
жил недавно, а Ронсевальская битва, когда и случилось это несчастье,
происходила назад тому много лет, и вообще изыскания эти излишни, они не
изменяют и не нарушают истинного хода событий.
- Справедливо, - согласился студент, - продолжайте же, сеньор Дон
Кихот, я слушаю вас с величайшим удовольствием.
- А я с не меньшим рассказываю, - подхватил Дон Кихот. - Итак,
почтенный Монтесинос повел меня в хрустальный дворец, и там, внизу, в
прохладной до чрезвычайности зале, сплошь отделанной алебастром, я увидел
гробницу, в высшей степени искусно высеченную из мрамора, на которой,
вытянувшись во весь рост, лежал рыцарь, но не из меди, не из мрамора и не из
яшмы, как обыкновенно бывают на гробницах, а из самых настоящих костей и
плоти; правая его рука (как мне показалось,довольноволосатаяи
мускулистая, что является признаком недюжинной силы) лежала на сердце.
Прежде нежели я успел о чем-либо спросить Монтесиноса, тот, заметив, что я с
удивлением рассматриваю лежащего на гробнице, молвил:
"Это и есть мой друг Дурандарт, цвет и зерцало всех влюбленных и
отважных рыцарей своего времени. Его, как и многих других рыцарей и дам,
околдовал Мерлин, французский волшебник, а о Мерлине говорят, будто он сын
дьявола, мне же сдается, что сын-то он, может, и не сын, но что он самого
дьявола, как говорится, за пояс заткнет. Как и для чего он нас околдовал -
ничего не известно, однако ж со временем это узнается, и время это, мне
думается, недалеко. Одно меня удивляет: я знаю так же твердо, как то, что
сейчас не ночь, а день, что Дурандарт свои дни скончал у меня на руках и что
после его смерти я собственными руками вырезал его сердце, и весом оно было,
право, фунта в два, - ведь, по мнению естествоиспытателей, у кого сердце
большое тот отличается большею храбростью, нежели человек с маленьким
сердцем. А коли все это так и рыцарь этот подлинно умер, то как же он может
время от времени стенать и вздыхать, словно живой?"
Тут несчастный Дурандарт с тяжким стоном заговорил:
Монтесинос, брат мой милый!
Я просил тебя пред смертью,
Чтобы у меня, как только
Испущу я вздох последний,
Сердце из груди извлек
Ты кинжалом иль стилетом
И отнес его в подарок
Столь любимой мной Белерме.
Выслушав это, почтенный Монтесинос опустился перед страждущим рыцарем
на колени и со слезами на глазах молвил:
"О сеньор Дурандарт, дражайший брат мой! Я уже исполнил то, что ты мне
повелел в злосчастный день нашего поражения: с величайшею осторожностью
вырезал я твое сердце, так что ни одной частицы его не осталось у тебя в
груди, вытер его кружевным платочком, предал твое тело земле, а затем,
пролив столько слез, что они омочили мои руки и смыли кровь, обагрившую их,
когда я погружал их тебе в грудь, стремглав пустился с твоим сердцем во
Францию. И вот тебе еще одно доказательство, милый моему сердцу брат: в
первом же селении, встретившемся мне на пути после того, как я выбрался из
Ронсеваля, я слегка посыпал твое сердце солью, чтобы не пошел от него
тлетворный дух и чтобы я мог поднести его сеньоре Белерме если не в свежем,
то, по крайности, в засоленном виде, но сеньору Белерму вместе с тобою, со
мною, с оруженосцем твоим Гуадианою, с дуэньей Руидерой и семью ее дочерьми
и двумя племянницами и вместе с многими другими твоими друзьями и знакомыми
долгие годы держит здесь, в заколдованном царстве, мудрый Мерлин, и хотя
более пятисот лет протекло уже с того времени, однако никто из нас доселе не
умер, - только нет с нами Руидеры, ее дочерей и племянниц: они так неутешно
плакали, что Мерлин, как видно из жалости, превратил их в лагуны, и теперь в
мире живых, в частности в провинции Ламанчской, их называют лагунами
Руидеры. Семь дочерей принадлежат королю Испании, а две племянницы - рыцарям
святейшего ордена, именуемого орденом Иоанна Крестителя. Оруженосец твой
Гуадиана, вместе со всеми нами оплакивавший горестный твой удел, был
превращен в реку, названную его именем, но как скоро эта река достигла
земной поверхности и увидела солнце мира горнего, то ее столь глубокая
охватила скорбь от разлуки с тобою, что она снова ушла в недра земли, однако
ж река не может не следовать естественному своему течению, а потому время от
времени она выходит наружу и показывает себя солнцу и людям. Помянутые
лагуны питают ее своими водами, и, вобрав их в себя вместе с многими
другими, в нее впадающими, она величаво и пышно катит волны свои в
Португалию. Однако ж всюду на своем пути выказывает она грусть и тоску, и
нет у нее желания разводить в своих водах вкусных и дорогих рыб, - в отличие
от золотого Тахо она разводит лишь колючих и несъедобных. Все же, что я тебе
сейчас говорю, о мой брат, я рассказывал тебе неоднократно, а как ты мне не
отвечаешь, то я полагаю, что ты мне не веришь или же не слышишь меня, и
одному богу известно, как я от этого страдаю. Сегодня я принес тебе вести,
которые если и не утишат сердечную твою муку, то, во всяком случае, не
усугубят ее. Да будет тебе известно, что пред тобою - тебе стоит лишь
открыть очи, и ты это узришь - тот самый великий рыцарь, о котором столько
пророчествовал мудрый Мерлин, тот самый Дон Кихот Ламанчский, который вновь
и с большею пользою, нежели в века протекшие, возродил в наш век давно
забытое странствующее рыцарство, и может статься, что с его помощью и под
его покровительством мы будем расколдованы, ибо великие дела великим людям и
суждены".
"А коли этого не случится, - слабым и глухим голосом произнес
страждущий Дурандарт, - коли этого не случится, то я, о брат мой, скажу тебе
так: "Что ж, проиграли так проиграли - валяй сдавай опять".
И, повернувшись на бок, он снова погрузился в обычное свое молчание и
ни слова более не примолвил. Тут послышались громкие вопли и причитания
вместе с глубокими стонами и горестными рыданиями. Я обернулся и сквозь
хрустальные стены увидел, что в другой зале в два ряда шествуют красавицы
девушки, все в траурном одеянии и, по турецкому обычаю, в белых тюрбанах.
Шествие замыкала некая сеньора (отом,чтоэтоименносеньора,
свидетельствовала горделивая ее осанка), также в траурном одеянии, в
длинном, ниспадающем до полу белом покрывале. Тюрбан ее был вдвое выше
самого большого тюрбана у любой другой девушки; брови у нее были сросшиеся,
нос слегка курносый, рот большой, но губы яркие; когда она время от времени
приоткрывала рот, то видно было, что зубы у нее редкие и не весьма ровные,
хотя и белые, как очищенный миндаль; в руках она держала тонкое полотенце, а
в нем, сколько я мог разглядеть, было безжизненное и ссохшееся, как мумия,
сердце. Монтесинос мне пояснил, что участницы шествия - это служанки
Дурандарта и Белермы, которых здесь держат заколдованными вместе с их
господами, а та, что шествует позади и держит в руках сердце, завернутое в
полотенце, - это, мол, и есть сеньора Белерма: она и ее служанки несколько
раз в неделю устраивают подобные шествия и поют или, вернее, поднимают плач
над телом и над измученным сердцем Дурандарта. Если же, мол, она показалась
мне слегка уродливою или, во всяком случае, не такою прекрасною, как о ней
трубит молва, то причиною тому тягостные ночи и еще более тягостные дни,
которые проводит она в этом заколдованном замке, о чем свидетельствуют
большие круги у нее под глазами и мертвенный цвет лица.
"И бледность и синяки под глазами, - продолжал Монтесинос, - это у нее
вовсе не от месячных недомоганий, обычных у женщин, потому что вот уже
сколько месяцев, и даже лет, у нее на подобные недомогания и намека не было,
- нет, это от боли, которую испытывает ее сердце при виде другого, вечно
пребывающего у нее в руках и воскрешающего и вызывающего в ее памяти беду
злосчастного ее возлюбленного, а не будь этого, вряд ли могла бы с нею
соперничать по красоте, прелести и изяществу сама великаяДульсинея
Тобосская, которая столь широкою пользуется известностью во всей нашей
округе, да и во всем мире".
"Ну, уж это вы оставьте, сеньор дон Монтесинос, - прервал я его, -
пожалуйста, рассказывайте свою историю, как должно. Известно, что всякое
сравнение всегда неприятно, следственно, незачем кого бы то ни было с
кем-либо сравнивать. Несравненная Дульсинея Тобосская - сама по себе, а
сеньора донья Белерма - также сама по себе была и самою по себе останется, и
довольно об этом".
На это он мне сказал:
"Сеньор Дон Кихот! Извините меня, ваша милость. Признаюсь, я дал маху и
неудачно выразился насчет того, что сеньора Дульсинея вряд ли могла бы
соперничать с сеньорою Белермою, ибо по некоторым признакам я смекнул, что
вы - ее рыцарь, так что мне надлежало прикусить язык, а уж коли сравнивать
ее, так разве с самим небом".
После того как я выслушал извинения великого Монтесиноса, в груди моей
утихло волнение, которое я ощутил, когда мою госпожу стали при мне
сравнивать с Белермой.
- А все же я диву даюсь, - заговорил Санчо, - как это вы, ваша милость,
не насели на того старикашку, не переломали ему все кости и не выщипали
бороду до последнего волоска.
- Нет, друг Санчо, - возразил Дон Кихот, - мне не к лицу было это
делать, ибо все мы обязаны уважать старцев, наипаче же старцев-рыцарей, и
притом заколдованных. Могу ручаться, что в течение всей дальнейшей нашей
беседы мы друг друга ничем не задели.
Тут вмещался студент:
- Я не могу взять в толк, сеньор Дон Кихот, как это вы, ваша милость,
за такой короткий срок успели столько увидеть в подземелье, о стольких вещах
переговорить и разведать.
- Как долго я там пробыл? - осведомился Дон Кихот.
- Немногим более часа, - отвечал Санчо.
- Не может этого быть, - возразил Дон Кихот, - там при мне свечерело, а
потом я встречал рассвет, и так до трех раз ночь сменяласьднем,
следственно, по моим расчетам, я целых три дня провел в этих отдаленных и
укрытых от нашего взора местах.
- Мой господин, как видно, молвит правду, - объявил Санчо, - коли все
это происходило с ним по волшебству, значит, может быть и так: по-нашему это
час, а там, внизу, это считается за трое суток.
- Вполне возможно, - согласился Дон Кихот.
- А что вы за это время кушали, государь мой? - спросил студент.
- Маковой росинки во рту не было, - отвечал Дон Кихот, - но я и не
почувствовал голода.
- А заколдованные едят? - допытывался студент.
- Нет, не едят и не испражняются, - отвечал Дон Кихот, - хотя, впрочем,
существует мнение, что у них продолжают расти ногти, борода и волосы.
- Ну, а спать-то заколдованные спят, сеньор? - спросил Санчо.
- Разумеется, что нет, - отвечал Дон Кихот, - по крайней мере, за те
трое суток, которые я провел с ними, никто из них ни на мгновение не сомкнул
очей, и я равным образом.
- Здесь как раз к месту будет пословица, - заметил Санчо: - "Скажи мне,
с кем ты водишься, и я тебе скажу, кто ты". Вы, ваша милость, подружились с
заколдованными постниками и полуночниками, стало быть, нечего и удивляться,
что вы тоже не ели и не спали, пока с ними водились. Но только вы уж меня
простите, ваша милость: господь меня возьми (чуть было не брякнул: черт меня
возьми), если я всему, что вы нам тут нарассказали, хоть на волос верю.
- Как так? - воскликнул студент. - Неужто сеньор Дон Кихот станет
лгать? Да он при всем желании не успел бы сочинить и придумать такую тьму
небывальщин.
- Я не думаю, чтобы мой господин лгал, - возразил Санчо.
- Так что же ты думаешь? - спросил Дон Кихот.
- Я думаю, - отвечал Санчо, - что Мерлин или же другие волшебники,
заколдовавшие всю эту ораву, которую вы, ваша милость, будто бы видели и с
которою вы там, внизу, проводили время, забили и заморочили вам голову всей
этой канителью, о которой вы уже рассказали, и всем тем, что вам осталось
еще досказать.
- Все это могло бы быть, Санчо, - возразил Дон Кихот, - однако ж этого
не было, - все, о чем я рассказывал, я видел собственными глазами и осязал
своими руками. Нет, правда, что ты скажешь, если я тебе признаюсь, что среди
прочих бесчисленных достопримечательностей и диковин, которые мне показал
Монтесинос и о которых со временем, в продолжение нашего путешествия, я тебе
обстоятельно расскажу, ибо не все они будут сейчас к месту, я увидел трех
поселянок? Они прыгали и резвились, словно козочки, и едва я на них
взглянул, как сей же час узнал в одной из них несравненную Дульсинею
Тобосскую, а в двух других - тех самых поселянок, что ехали вместе с нею и
коих мы встретили близ Тобосо. Я спросил Монтесиноса, знает ли он их, он
ответил, что нет, но что, по его разумению, это какие-то заколдованные
знатные сеньоры, которые совсем недавно на этом лугу появились, и что это,
мол, не должно меня удивлять, ибо в этих краях пребывают многие другие
сеньоры как времен протекших, так и времен нынешних, и сеньорам этим чародеи
придали самые разнообразные и необыкновенные облики, среди каковых женщин
он, Монтесинос, узнал королеву Джиневру и придворную ее даму Кинтаньону, ту
самую, чье вино пил Ланцелот,
Из Британии приехав.
Санчо слушал этот рассказ, и ему казалось, что он сейчас спятит или
лопнет от смеха; кто-кто, а уж он-то знал истинную подоплеку мнимой
заколдованности Дульсинеи, сам же он был и колдуном, и единственным
свидетелем, а потому теперь у него не оставалось решительно никаких сомнений
насчет того, что его господин окончательно свихнулся и лишился рассудка, и
обратился к нему Санчо с такими словами:
- При неблагоприятных обстоятельствах и вовсе уж не в пору и в
злосчастный день спустились вы, дорогой мой хозяин, в подземное царство, и
не в добрый час повстречались вы с сеньором Монтесиносом, который так вас
обморочил. Сидели бы вы, ваша милость, тут, наверху, не теряли разума, какой
вам дарован от бога, всех поучали бы и ежеминутно давали советы, а теперь
вот и порите чушь несусветную.
- Я тебя хорошо знаю, - Санчо, - сказал Дон Кихот, - а потому не
обращаю внимания на твои слова.
- А я - на слова вашей милости, - отрезал Санчо, - хотя бы вы меня
изувечили, хотя бы вы меня прикончили за те слова, которые я вам уже сказал
и которые намереваюсь сказать, если только из ваших слов небудет
явствовать, что вы исправились и взялись за ум. Но пока еще мы с вами не
поссорились, скажите пожалуйста, ваша милость: как, по каким приметам узнали
вы нашу хозяйку? Был ли у вас с ней разговор, и о чем вы ее спрашивали, и
что она вам отвечала?
- Узнал я ее вот по какой примете, - отвечал Дон Кихот. - На ней было
то же самое платье, как и в тот день, когда ты мне ее показал. Я было
заговорил с нею, но она не ответила мне ни слова, повернулась спиной и так
припустилась, что ее и стрела бы не догнала. Я хотел броситься за нею и,
разумеется, бросился бы, но Монтесинос посоветовал мне не утруждать себя, -
это, мол, все равно бесполезно, да и потом мне пора уже было вылезать из
пещеры. Еще Монтесинос сказал, что по прошествии некоторого времени он меня
уведомит, что мне надобно предпринять, дабы расколдовать его самого,
Белерму, Дурандарта и всех остальных. Но из того, что мне пришлось там
видеть и наблюдать, особенно меня огорчило следующее: когда Монтесинос вел
со мной этот разговор, ко мне неприметно приблизилась одна из двух спутниц
злосчастной Дульсинеи и с полными слез глазами, тихим и прерывающимся от
волнения голосом молвила:
"Госпожа моя Дульсинея Тобосская целует вашеймилостирукии
настоятельно просит ей сообщить, все ли вы в добром здоровье; а как она
крайнюю нужду терпит, то и обращается к вашей милости еще с одною
покорнейшею просьбою: не соблаговолите ли вы ссудить ей под залог этой еще
совсем новенькой юбки, что у меня в руках, шесть или же сколько можно
реалов, - она дает честное слово, что весьма скоро вам их возвратит".
Просьба эта удивила меня и озадачила, и,обратяськсеньору
Монтесиносу, я у него спросил:
"Сеньор Монтесинос! Разве заколдованные знатные особы терпят нужду?"
Он же мне на это ответил:
"Поверьте, ваша милость, сеньор Дон Кихот Ламанчский: то, что мы зовем
нуждою, встречается всюду, на все решительнораспространяется,всех
затрагивает и не щадит даже заколдованных, и если сеньора Дульсинея
Тобосская просит у вас взаймы шесть реалов и предлагает, сколько я понимаю,
недурной залог, то у вас нет оснований ей отказать; без сомнения, она
находится в крайне стесненных обстоятельствах".
"Залога я не возьму, - сказал я, - но и требуемой суммы дать не могу,
оттого что у меня у самого всего только четыре реала".
Я протянул эти деньги подруге Дульсинеи (те самые деньги, которые ты,
Санчо, на днях мне выдал для раздачи нищим, если таковые встретятся нам по
дороге) и сказал:
"Передайте, моя милая, госпоже вашей, что ее затруднения терзают мне
душу и что я хотел бы стать Фуггером {1}, дабы из таковых затруднений ее
вывести. Уведомьте ее также, что из-за того, что я лишен возможности
любоваться очаровательной ее наружностью и наслаждаться остроумными ее
речами, я не могу и не должен быть в добром здоровье и что я покорнейше
прошу ее милость, не соблаговолит ли она повидаться и побеседовать с
преданным своим слугою и удрученным рыцарем. И еще скажите ей, что в один
прекрасный день до нее дойдет весть, что я дал обет и клятву по примеру
маркиза Мантуанского, который, найдя в горах племянника своего Балдуина при
последнем издыхании, поклялся отомстить за него, а пока-де не отомстит,
обходиться во время трапезы без скатерти, и еще много разных мелочей он к
этому присовокупил. Так же точно и я поклянусь никогда не отдыхать и еще
добросовестнее, чем инфант дон Педро Португальский {2}, объезжать все семь
частей света до тех пор, пока я сеньору Дульсинею Тобосскую не расколдую".
"Вы еще и не то обязаны сделать для моей госпожи", - сказала мне на это
девица.
Тут она схватила четыре реала и вместо поклона подпрыгнула на два локтя
от земли.
- Боже милосердный! - громогласно возопил тут Санчо. - Статочное ли это
дело, чтобы чародеи и волшебные чары вошли на белом свете в такую силу? И
как это им удалось превратить ясный ум моего господина в ни с чем не
сообразное помешательство? Ах, сеньор, сеньор! Ради создателя, придите вы,
ваша милость, в себя, поберегите свою честь и не давайте веры всем этим
пустякам, от которых у вас помутился и повредился разум!
- Ты так рассуждаешь, Санчо, оттого что желаешь мне добра, - сказал Дон
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000