щитами.
4 Куму кум подставить ножку... - рефрен народного романса.
5 ...от животных люди получили много уроков... - Все приведенные
примеры заимствованы Сервантесом из "Естественной истории" Плиния Старшего
(23-79 н.э.).
6 Касильдея Вандальская - то есть Андалусская, по имени германского
племени вандалов, владевших южной частью Испании. Это имяпридумано
Сервантесом по аналогии с Дульсинеей Тобосской.
7 Тартесия - от Тартеса, древнего финикийского торгового города в
Юго-Западной Испании, в устье р. Гуадалкивир. Тартесия то же, что Андалусия.
ГЛАВА XIII,
в коей продолжается приключение с Рыцарем Леса и приводится разумное,
мирное и из ряду вон выходящее собеседование двух оруженосцев
Как скоро оруженосцы отделились отрыцарей,топервыестали
рассказывать друг другу о своей жизни, а вторые - о сердечных своих делах,
однако ж в истории сначала приводится беседа слуг, а затем уже беседа
господ; итак, в истории сказано, что, отойдя немного в сторону, слуга Рыцаря
Леса обратился к Санчо с такими словами:
- Тяжело и несладко живется нам, то есть оруженосцам странствующих
рыцарей, государь мой; вот уж истинно в поте лица нашего едим мы хлеб, а
ведь это одно из проклятий, коим господь бог предал наших прародителей.
- С таким же успехом можно сказать, - подхватил Санчо, - что мы едим
его в хладе нашего тела, ибоктобольшезлосчастныхоруженосцев
странствующего рыцарства страдает от зноя и стужи? И не так было бы обидно,
ежели б мы этот хлеб ели, потому с хлебом и горе не беда, а то ведь иной раз
дня по два пробавляемся одним только перелетным ветром.
- Все это еще можно снести и перенести в ожидании наград, - заметил
другой слуга, - ведь если только странствующий рыцарь, у которого служит
оруженосец, не из самых незадачливых, то немного спустя он ему уж непременно
пожалует губернаторство на каком-нибудь разлюбезномостровеилиже
какое-нибудь хорошенькое графство.
- Я уже говорил моему господину, что с меня и губернаторства на острове
довольно, - объявил Санчо, - и он был так благороден и так щедр, что
неоднократно и по разным поводам давал обещание пожаловать меня островом.
- А я был бы доволен, если б за непорочную мою службу меня сделали
каноником, - сказал другой слуга, - и мой господин мне уже обещал приход, да
еще какой!
- Ваш господин, как видно, рыцарь по церковной части и имеет право
оказывать подобного рода милости верным своим оруженосцам, - заметил Санчо,
- ну, а мой - самый обыкновенный светский, хотя, впрочем, я припоминаю, что
одни умные люди, коих я, правда, почитал за вероломцев, пытались уговорить
его стать архиепископом, однако ж он, кроме императора, ни о чем слышать не
хотел, а я тогда боялся: ну как ему припадет охота пойти по духовной части,
ведь я управлять Церковным приходом не гожусь, - надобно вам знать, ваша
милость, что хотя я и похож на человека, но только церкви что от меня, что
от скота - один прок.
- Право, ваша милость, вы ошибаетесь, ведь не все острова ладно
скроены, - возразил другой слуга. - Попадаются среди них и кривые, и бедные,
и унылые, и даже с самым из них ровным и стройным тот несчастный, которому
он достанется, забот и неприятностей не оберется. На что бы лучше нам
бросить эту проклятую службу и разойтись по домам, а уж дома мы бы занялись
более приятными делами, скажем, охотой или рыбной ловлей, потому у какого
самого что ни на есть бедного оруженосца нет своей лошаденки, пары борзых и
удочки, чтоб было чем занять себя в деревне?
- У меня все это есть, - объявил Санчо, - лошадки, правда, нет, но зато
есть осел - вдвое лучше, чем конь моего господина. Не встретить мне в
радости Пасху, ближайшую, какая должна быть, если я когда-нибудь обменяю
моего осла на этого коня, хотя бы в придачу мне дали не одну фанегу овса. Вы
не поверите, ваша милость, какой у меня замечательный серый, - он у меня
серый, осел-то. Ну, а за собаками дело не станет: собак у нас в деревне
сколько хочешь, а ведь лучше всего охотиться на чужой счет.
- Признаться сказать, сеньор оруженосец, - молвил другой слуга, - я
вознамерился и решился бросить всю эту рыцарскую чушь, возвратиться к себе в
деревню и растить детишек: у меня их трое и все - будто перлы Востока.
- А у меня двое, - сказал Санчо, - да такие, что подноси их на блюде
хоть самому римскому папе, особливо девчонка, я ее с божьей помощью прочу в
графини, хотя и наперекор матери.
- А сколько же лет этой сеньоре, которая должна стать графиней? -
полюбопытствовал другой слуга.
- Около пятнадцати, - отвечал Санчо, - но ростом она с копье, свежа,
как апрельское утро, а сильна, как все равно поденщик.
- С такими качествами ей впору быть не то что графиней, а и нимфой
зеленой рощи, - заметил другой слуга. -Ахты,распотаскушкаи
распотаскушкина дочка, уж и здорова же, верно, чертовка!
На это Санчо с некоторою досадою ответил так:
- Ни она, ни ее мать никогда потаскушками не были и, бог даст, покуда я
жив, никогда и не будут. А вашу милость я попрошу: нельзя ли повежливее, вы
все время вращались среди странствующих рыцарей, а ведь они - сама
учтивость, между тем слова, которые вы употребляете, что-то с этим не
вяжутся.
- Плохо же вы, ваша милость, сеньор оруженосец, соображаете насчет
похвал! - воскликнул другой слуга. - Разве вы не знаете, что когда
какой-нибудь кавальеро копьем пронзает быка на арене или же когда кто-нибудь
ловко делает свое дело, то народ обыкновенно кричит: "Ах ты, потаскун и
потаскушкин сын, как здорово это у него вышло!"? Так вот то, что в этом
выражении кажется ругательным, есть на самом деле особая похвала, а от
сыновей или же дочерей, которые не совершили ничего такого, за что родителям
их надлежит воздавать подобную честь, я бы на вашем месте, сеньор, отрекся.
- Я и отрекаюсь, - подхватил Санчо, - так что по сему обстоятельству
вы, ваша милость, вольны потаскушить и меня, и моих детей, и мою жену, ибо
все их поступки и слова в высшей степени достойны подобных похвал, и я молю
бога, чтоб он привел меня свидеться с ними и избавил от смертного греха, то
есть от опасной службы оруженосца, связался же я с нею вторично, оттого что
меня соблазнил и попутал кошелек с сотней дукатов, который я однажды нашел в
самом сердце Сьерры Морены, а теперь черт то и дело машет у меня перед
глазами мешком с дублонами, - то здесь, то там, ан, глядь, не там, а вон
где, - и мне все чудится: вот я его хватаю руками, прижимаю к груди, несу
домой, приобретаю землю, сдаю ее в аренду и живу себе, что твой принц, и
стоит мне об этом подумать, как мне уже кажутся легкими и выносимыми те
муки, что мне приходится терпеть из-за моего слабоумного господина, которого
я почитаю не столько за рыцаря, сколько за сумасброда.
- Вот потому-то и говорят, что от зависти глаза разбегаются, - заметил
другой слуга. - Но коли уж речь зашла о сумасбродах, то большего сумасброда,
чем мой господин, еще не видывал свет, - это про таких, как он, говорится:
"Чужие заботы и осла погубят". Ведь для того, чтобы другойрыцарь
образумился, он сам стал сумасшедшим и теперь разъезжает в поисках того, что
при встрече может ему еще выйти боком.
- А он, часом, не влюблен?
- Влюблен, - отвечал другой слуга, - в какую-то Касильдею Вандальскую,
такую крутую и непромешанную особу, каких свет не производил, но только
крутым нравом его не проймешь, в животе у него бурчат еще почище каверзы, и
в недалеком будущем это обнаружится.
- На самой ровной дороге попадаются бугорки да рытвины, - заметил
Санчо, - у людей еще только варят бобы, а у меня их полны котлы, у
сумасшествия, знать, больше спутников да прислужников, нежели у мудрости.
Однако ж если недаром говорится, что легче на свете жить, когда у тебя есть
товарищ по несчастью, значит, и мне ваша милость будет утешением: ведь ваш
господин такой же глупец, как и мой.
- Глупец, да зато удалец, - возразил другой слуга, - и не так он глуп и
удал, как хитер.
- А мой не таков, - объявил Санчо, - я хочу сказать, что у моего
хитрости вот на столько нет, душа у него нараспашку, он никому не способен
причинить зло, он делает только добро, коварства этого самого в нем ни на
волос нет, всякий ребенок уверит его, что сейчас ночь, хотя бы это было в
полдень, и вот за это простодушие я и люблю его больше жизни и, несмотря ни
на какие его дурачества, при всем желании не могу от него уйти.
- Как бы то ни было, друг и государь мой, - сказал слуга Рыцаря Леса, -
если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму. Лучше было бы нам - бодрым
шагом в родные края, а то ведь приключения не всегда бывают приятные.
Санчо ежеминутно сплевывал слюну, на вид липкую и довольно густую, и,
заметив это, сострадательный лесной оруженосец молвил:
- По-моему, мы так много говорили, что у нас в горле пересохло, ну да у
меня привязано к луке седла такое хорошее промачивающее средство - просто
прелесть!
Сказавши это, он встал и не в долгом времени возвратился с большим
бурдюком вина и пирогом длиною в пол-локтя, и это не преувеличение, ибо то
был пирог с кроликом такой величины, что Санчо, дотронувшись до него и
решив, что это даже и не козленок, а целый козел, обратился к другому
оруженосцу с вопросом:
- И вы эдакое возите с собой, сеньор?
- А вы что же думали? - отозвался тот. - Или, по-вашему, я уж такой
захудалый оруженосишка? На крупе моего коня больше запасов довольствия,
нежели у генерала, когда он отправляется в поход.
Не заставив себя долго упрашивать, Санчо принялся за еду и, второпях
глотая куски величиною с мельничный жернов, сказал:
- Ваша милость - вот уж истинно верный и преданный оруженосец,
всамделишный и взаправдашный, роскошный и богатый, как показывает этот пир,
который вы задали чисто по волшебству, - не то что я, оруженосец жалкий и
незадачливый, у которого в переметных сумках только и есть, что немного
сыру, такого твердого, что им ничего не стоит размозжить голову великану, да
сверх того полсотни сладких стручков, да столько же лесных и грецких орехов,
а все потому, что мой господин беден, и еще потому, что он держится того
мнения и следует тому правилу, будто странствующим рыцарямнадлежит
подкрепляться и пробавляться одними лишь сухими плодами да полевыми травами.
- По чести, братец, - объявил другой слуга, - мой желудок не способен
переваривать чертополох, дикие груши и древесные корни. Ну их ко всем
чертям, наших господ, со всеми их мнениями и рыцарскими законами, пусть себе
едят, что хотят, - я везу с собой холодное мясо, а к луке седла у меня на
всякий случай привязан вот этот бурдюк, и я его так люблю и боготворю - ну
прямо минутки не могу пробыть, чтобы не обнять его и не прильнуть к нему
устами.
Сказавши это, он сунул бурдюк в руки Санчо, и тот, накренив его и
потягивая из горлышка, с четверть часа рассматривал звезды, а когда перестал
пить, то склонил голову набок и с глубоким вздохом проговорил:
- Ах ты, распотаскушкино отродье, до чего ж ты, подлое, пользительно!
- Вот видите, - услышав, что и Санчо поминает распотаскушкино отродье,
молвил другой слуга, - ведь вы тоже в похвалу моему вину назвали его
распотаскушкиным отродьем?
- Признаюсь, теперь я понимаю, - отвечал Санчо, - что ничего обидного
нет назвать кого-нибудь потаскушкиным сыном, если это говорят в виде
похвалы. А скажите, сеньор, ради всего святого, это вино не из Сьюдад Реаля?
- Вот это знаток! - воскликнул другой слуга. - В самом деле, оно именно
оттуда и притом уже не молодое.
- Еще бы не знаток! - воскликнул Санчо. - Вы думаете, это для меня
такая трудная задача - распознать ваше вино? Так вот, было бы вам известно,
сеньор оруженосец, у меня к распознаванию вин большие природные способности:
дайте мне разок понюхать - и я вам угадаю, и откуда оно, и какого сорта, и
букет, и крепость, и какие перемены могут с ним произойти, и все, что к вину
относится. Впрочем, тут нет ничего удивительного: у меня в роду со стороны
отца было два таких отменных знатока вин, какие не часто встречаются в
Ламанче, а в доказательство я расскажу вам один случай. Дали им как-то
попробовать из одной бочки и попросили произнести свое суждение касательно
состояния и качества вина, достоинств его и недостатков. Один лизнул, другой
только к носу поднес. Первый сказал, что вино отзывает железом, другой
сказал, что скорее кожей. Владелец сказал, что бочка чистая и что негде было
ему пропахнуть кожей. Однако два славных знатока стояли на своем. Прошло
некоторое время, вино было продано, стали выливать из бочки, глядь - на
самом дне маленький ключик на кожаном ремешке. После этого судите сами, ваша
милость, может ли человек моего роду-племени насчет таких вещей сказать свое
веское слово.
- Потому-то я и говорю, что нам надобно бросить поиски приключений, -
сказал другой слуга, - от добра добра не ищут, разойдемся-ка лучше по своим
лачугам, а коли господу будет угодно, то он нас и там не оставит.
- Пока мой господин не доедет до Сарагосы, я буду ему служить, а там
видно будет.
Долго еще два славных оруженосца беседовали и выпивали, пока наконец
сон не связал им языки и не умерил их жажду, утолить же ее было немыслимо,
так они и заснули, держась за почти пустой бурдюк, с недожеванными кусками
пирога во рту, и теперь мы их на время оставим, чтобы рассказать, о чем
говорили между собою Рыцарь Леса и Рыцарь Печального Образа.
ГЛАВА XIV,
в коей продолжается приключение с Рыцарем Леса
В истории сказано, что после долгой беседы с Дон Кихотом Рыцарь
Дремучего Леса обратился к нему с такими словами:
- А теперь, сеньор рыцарь, да будет вам известно, что не столько по
велению судьбы, сколько по своей доброй воле меня угораздило влюбиться в
несравненную Касильдею Вандальскую. Я именую ее несравненной, оттого что
никто не может с ней сравниться ни по величественности телосложения, ни по
родовитости, ни по красоте. И вот эта Касильдея, о которой я держу речь, за
все мои честные намерения и благородные чувства отплатила тем, что по
примеру мачехи Геркулеса повелела мне многоразличные выдержать испытания, и
в конце каждого она давала мне слово, что в конце следующего наступит конец
моим ожиданиям, а между тем мытарства мои нанизываются одно на другое, и нет
им числа, а теперь уж я не знаю, какое из них будет последним и положит
начало исполнению благих моих желаний. Однажды она приказала мне вызвать на
поединок знаменитую севильскую великаншу Хиральду {1}, рыжую и здоровенную,
точно отлитую из меди, и, хотя она всегда на одном месте, самую изменчивую и
непостоянную женщину в мире. Я пришел, увидел, победил ее, велел стоять
спокойно и не вертеться, ибо уже больше недели ветер дул только с севера.
Еще как-то приказала мне моя владычица взвесить древних каменных Быков
Гисандо {2}, а ведь они такие тяжеленные, что это скорей подошло бы
грузчикам, нежели рыцарям. Еще как-то приказала она мне низринуться и
низвергнуться в пропасть Кабра {3}, - дело страшное и неслыханное, - а затем
подробно доложить ей о том, что в мрачной той бездне таится. Я остановил
вращение Хиральды, взвесил Быков Гисандо, бросился в пропасть и исследовал
таимое на ее дне, а надежды мои как не сбывались, так и не сбываются,
приказы же ее и пренебрежение - это все своим чередом. Ведь вот уж совсем
недавно приказала она мне объехать все испанские провинции и добиться
признания от всех странствующих рыцарей, какие там только бродят, что
красотою своею она превзошла всех женщин на свете, а что я - самый отважный
и влюбленный рыцарь во всем подлунном мире, по каковому распоряжению я уже
объехал почти всю Испанию и одолел многих рыцарей, осмелившихся мне
перечить. Но больше всего я кичусь и величаюсь тем, что победил в
единоборстве славного рыцаря Дон Кихота Ламанчского и заставил его признать,
что моя Касильдея Вандальская прекраснее его Дульсинеи, и полагаю, что это
равносильно победе над всеми рыцарями в мире, ибо их всех победил помянутый
мною Дон Кихот, а коль скоро я его победил, то его слава, честь и заслуги
переходят ко мне и переносятся на мою особу,
И чем славнее тот, кто был разбит {4},
Тем больше победитель знаменит, -
так что неисчислимые подвиги названного мною Дон Кихота теперь уже
приписываются мне и становятся моими.
С изумлением внимал Дон Кихот речам Рыцаря Леса и не раз готов был
сказать ему, что он лжет; слово "ложь" так и вертелось у него на языке,
однако ж он, сколько мог, сдерживал себя, чтобы тот окончательно запутался в
собственной лжи, и потому хладнокровно заметил:
- Что ваша милость, сеньор рыцарь, победила чуть линевсех
странствующих рыцарей Испании и даже всего мира - тут я ничего не могу
возразить, но что вы победили Дон Кихота Ламанчского - это я ставлю под
сомнение. Может статься, то был кто-нибудь другой, на него похожий, хотя,
впрочем, мало кто на него походит.
- Как так другой? - вскричал Рыцарь Леса.-Клянусьнебом,
раскинувшимся над нами, что я схватился с Дон Кихотом, одолел его и принудил
сдаться, и это человек высокого роста, долговязый и сухопарый, лицом
худощавый, волосы у него с проседью, нос орлиный, с чуть заметной горбинкой,
усы большие, черные, книзу опущенные. Воюет он под именем Рыцаря Печального
Образа, а в оруженосцах у него состоит некий хлебопашец Санчо Панса, ездит и
гарцует он на славном коне, именуемом Росинантом, и вотещечто:
повелительницею его является некая Дульсинея Тобосская, прежде именовавшаяся
Альдонсою Лоренсо, подобно как мою владычицу зовут на самом деле Касильдою и
родом она из Андалусии, а я ее на этом основании величаю Касильдеей
Вандальскою. Если же всех этих примет не довольно, дабы вы уверились в моей
правоте, то при мне мой меч, а он и само недоверие принудит уверовать.
- Успокойтесь, сеньор рыцарь, и выслушайте меня, - сказал Дон Кихот. -
Надобно вам знать, что этот Дон Кихот, о котором вы говорите, - мой самый
лучший друг, и у нас с ним такая тесная дружба, что мы как бы составляем
одно целое, приметы же, которые вы мне сообщили, столь верны и бесспорны,
что я не могу не признать, что вы победили именно его. С другой стороны, мое
собственное зрение и осязание доказывают мне всю невозможность того, чтобы
это был он, если только кто-нибудь из многочисленных враждебных ему
волшебников (вернее всего, тот, кто постоянно его преследует) не принял его
облика и не дал себя одолеть, дабы лишить его славы, которую он. высокими
своими рыцарскими подвигами во всех известных нам странах заслужил и стяжал.
И для вящей убедительности я хочу еще довести до вашего сведения, что
помянутые волшебники, его недоброжелатели, назад тому дня два преобразили и
обратили прекрасную Дульсинею Тобосскую в простую и грубую сельчанку, и,
должно полагать, так же они изменили наружность и самого Дон Кихота. Если же
всего этого не довольно, дабы вы удостоверились в правоте слов моих, то
перед вами сам Дон Кихот, который свою правоту будет отстаивать с оружием в
руках, то ли на коне, то ли спешившись, то ли как вам заблагорассудится.
Сказавши это, он встал и в ожидании, что предпримет Рыцарь Леса, взялся
за меч, а тот не менее спокойно обратился к нему с такими словами:
- Исправному плательщику залог не страшен. Кому однажды, сеньор Дон
Кихот, удалось победить вас, превращенного, тот имеет основание надеяться
одолеть вас и в вашем настоящем виде. Однако ж рыцарям не подобает совершать
ратные подвиги впотьмах, мы не разбойники и не лиходеи, подождем до
рассвета, и да будет солнце свидетелем наших деяний. Условием же нашего
поединка я ставлю следующее: побежденный сдается на милость победителя, и
тот волен поступить с ним как угодно, с тем, однако же, чтобы повеления его
не были для побежденного унизительны.
- Подобное условие и соглашение меня совершенно удовлетворяют, -
объявил Дон Кихот.
Засим оба рыцаря направились к своим оруженосцам и засталиих
похрапывающими в тех самых позах, в каких они были застигнуты сном. Рыцари
их разбудили и велели снаряжать коней, ибо на восходе солнца между ними-де
должно состояться кровопролитное, бесподобное и беспримерное единоборство,
при каковом известии Санчо обмер и оторопел, ибо от оруженосца Рыцаря Леса
он много наслышался об удальстве рыцаря и теперь опасался за жизнь своего
господина; как бы то ни было, оруженосцы, ни слова не говоря, направились к
своему табуну - надобно заметить, что все три коня и осел успели обнюхать
друг дружку и уже не расставались.
Дорогою оруженосец Рыцаря Леса сказал Санчо:
- Было бы вам известно, приятель, что у андалусских драчунов такой
обычай: коли попал в свидетели, то не сиди сложа руки, покуда дерутся
спорщики. Теперь, стало быть, вы предуведомлены, что коли хозяева наши
дерутся, то и нам надлежит биться так, чтобы клочья летели.
- Пускай себе, сеньор оруженосец, держатся этого обычая и соблюдают его
подстрекатели и драчуны, а чтобы оруженосцы странствующих рыцарей - это уж
дудки, - возразил Санчо. - Я, по крайности, не слыхал от моего господина о
подобном обычае, а он все установления странствующего рыцарства назубок
знает. И пусть даже это правда и в самом деле существует такое правило,
чтобы оруженосцы дрались, когда дерутся их господа, я все равно не стану его
исполнять, а лучше уплачу пеню, налагаемую на таких смирных оруженосцев,
каков я, - ручаюсь, что это, наверно, от силы два фунта воску {5}, и я
предпочитаю отдать эти два фунта: это мне наверняка станет дешевле корпии на
лечение головы, а ведь я уверен, что в драке мне ее непременно разрубят и
рассекут пополам. И еще потому не могу я драться, что у меня нет меча, да я
его и в руки-то отродясь не брал.
- Это уладить легко, - молвил другой оруженосец, - у меня с собой два
одинаковых полотняных мешка, вы возьмете один, я - другой, и мы на равных
условиях станем друг друга охаживать мешками.
- Это пожалуйста, - сказал Санчо, - такая драка ранить нас не ранит, а
пыль повыбьет.
- Нет, так не годится, - возразил другой оруженосец. - Чтобы ветер не
унес мешков, нужно положить в них по полдюжине хорошеньких гладеньких
голышей, по весу одинаковых, вот мы и начнем мешковать друг дружку без
особого вреда и ущерба для обоих.
- Ах ты, нелегкая его побери! - воскликнул Санчо. - Нечего сказать,
хорошенькие собольи меха и волокна хлопка желает он наложить в мешки, чтоб
не раскроить друг другу череп и чтоб из наших костей не получилось каши. Да
хоть бы вы, государь мой, шелковичными коконами их набили, все равно, было
бы вам известно, я не стану драться, пусть дерутся наши господа, ну их к
богу, а мы будем жить-поживать да винцо попивать, время и так постарается
нас уморить, а нам самим не стоит хлопотать, чтоб век наш кончился до поры и
до срока: созреем, тогда и упадем.
- И все же нам хоть с полчасика, а придется подраться, - возразил
другой оруженосец.
- Никак нет, - отрезал Санчо, - я не такой невежа и не такой
неблагодарный, чтоб затевать хотя бы легкую ссору с человеком, с которым мы
вместе ели и пили. Тем более он меня ничем не разгневал и не обозлил, так
какого же черта я ни с того ни с сего сунусь в драку?
- Я и это берусь уладить, - сказал другой оруженосец, - и вот каким
образом: перед началом стычки я преспокойно подойду к вашей милости и дам
вам две-три затрещины, так что вы полетите с ног, и этим я пробужу в душе
вашей гнев, даже если вы сонливее сурка.
- Против этого выпада у меня найдется другой, нисколько не хуже, -
объявил Санчо. - Я схвачу дубину и, прежде нежели ваша милость начнет
пробуждать мой гнев, так усыплю ваш, что пробудится он разве на том свете, а
на том свете, поди, известно, что наступать себе на ногу я никому не
позволю. И всем нам нужно держать ухо востро, а главное не будить чужой
гнев, пусть он себе спит, потому чужая душа - потемки: пойдешь за шерстью -
ан, глядь, самого обстригли, да ведь и господь благословил мир, а свары
проклял. И то сказать: затравленный, загнанный, прижатый к стене кот
превращается в льва, ну, а я-то человек, так я бог знает в кого могу
превратиться, а потому я вас, сеньор оруженосец, предуведомляю: за весь вред
и ущерб от нашей драки в ответе вы, и никто другой.
- Добро, - молвил другой оруженосец. - Утро вечера мудренее.
Между тем на деревьях уже защебетали хоры птичек радужного оперения; в
своих многоголосых и веселых песнях они величали и приветствовали прохладную
зарю, чей прекрасный лик уже показался во вратах и окнах востока и которая
уже начала отряхать со своих волос бесчисленное множество влажных перлов, и
омытые приятною этою влагою травы были словно покрыты и осыпаны тончайшим
белым бисером; ивы источали сладостную манну, смеялись родники, журчали
ручьи, ликовали дубравы, и в самый дорогой свой наряд убрались луга на заре.
Когда же рассвело и стало возможно видеть и различать предметы, то первым
предметом, бросившимся в глаза Санчо Пансы, был нос оруженосца Рыцаря Леса,
такой громадный, что казалось, будто он отбрасывает тень на все оруженосцево
тело. В истории и в самом деле сказано, что нос был величины невероятной, с
горбинкою посредине, усеянный бородавками, лиловый, как баклажан, и свисал
ниже рта на целых два пальца, каковые величина, цвет, бородавки и кривизна
до того оруженосца безобразили, что Санчо при виде вышеописанного носа
заболтал ногами и руками, как ребенок, с которым случился родимчик, и дал
себе слово получить лучше две сотни оплеух, нежели пробуждать гнев такого
страшилища, а потом с ним драться. Тем временем Дон Кихот устремил взор на
своего противника, но тот уже надел шлем и опустил забрало, так что лицо его
нельзя было разглядеть; Дон Кихот, однако же, заметил, что это человек
коренастый и не очень высокого роста. Поверх доспехов на нем был камзол,
сотканный словно из нитей чистейшего золота и сплошь усыпанный сверкающими
зеркальцами в виде крошечных лун, что придавало его наряду необычайную
пышность и великолепие; на шлеме развевалось множество зеленых, желтых и
белых перьев; его копье, прислоненное к дереву, было преогромное и толстое,
с железным наконечником величиною в пядь.
Дон Кихот все это рассмотрел и заметил и из всего виденного и
замеченного вывел заключение, что упомянутый рыцарь, верно, изрядный силач,
однако это не привело его в ужас, как Санчо Пансу, - нет, он обратился к
Рыцарю Зеркал с хладнокровною и смелою речью:
- Если боевой пыл не. взял верх над вашею, сеньор рыцарь, учтивостью,
то я взываю к ней и прошу вас поднять немного забрало, дыбы я уверился, что
мужественность лица вашего соответствует мужественности вашего телосложения.
- Выйдете ли вы, сеньор рыцарь, из этого испытания победителем или же
будете побеждены, - возразил рыцарь Зеркал, - у вас еще будет досуг и время
меня разглядеть, а сейчас я не могу исполнить ваше желание единственно
потому, что, думается мне, я нанесу явную обиду прекрасной Касильдее
Вандальской, если буду тратить время на то, чтобы поднимать забрало, меж тем
как мне надлежит вынудить у вас признание, коего, как вам известно, я от вас
добиваюсь.
- Как бы то ни было, - возразил Дон Кихот, - пока мы будем садиться на
коней, вы успеете мне сказать, подлинно ли я тот самый Дон Кихот, которого
вы будто бы победили.
- На каковой ваш запрос отвечаем, - молвил Рыцарь Зеркал, - что вы, как
две капли воды, похожи на побежденного мною рыцаря, но вы же сами говорите,
что волшебники строят ему козни, а потому я не осмеливаюсь утверждать
положительно, являетесь вы данным подследственным лицом или нет.
- Теперь для меня совершенно ясно, что вы заблуждаетесь, - заметил Дон
Кихот, - однако ж, дабы вы разуверились совершенно, пусть подадут нам коней,
с помощью господа бога, моей госпожи и собственной моей длани я увижу ваше
лицо скорее, чем если бы вы стали поднимать забрало, вы же увидите, что я не
тот побежденный Дон Кихот, за которого вы меня принимаете.
Тут, прервав разговор, сели они на коней, и Дон Кихот поворотил
Росинанта, чтобы сначала разогнать его, а затем ринуться насвоего
неприятеля, и так же точно поступил Рыцарь Зеркал. Но не успел Дон Кихот
отъехать и на двадцать шагов, как Рыцарь Зеркал, также на полпути,
остановился и крикнул ему:
- Помните же, сеньор рыцарь, что поусловиюнашегопоединка
побежденный, еще раз повторяю, сдается на милость победителя.
- Я знаю, - отозвался Дон Кихот, - с тою, однако же, оговоркою, что
побежденному не будет предъявлено требований и дано приказаний, находящихся
в противоречии с рыцарским уставом.
- Само собою разумеется, - молвил Рыцарь Зеркал.
Тут Дон Кихот обратил внимание на из ряду вон выходящий нос оруженосца
и не менее Санчо ему подивился, настолько, что даже почел этого оруженосца
за некое чудище, за человека другой породы, доселе не встречавшейся на
земле. Санчо, видя, что его господин намеревается взять разбег, не пожелал
остаться наедине с носатым: он боялся, что если тот хоть раз щелкнет его
своим носом по носу, то этим все их сражение и кончится, ибо от силы удара,
а то и со страху, он непременно растянется, - поэтому-то, ухватившись за
Росинантово стремя, он двинулся следом за своим господином; когда же, по его
соображениям, настала пора поворотить обратно, он сказал:
- Будьте так добры, государь мой, пока вы еще с неприятелем не
схватились, подсобите мне влезть на этот дуб, - там мне будет удобнее,
нежели на земле, наблюдать за той жаркой схваткой, которая сейчас начнется
между вашей милостью и вон тем рыцарем.
- По-моему, Санчо, - возразил Дон Кихот, - ты просто хочешь подняться и
взобраться на подмостки, чтобы смотреть на бой быков, находясь в полной
безопасности.
- Сказать по правде, - признался Санчо, - меня ошеломил и устрашил
громадный нос этого оруженосца, и я боюсь с ним оставаться.
- Нос у него в самом деле таков, что, будь я другим человеком, он бы и
меня привел в трепет, - сказал Дон Кихот. - Ну что ж, полезай, я тебя
подсажу.
Пока Дон Кихот возился, помогая Санчо взгромоздиться на дуб, Рыцарь
Зеркал взял какой ему хотелось разбег и, полагая, что Дон Кихот успел
сделать то же самое, и не дожидаясь ни звука трубы, ни какого-либо другого
знака, поворотил своего коня, столь же знатного и ретивого, как Росинант, и
во всю его прыть, то есть мелкой рысцой, двинулся на сближениес
неприятелем; видя, однако ж, что Дон Кихот замешкался с подсаживанием Санчо,
Рыцарь Зеркал натянул поводья и на полпути остановился, за что конь был ему
весьма признателен, ибо он уже выдохся. Дон Кихоту меж тем почудилось, будто
неприятель уже на него налетает, - он с силою вонзил шпоры в тощие бока
Росинанта, так его этим расшевелив, что, по свидетельству автора, Росинант
впервые перешел на крупную рысь (а то ведь обыкновенно он только трусил
рысцой) и с невиданною быстротою помчал своего седока прямо на Рыцаря
Зеркал. Рыцарь же в это время всаживал своему коню шпоры по самый каблук, но
конь и на палец не сдвинулся с того места, где его бег был остановлен. При
таких благоприятных обстоятельствах и до такой степени вовремя напал Дон
Кихот на своего противника, возившегося с конем и то ли не сумевшего, то ли
не успевшего взять копье наперевес. Не обращая внимания на эти его
затруднения, Дон Кихот без малейшего для себя риска и вполне безнаказанно
так хватил Рыцаря Зеркал, что тому волей-неволей пришлось скатиться по крупу
коня на землю, и до того лихо он при этом шлепнулся, что, словно мертвый, не
мог пошевелить ни рукой, ни ногой.
Как увидел Санчо, что рыцарь сверзился, так сейчас же спустился с дуба
и с великим проворством направился к своему господину, тот же, спешившись,
поспешил к Рыцарю Зеркал и, развязав емулентыотшлема,чтобы
удостовериться, жив он или мертв, и чтобы ему легче было дышать в случае,
если жив, увидел... Но как сказать, кого он увидел, не приведя при этом в
изумление, не поразив и не ужаснув читателей? Он увидел, гласит история,
лицо, облик, наружность, черты, образ и обличье бакалавра Самсона Карраско,
и как скоро увидел, то возопил громким голосом:
- Сюда, Санчо! Сейчас ты увидишь то, чему ты не должен верить! Торопись
же, сын мой, и удостоверься, на что способно волшебство, на что способны
колдуны и чародеи!
Санчо приблизился и, увидев лицо бакалавра Карраско, начал усердно
креститься и не менее усердно призывать имя господне. Все это время
потерпевший рыцарь не подавал признаков жизни, а потому Санчо сказал Дон
Кихоту:
- По мне, государь мой, вашей милости на всякий случай следовало бы
вогнать и всунуть меч в пасть вот этого, который прикинулся бакалавром
Самсоном Карраско: может статься, вы таким образом прикончите одного из
враждебных вам чародеев.
- Ты дело говоришь, - заметил Дон Кихот, - чем меньше врагов, тем
лучше.
И он уж обнажил меч, чтобы последовать совету и наставлению Санчо, но
тут к нему подскочил оруженосец Рыцаря Зеркал, уже без этого безобразного
носа, и громко воскликнул:
- Подумайте, сеньор. Дон Кихот, что вы делаете! Ведь у ваших ног
бакалавр Самсон Карраско, ваш приятель, а я его оруженосец.
Санчо, видя, что он не такой урод, как прежде, спросил:
- А где же нос?
На что тот ответил:
- Он у меня здесь, в кармане.
С этими словами он сунул руку в правый карман и вытащил поддельный, из
лакированного картона, нос вышеописанного образца. Санчо долго к оруженосцу
приглядывался и наконец громко и с изумлением воскликнул:
- Пресвятая богородица, спаси нас! Да ведь это ж Томе Сесьяль, сосед
мой и кум!
- А то кто же! - подхватил обезносевший оруженосец. - Да, я - Томе
Сесьяль, друг мой и кум Санчо Панса, и я тебе потом расскажу про все
пакости, плутни и каверзы, через которые я здесь очутился. А сейчас проси и
умоляй своего господина, чтобы он не трогал, не обижал, не ранил и не убивал
Рыцаря Зеркал, что лежит у его ног, - вне всякого сомнения, это дерзкий и
легкомысленный бакалавр Самсон Карраско, наш односельчанин.
Тем временем Рыцарь Зеркал пришел в себя; тогда Дон Кихот приставил к
его лицу острие обнаженного меча и сказал:
- Смерть вам, рыцарь, если вы не признаете, что несравненная Дульсинея
Тобосская выше по красоте вашей Касильдеи Вандальской, а кроме того, вы
должны мне обещать (если только после этой сшибки и падения вы останетесь
живы), что отправитесь в город Тобосо, явитесь к Дульсинее и скажете, что вы
от меня, а уж как она с вами поступит - на то ее полная воля; если же она
полную волю предоставит вам, то вам все же придется меня разыскать (вожатаем
послужит вам след от моих деяний, и он приведет вас к месту моего
пребывания) и поведать, о чем с нею беседовали; таковы мои условия, и они
находятся в согласии с нашим уговором пред битвою и не противоречат уставу
странствующего рыцарства.
- Признаю, - сказал поверженный рыцарь, - что всклокоченные, хотя и
чистые, волосы Касильдеи не стоят рваных и грязных башмаков сеньоры
Дульсинеи Тобосской, и обещаю съездить к ней, вернуться от нее к вам и дать
вам полный и подробный отчет, какого только вы от меня потребуете.
- Еще вам надлежит признать и поверить, - примолвил Дон Кихот, - что
тот рыцарь, которого вы одолели, не был и не мог быть Дон Кихотом
Ламанчским, что это был кто-то другой, на него похожий, я же, со своей
стороны, признаю и верю, что хотя вы и похожи на бакалавра Самсона Карраско,
однако ж вы не он, а кто-то другой, на него похожий, и что недруги мои
придали вам его обличье, дабы я сдержал и усмирил порыв ярости, меня
охватившей, и дабы я с кротостью пожинал плоды победы.
- Все это я признаю, принимаю в рассуждение и сознаю, равно как и вы
этому верите, принимаете это в рассуждение и сознаете, - отвечал вышибленный
из седла рыцарь. - А теперь будьте любезны, позвольте мне встать, - впрочем,
не знаю, смогу ли: я основательно расшибся, когда падал.
Дон Кихот и оруженосец Томе Сесьяль стали поднимать его, а Санчо глаз
не сводил со своего земляка и забрасывал его вопросами, из ответов на
которые явствовало, что это и точно Томе Сесьяль; однако же слова Дон Кихота
о том, что волшебники заменили облик Рыцаря Зеркал обликом бакалавра
Карраско, запали в душу Санчо, и он не решался признать за истину то, в чем
его убеждало его же собственное зрение. В конце концов господин и его слуга
так и не разуверились, а Рыцарь Зеркал и его оруженосец, недовольные и
понурые, расстались с Дон Кихотом и Санчо и отправились искать место, где бы
можно было вправить и перевязать ребра потерпевшему рыцарю. Дон Кихот и
Санчо снова двинулись по дороге к Сарагосе, и тут история их и оставляет,
чтобы сообщить, кто такие Рыцарь Зеркал и носовитейший его оруженосец.
1 Севильская великанша Хиральда. - Хиральда - башня Севильского собора,
построенная маврами между 1184 и 1196 гг., замечательный памятник арабской
архитектуры. В 1568 г. башня была увенчана четырехметровой женской статуей
Веры с развернутым знаменем (флюгером) в руке.
2 Быки Гисандо - четыре огромных бесформенных изваяния, находящиеся в
окрестностях Гисандо (около г. Авилы).
3 Пропасть Кабра - глубокая пропасть в окрестностях селения Кабра (в
Кордовской провинции), которую суеверные люди принимали за один из входов в
ад.
4 И чем славнее тот, кто был разбит... - начальные строки поэмы Алонсо
де Эрсилья "Араукана" (см. примеч. к гл. VI первой части "Дон Кихота").
5 ...два фунта воску - на свечи; наказание, к которому присуждались
члены религиозных братств за нарушение устава.
ГЛАВА XV,
в коей рассказывается и сообщается о том, кто такие были Рыцарь Зеркал
и его оруженосец
Дон Кихот был чрезвычайно доволен, горд и упоен своею победою над столь
отважным рыцарем, каким ему представлялся Рыцарь Зеркал, и, поверив его
честному рыцарскому слову, он надеялся узнать от него в точности, все ли еще
заворожена сеньора Дульсинея, ибо такой побежденный рыцарь, по мнению Дон
Кихота, не мог не довести до его сведения, как он с нею встретится, иначе
это не был бы рыцарь. Но так думал Дон Кихот, да не так думал Рыцарь Зеркал,
- как уже было сказано, все помыслы его были теперь устремлены к тому, где
бы полечиться. Далее из истории нашей выясняется, что бакалавр Самсон
Карраско, прежде чем подвигнуть Дон Кихота возобновить прерванные его
рыцарские похождения, совещался со священником и цирюльником по поводу того,
какие надлежит принять меры, чтобы Дон Кихот тихо и спокойно сидел дома и
чтобы злополучные поиски приключений более его не соблазняли; на этом
совещании было единодушно решено, и, в частности, таково было мнение самого
Карраско, что Дон Кихота должно отпустить, ибо удержать его все равно
невозможно, а что Самсон под видом странствующего рыцаря его нагонит,
завяжет с ним бой, повод для которого всегда найдется, и одержит над ним
победу (каковая победа представлялась участникам совещания делом нетрудным);
между бойцами же должны, мол, существовать предварительный уговори
соглашение, по которым побежденный обязан сдаться на милость победителя; и
вот на этом основании переодетый рыцарем бакалавр велит побежденному Дон
Кихоту возвратиться в родное село и в родной дом и никуда не выезжать в
течение двух лет или же впредь до особого его распоряжения, причем все, кто
держал совет, были совершенно уверены, что Дон Кихот не преминет это
повеление исполнить, дабы не идти против законов рыцарства и не нарушать их,
и может статься, что в заточении он, дескать, позабудет свои сумасбродства
или же сыщется какое-либо подходящее средство от его безумия.
Карраско все это одобрил, а в оруженосцы к нему напросился Томе
Сесьяль, кум и сосед Санчо Пансы, весельчак и пустельга. Выше было сказано,
как снарядился Самсон, а Томе Сесьяль приладил к натуральному своему носу
уже упоминавшийся искусственный и поддельный, чтобы куманек не узнал его при
встрече, и поехали Карраско с Сесьялем по той же самой дороге, что и Дон
Кихот, совсем было нагнали его во время приключения с колесницею Смерти и в
конце концов столкнулись с ним в лесу, где и произошло между ними все то, о
чем внимательному читателю уже известно; и если бы не необычайное течение
мыслей Дон Кихота, благодаря которому он себя уверил, что бакалавр - не
бакалавр, то сеньор бакалавр навсегда лишился бы возможности получить
степень лиценциата: ведь пошел-то он за одним, а нашел совсем другое. Томе
Сесьяль, видя, сколь неудачным оказалось их предприятие и сколь мрачен конец
их пути, обратился к бакалавру с такими словами:
- Сказать по совести, сеньор Самсон Карраско, так нам и надо: нехитро
что-нибудь затеять и исполнить, да чаще всего трудненько бывает ноги унести.
Дон Кихот - сумасшедший, мы с вами здоровы, он себе целехонек, да еще и
посмеивается, а вы - вон какой, ваша милость: избитый и унылый. Теперь
давайте подумаем, кто более помешан: тот, который другим и быть не может,
либо безумец по собственному желанию.
На это ему Самсон ответил так:
- Разница между этими двумя сумасшедшими заключается в том, что безумец
поневоле безумцем и останется, безумец же добровольный в любое время может
превратиться в человека здорового.
- Коли так, - подхватил Томе Сесьяль, - то я добровольно свихнулся,
когда пожелал пойти к вашей милости в оруженосцы, а теперь я так же
добровольно желаю образумиться и вернуться домой.
- Это твое дело, - заметил Самсон, - а я, пока не отлуплю Дон Кихота,
ни под каким видом домой не вернусь, и теперь я стану его преследовать не с
целью привести в разум, но единственно в целях мести, ибо сильная боль в
ребрах принуждает меня отказаться от более человеколюбивых намерений.
Продолжая такой разговор, достигли они одного селения, и тут им
посчастливилось найти костоправа, который и оказал злосчастному Самсону
помощь. Томе Сесьяль покинул его и возвратился домой, Самсон же, оставшись
один, принялся обдумывать план мести, и в свое время история наша к нему еще
вернется, а теперь ей хочется разделить с Дон Кихотом его радость.
ГЛАВА XVI
О том, что произошло между Дон Кихотом и однимрассудительным
ламанчским дворянином
Радостный, счастливый и гордый, как уже было сказано, продолжал Дон
Кихот свой путь; ему представлялось, что одержанная победа возвела его на
степень наиотважнейшего рыцаря своего времени; он считал все приключения,
какие только могут ожидать его в будущем, уже завершенными и до победного
конца доведенными; он уже презирал и колдунов, и самое колдовство; он уже
позабыл и о бесчисленных побоях, которые за время рыцарских его похождений
довелось ему принять, и о камне, выбившем ему половину зубов, и о
неблагодарности каторжников, и о той дерзости, с какою янгуасцы охаживали
его дубинами; словом, он говорил себе, что придумай он только уловку, прием
или способ, чтобы расколдовать сеньору Дульсинею, и он уже не стал бы
завидоватьвеличайшейудаче,какаякогда-либовыпадаланадолю
наиудачливейшего странствующего рыцаря времен протекших. Он все еще был
занят этими мыслями, когда Санчо сказал ему:
- Как вам это нравится, сеньор? У меня так и стоит перед глазами
здоровенный, непомерный нос моего кума Томе Сесьяля.
- Неужели ты и правда думаешь, Санчо, что Рыцарь Зеркал - это бакалавр
Карраско, а его оруженосец - твой кум Томе Сесьяль?
- Не знаю, что вам на это ответить, - молвил Санчо, - знаю только, что
никто, кроме этого оруженосца, не мог бы сообщить мне такие верные приметы
моего дома, жены и детей, лицо же у него, без поддельного носа, совсем как у
Томе Сесьяля, а с Томе Сесьялем я, когда жил в деревне, виделся часто, да и
дома наши бок о бок, опять же и говорит он точь-в-точь как Томе Сесьяль.
- Давай рассудим хорошенько, Санчо, - сказал Дон Кихот. - Послушай: ну
с какой стати бакалавру Самсону Карраско переодеватьсястранствующим
рыцарем, брать с собой оружие и доспехи и вызывать меня на бой? Разве я его
враг? Разве я чем-либо навлек на себя его гнев? Разве я его соперник, разве
он вступил на военное поприще и завидует той славе, которую я на этом
поприще стяжал?
- А что вы скажете, сеньор, о разительном сходстве этого рыцаря, кто бы
он ни был, с бакалавром Карраско, а его оруженосца - с моим кумом Томе
Сесьялем? - возразил Санчо. - И если это, по-вашему, волшебство, то почему
же волшебники захотели быть похожими именно на эту парочку?
- Все это происки и уловки преследующих меня коварных чародеев, -
отвечал Дон Кихот. - В предвидении того, что мне суждено одержать в этой
схватке победу, они подстроили так, что побежденный рыцарь сделался похож на
моего друга бакалавра, дабы дружеская моя привязанность к нему, встав между
острием моего меча и неумолимостью длани моей, умерила правый гнев моего
сердца, - им надобно было спасти жизнь тому, кто хитростью и обманом пытался
отнять жизнь у меня. И ты, Санчо, в доказательствах не нуждаешься, - ты сам
знаешь по опыту, а опыт никогда не лжет и не обманывает, что волшебникам
ничего не стоит заменить один облик другим, прекрасный - уродливым, а
уродливый - прекрасным: назад тому два дня ты своими глазами созерцал
красоту и статность несравненной Дульсинеи во всей их целостности и в полном
соответствии истинному ее облику, я же видел пред собой уродливую, грубую,
простую сельчанку с тусклыми гляделками и с дурным запахом изо рта, и если
порочный волшебник на столь гнусноеотважилсяпревращение,тоне
удивительно, что он же превратил рыцаря в Самсона Карраско, а его оруженосца
- в твоего кума, дабы лишить меня чести победителя. Но, как бы то ни было, я
утешен, оттого что, несмотря на его обличье, победа все же осталась за мной.
- Один бог знает, где тут правда, - заметил Санчо. А как Санчо было
ведомо, что превращение Дульсинеи состоялось благодаря его собственным
плутням и проделкам, то и не мог он быть удовлетворен домыслами своего
господина, однако ж возражать не стал, чтобы не проболтаться и самому не
раскрыть свой обман.
Меж тем как они все еще вели этот разговор, их нагнал человек, ехавший
следом за ними и по той же самой дороге на очень красивой, серой в яблоках,
лошади; нанембылдобротногозеленогосукнаплащ,отделанный
светло-коричневым бархатом, и бархатный берет; легкая сбруя на его кобыле и
седло с короткими стременами были темно-лилового и зеленого цвета; на
широкой, зеленой с золотом, перевязи висела кривая мавританская сабля, и так
же, как перевязь, были у него отделаны полусапожки; шпоры, не позолоченные,
а покрытые зеленым лаком, были так начищены и отполированы и так всему его
одеянию соответствовали что казались лучше золотых. Поравнявшись, путник
вежливо поздоровался и, дав кобыле шпоры, хотел было проехать мимо, но Дон
Кихот окликнул его:
- Любезный сеньор! Коли вы держите путь туда же, куда и мы, и не
слишком торопитесь, то, сделайте милость, поедемте вместе.
- По правде сказать, - отозвался всадник, - я так быстро проехал из
боязни, что общество моей кобылы может взволновать вашего коня.
- Вы, сеньор, - сказал ему на это Санчо, - смело можете натянуть
поводья, потому наш конь - самое скромное и благовоспитанное четвероногое на
свете. Никогда еще он в подобных обстоятельствах никакого непотребства не
учинял, только один-единственный раз повел он себя неприлично, и мы с моим
господином заплатили за то сторицей. Повторяю, коли вашей милости угодно, то
вы смело можете не спешить: обмажьте вашу кобылу медом - даю голову на
отсечение, наш конь на нее даже не покосится.
Путник, натянув поводья, стал с изумлением рассматривать лицо и фигуру
Дон Кихота, ехавшего без шлема, потому что шлем вместе с другими пожитками
Санчо привязал к передней луке своего седла; но если всадник в зеленом
весьма внимательно рассматривал Дон Кихота, то еще более внимательно
рассматривал всадника в зеленом Дон Кихот, ибо тот казался ему человеком
незаурядным. На вид всаднику в зеленом можно было дать лет пятьдесят; волосы
его были чуть тронуты сединой, нос орлиный, выражение лица веселое и вместе
важное, словом, как одежда, так и осанка обличали в нем человека честных
правил. Всадник же в зеленом, глядя на Дон Кихота Ламанчского, вывел
заключение, что никогда еще не приходилось ему видеть человека подобной
наружности и с подобною манерою держаться; он подивился и длинной его шее, и
тому, что он такой долговязый, и худобе и бледности его лица, и его
доспехам, и его телодвижениям и осанке, всему его облику и наружности, с
давних пор в этих краях не виданным. От Дон Кихота не укрылось то, как
пристально смотрел на него путник, коего недоумение само уже достаточно
красноречиво свидетельствовало об охватившем его любопытстве. Дон Кихот же
был человек отменно учтивый и весьма предупредительный, а потому, не
дожидаясь каких бы то ни было со стороны путника вопросов, он первый пошел
навстречу его желанию и сказал:
- Я бы не удивился, если б вашу милость удивила моя наружность тою
необычайностью и своеобразием, какими она отличается, однако же ваша милость
перестанет удивляться, как скоро я вам скажу, что я из числа тех рыцарей,
что стяжали вечную славу поисками приключений. Я покинул родные места,
заложил имение, презрел утехи и положился на судьбу, дабы она вела меня,
куда ей будет угодно. Я замыслил воскресить из мертвых странствующее
рыцарство, и уже много дней, как я, спотыкаясь и падая, то срываясь, то
вновь подымаясь, помогаю вдовицам, охраняю дев и оказываю покровительство
замужним, сирым и малолетним, то есть занимаюсь тем, чем свойственно и
сродно заниматься странствующему рыцарю, и замысел свой я уже более чем
наполовину претворил в жизнь. И вот, благодарямногочисленныммоим
доблестным и христианским подвигам, я удостоился того, что обо мне написана
книга и переведена на все или почти на все языки мира. Разошлась моя история
в количестве тридцати тысяч книг, и если небо не воспрепятствует, то дело
идет к тому, что будет их отпечатано в тысячу раз больше. А чтобы не
задерживать долее ваше внимание выразить все в нескольких словах, а то даже
и в одном слове, я вам скажу, что я - Дон Кихот Ламанчский, иначе говоря -
Рыцарь Печального Образа, и хотя самовосхваление унижает, мне, однако ж,
приходится себя хвалить, разумеется, тогда, когда некому это сделать за
меня. Итак, сеньор дворянин, впредь вас не должны удивлять ни этот конь, ни
копье, ни щит, ни оруженосец, ни все мои доспехи, ни бледность моего лица,
ни необыкновенная моя худоба, ибо теперь вы знаете, кто я и каков мой род
занятий.
Сказавши это, Дон Кихот умолк, всадник же в зеленом долго не отвечал, -
казалось, он не находил слов; наконец много спустя он заговорил:
- Вам удалось, сеньор рыцарь, по недоуменному моему виду догадаться о
моем желании, однако же я все еще не могу прийти в себя от изумления, в
какое повергла меня встреча с вами, и хотя вы и говорите, сеньор, что я
перестану изумляться, узнав, кто вы, но это не так, напротив того: именно
теперь, когда мне это известно, я особенно изумляюсь и недоумеваю. Неужели
ныне подлинно существуют странствующие рыцари и печатаются истории неложных
рыцарских подвигов? Я не могу поверить, чтобы в наши дникто-либо
покровительствовал вдовам, охранял девиц, оказывал почет замужним, помогал
сиротам, и так никогда бы и не поверил, если бы собственными глазами не
видел вашу милость. Теперь, слава богу, с выходом в свет истории высоких
ваших и истинных подвигов, которая, как вы говорите, уже отпечатана,
позабудутся бесчисленные вымышленные истории странствующих рыцарей, - их
всюду полным-полно, и они способствуют лишь порче нравов, вредят сочинениям
полезным и подрывают доверие к ним.
- Вымышлены истории странствующих рыцарей или же не вымышлены - это еще
большой вопрос, - заметил Дон Кихот.
- А кто же может сомневаться, что все эти истории лживы? - спросил
путник в зеленом.
- Я первый, - отвечал Дон Кихот, - однако пока что оставим этот
разговор, ибо если мы будем ехать вместе и дальше, то я надеюсь с божьей
помощью доказать вам, что вы напрасно разделяете ходячее мнение, будто
истории странствующих рыцарей нимало не правдивы.
Последние слова Дон Кихота внушили путнику подозрение, что у Дон Кихота
не все дома, и он ждал, что дальнейший разговор укрепит его в этой мысли,
однако ж, прежде чем снова пуститься в рассуждения, Дон Кихот задал путнику
вопрос, кто он таков, ибо о себе, дескать, он уже сообщил, какого он звания
и каков его образ жизни. На это всадник в зеленом плаще ответил так:
- Я, сеньор Рыцарь Печального Образа, идальго, уроженец того самого
селения, где мы с вами, бог даст, нынче же отобедаем. Я человек более чем
среднего достатка, а зовут меня дон Дьего де Миранда. Жизнь свою я провожу в
обществе жены, детей и друзей моих. Любимые мои занятия - охота и рыбная
ловля, однако ж я не держу ни соколов, ни борзых, но зато у меня есть ручные
куропатки и свирепые хорьки. Библиотека моя состоит из нескольких десятков
книг, испанских и латинских, есть у меня и романы, есть и про божественное,
но рыцарские романы я на порог не пускаю. Я чаще почитываю светские книги,
нежели душеполезные, но только такие, которые отличаются благопристойностью,
радуют чистотою слога, поражают и приводят в изумление своим вымыслом, -
впрочем, в Испании таких немного. Изредка я обедаю у моих соседей и друзей и
часто приглашаю их к себе: мои званые обеды бывают чисто и красиво поданы и
нимало не скудны; я сам не люблю злословить и не позволяю другим злословить
в моем присутствии; не любопытствую, как живут другие, и не вмешиваюсь в
чужие дела; в церковь хожу ежедневно; делюсь достоянием моим с бедняками, но
добрых своих дел напоказ не выставляю, дабы в сердце мое не проникли
лицемерие и тщеславие, эти наши враги, которые исподволь завладевают
сердцами самыми скромными; стараюсь миритьпоссорившихся,поклоняюсь
владычице нашей богородице и уповаю всечасно на бесконечное милосердие
господа бога нашего.
С великим вниманием выслушал Санчо рассказ идальго об его жизни и
времяпрепровождении и, решив, что это жизнь добродетельная и святая и что
человек, который такую жизнь ведет, уж верно, чудотворец, соскочил с осла,
мгновенно ухватился за правое стремя всадника и благоговейно и почти со
слезами несколько раз поцеловал ему ноги, при виде чего идальго воскликПнул:
- Что ты делаешь, любезный? К чему эти поцелуи?
- Не мешайте мне целовать, - отвечал Санчо, - потому, ваша милость, я
первый раз в жизни вижу святого, да еще верхом на коне.
- Я не святой, - возразил идальго, - я великий грешник, а вот ты,
братец, видно, человек хороший, что доказывает твое простодушие.
Санчо опять сел в седло, поступок же его исторгнул смех из глубин
печали его господина и снова привел в изумление дона Дьего. Дон Кихот
спросил своего спутника, много ли у него детей, и тут же заметил, что
древние философы, истинного бога не знавшие, за величайшее благо почитали
дары природы, дары Фортуны, а также когда у человека много друзей и много
славных детей.
- У меня, сеньор Дон Кихот, один сын, - отвечал идальго, - однако ж
если б у меня его не было, пожалуй, я был бы счастливее, и не потому, чтобы
он был дурен, а потому, что он не так хорош, как мне бы хотелось. Лет ему от
роду восемнадцать, шесть лет он пробыл в Саламанке, изучал языки, латинский
и греческий. Когда же я нашел, что ему пора заниматься другими науками, то
оказалось, что он всецело поглощен наукой поэзии (если только это можно
назвать наукой) и отнюдь не склонен посвятить себя ни правоведению, о чем я
особенно мечтал, ни царице всех наук - теологии. Я мечтал о том, что он
будет украшением нашего рода, ибо в наш век государи щедро награждают
ученость добродетельную и общеполезную, ученость же, лишенная добродетели,
это все равно что жемчужина в навозной куче. Между тем сын мой целыми днями
доискивается, хорош или же дурен такой-то стих Гомеровой Илиады, пристойна
или же непристойна такая-то эпиграмма Марциала, так или этак должно понимать
такие-то и такие-то стихи Вергилия. Словом сказать, ни с кем он не беседует,
кроме творений названных мною поэтов, а также Горация, Персия, Ювенала и
Тибулла, современных же испанских поэтов он не слишком жалует, но, как ни
мало он увлекается поэзией испанской, однако ж в настоящее время мысли его
заняты составлением глоссы {1} на четверостишие, которое ему прислали из
Саламанки, - должно полагать, для литературного состязания.
На все это Дон Кихот ответил так:
- Дети, сеньор, суть частицы утробы родительской, вот почему, хороши
они или же дурны, должно любить их, как любят душу, которая дает жизнь
нашему телу. Долг родителей - с малолетства наставить ихнапуть
добродетели, благовоспитанности и доброй христианской жизни, с тем чтобы,
придя в возраст, они явились опорою старости родителей своих и гордостью
своего потомства. Принуждать же их заниматься той или другой наукой я не
почитаю благоразумным, - здесь можно действовать только убеждением, и если
школяру не приходится заботиться о хлебе насущном, ибо он такой счастливый,
что кусок хлеба обеспечен ему родителями, то мне думается, что родителям
надлежит предоставить ему заниматься той наукой, к которой он особую
выказывает склонность, и хотя наука поэзии не столь полезна, сколь приятна,
однако ж в ее изучении ничего зазорного нет. По мне, сеньор идальго, поэзия
подобна нежной и юной деве, изумительной красавице, которую стараются
одарить, украсить и нарядить многие другие девы, то есть все остальные
науки, и ей надлежит пользоваться их услугами, им же - преисполняться ее
величия. Но только дева эта не любит, чтобы с нею вольно обходились, таскали
ее по улицам, кричали о ней на площадях или же в закоулках дворцов. Она из
такого металла, что человек, который умеет с ней обходиться,может
превратить ее в чистейшее золото, коему нет цены. Ему надлежит держать ее в
строгости и не позволять ей растекаться в грубых сатирах и гнусных сонетах;
ее ни в коем случае не должно продавать, за исключением разве героических
поэм, жалостных трагедий или же веселых и замысловатых комедий. Ей не должно
знаться с шутами и с невежественною чернью, неспособною понять и оценить
сокровища, в ней заключенные. Пожалуйста, не думайте, сеньор, что под чернью
я разумею только людей простых, людей низкого звания, - всякий неуч, будь то
сеньор или князь, может и должен быть сопричислен к черни, имя же того, кто
обходится с поэзией и обладает ею на указанных мною основаниях, будет
окружено славою и почетом у всех просвещенных народов мира. Что же касается
того, сеньор, что ваш сын - небольшой охотник до поэзии испанской, то мне
кажется, что тут он не совсем прав, и вот почему: великий Гомер не писал
по-латыни, ибо был греком, Вергилий же не писал по-гречески, ибо был
римлянином. Коротко говоря, все древние поэты писали на том языке, который
они всосали с молоком матери, и для выражения высоких своих мыслей к
иностранным не прибегали, а посему следовало бы распространить этот обычай
на все народы, дабы поэт немецкий не почитал для себя унизительным писать на
своем языке, а кастильский и даже бискайский - на своем. Впрочем, сеньор,
мне сдается, что ваш сын не столько против самой поэзии испанской, сколько
против тех поэтов, которые, за исключением испанского, никаких других языков
и наук не знают, а другие, мол, языки и науки украшали бы и вдохновляли
природный их дар и способствовали его развитию. Но и это мнение вашего сына,
по-видимому, ошибочно, ибо справедливо было замечено, что поэтами рождаются,
- это значит, что поэт по призванию выходит поэтом из чрева матери, и с
одною только этою склонностью, коей его наделило небо, безвсякого
образования и без всякого навыка, он создает такие произведения, которые
подтверждают правильность слов: est Deus in nobis {2} и так далее. Затем я
должен сказать, что прирожденный поэт, вдобавок овладевший мастерством,
окажется лучше и превзойдет стихотворца, который единственно с помощью
мастерства намеревается стать поэтом, и это оттого, что искусство не властно
превзойти природу - оно может лишь усовершенствовать ее, меж тем как от
сочетания природы с искусством и искусства с природою рождается поэт
совершеннейший. Вывод же из всего мною сказанного, сеньор идальго, тот, что
вашей милости не следует препятствовать своему сыну идти, куда его ведет его
звезда, ибо если он, должно полагать, школяр добрый и уже благополучно
взошел на первую ступень наук, а именно ступень языков, то теперь, обладая
таковыми знаниями, он самостоятельно взойдет и на вершину светских наук,
которые так же к лицу истинному дворянину, дворянину, что называется, в
плаще и при шпаге, так же возвышают его и служат ему к чести и украшению,
как митры украшают епископов, а мантии - опытных судейских. Пожурите, ваша
милость, своего сына, если он станет писать сатиры, которые задевают
чью-либо честь, накажите его, разорвите его писания, но если это будут
нравоучения в духе Горация, в коих он с Горациевым изяществом станет
клеймить пороки вообще, то похвалите его, ибо поэтам положено писать против
зависти и обличать в своих стихах завистников, а равно и против других
пороков, не касаясь, однако же, личностей, хотя, впрочем, есть такие поэты,
которые ради удовольствия сказать что-нибудь злое готовы отправиться в
ссылку на острова Понта {3}. Если поэт целомудрен в жизни, то он пребудет
таковым и в своих стихах. Перо есть язык души: какие замыслы лелеет поэт в
душе, таковы и его писания, и если короли и вельможи видят, что чудесная
наука поэзии в руках людей благоразумных, добродетельных и степенных, то к
таким поэтам они проникаются уважением, чтут и награждают их и даже венчают
листьями дерева, в которое никогда не ударяет молния, - в знак того, что
никто не имеет права обидеть стихотворцев, коих чело подобным венком почтено
и украшено.
Речи Дон Кихота удивили всадника в зеленом плаще настолько, что теперь
он был уже иного мнения об умственных его способностях. Санчо во время этого
разговора, который был не очень ему любопытен, свернул с дороги попросить
молока у пастухов, доивших неподалеку овец, а между тем идальго, в восторге
от Дон-Кихотовой рассудительности и здравомыслия, толькохотелбыло
возобновить разговор, как вдруг Дон Кихот поднял голову и увидел, что
навстречу им по дороге едет повозка, расцвеченная королевскими флагами, и,
решив, что это, уж верно, какое-нибудь новое приключение, он громко стал
кричать Санчо, чтобы тот подал ему шлем. Вышеупомянутый Санчо, услышав, что
его зовут, бросил пастухов, подстегнул серого и примчался ксвоему
господину, с господином же его случилось ужасное и ни с чем не сообразное
приключение.
1 Глосса - стихотворение, состоящее из нескольких строф; заключительные
строки этих строф составляют отдельную строфу, выражающую главную мысль
стихотворения и нередко помещаемую перед ним.
2 Бог внутри нас (лат.) (начало стиха из поэмы Овидия "Фасты", кн. VI,
5).
3 Ссылка на острова Понта - намек на римского поэта Овидия Назона (43
до н.э. - 17 н.э.), сосланного императором Августом на побережье Черного
моря, которое носило тогда название Понта Эвксинского (Гостеприимного моря).
ГЛАВА XVII,
из коей явствует, каких вершин и пределов могло достигнуть и достигло
неслыханное мужество Дон Кихота, и в коей речь идет о приключении со львами,
которое Дон Кихоту удалось счастливо завершить
В истории сказано, что, в то время как Дон Кихот кричал Санчо, чтобы он
подал ему шлем, Санчо покупал у пастухов творог; настойчивый зов господина
сбил его с толку, и он не знал, что с этим творогом делать и в чем его
везти; расстаться с ним было жалко, ибо деньги за него были уже уплачены, и
по сему обстоятельству порешил он сунуть его в шлем своего господина; с
этими-то славными дарами направился он к Дон Кихоту, дабы узнать, что ему
требуется, а тот при его приближении молвил:
- Друг мой! Подай мне шлем, - или я мало смыслю в приключениях, или же
то, что там виднеется, представляет собою такое приключение, которое
долженствует принудить меня и уже принуждает взяться за оружие.
При этих словах всадник в зеленом плаще стал смотреть по сторонам, но
так ничего и не увидел, кроме ехавшей навстречу повозки с несколькими
флажками; упомянутые флажки навели его на мысль, что это, наверное, везут
казну его величества, и он так и сказал Дон Кихоту; Дон Кихот, однако ж, ему
не поверил, ибо он твердо верил и держался того мнения, что все, что бы с
ним ни случилось, представляет собою приключения и только приключения, а
потому так ответил этому идальго:
- Кто к бою готов, тот уже почти одолел врагов. Я ничего не потеряю,
коли изготовлюсь: я знаю по опыту, что у меня есть враги видимые и
невидимые, но мне не дано знать, когда, где, в какое время и в каком обличье
они на меня нападут.
И, обратившись к Санчо, он потребовал шлем, но тот не успел вынуть
творог и оттого принужден был подать шлем как есть. Дон Кихот взял шлем и,
не посмотрев, есть ли что внутри, с великим проворством надел его на голову;
а как творог слежался и отжался, то по всему лицу и бороде Дон Кихота
потекла сыворотка, каковое обстоятельство привело Дон Кихота в ужас, и он
сказал:
- Что бы это значило, Санчо? Не то у меня размягчился череп, не то
растопился мозг, не то я весь возмокнул от пота. Но если я и впрямь вспотел,
то уж, конечно, не от страха, хотя и не сомневаюсь, что приключение,
ожидающее меня, ужасно. Дай мне чем-нибудь отереться, - пот настолько
обилен, что я ничего не вижу.
Санчо подал ему платок, мысленно воздавая богу хвалу за то, что его
господин не понял, в чем дело. Дон Кихот вытерся и снял шлем, чтобы
посмотреть, отчего это стало холодно голове, а как скоро увидел внутри шлема
белую кашицу, то поднес ее к носу и, понюхав, сказал:
- Клянусь жизнью сеньоры Дульсинеи Тобосской, ты, предатель, мошенник и
неучтивый оруженосец, положил мне сюда творог.
На это Санчо, напустив на себя совершенное равнодушие, ответил так:
- Коли это творог, так дайте его мне, ваша милость, я его съем... Да
нет, пускай его черт съест, - ведь это он, знать, сунул его в шлем. Да разве
я осмелюсь запачкать шлем вашей милости? Нашли какого смельчака! По чести
вам скажу, сеньор: я своим худым умишком, какой мне от бога дан, смекаю так,
что у меня тоже, видно есть эти самые волшебники, и они меня преследуют,
потому как я есть ваше произведение и плоть от вашей плоти, и сунули они
туда эту пакость, чтобы вывести вас из терпения и заставить пересчитать мне,
как это за вами водится, ребра. Однако ж на сей раз они, честное слово,
промахнулись: я полагаюсь на здравый смысл моего господина, - мой господин
возьмет в толк, что нет у меня ни творогу, ни молока, ничего похожего, а
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000