хотя она мне и в тягость. Таков, сеньоры, конец печальной моей истории,
столь же правдивой, сколь и горестной. Об одном я прошу вас: дайте мне
умереть по-христиански, - я уже вам говорила, что не несу вины за то, в чем
повинен народ мой.
Тут она умолкла, и глаза ее увлажнились горючими слезами, вызвавшими, в
свою очередь, обильные слезы у присутствовавших. Вице-король, растроганный и
исполненный сострадания, молча приблизился к ней и собственноручно развязал
веревку, связывавшую прелестные руки мавританки.
Между тем, пока мавританка-христианка рассказывала необычайную свою
историю, с нее не сводил глаз некий старый паломник, взошедший На галеру
вместе с вице-королем; и, едва мавританка окончила свою повесть, он бросился
к ее ногам и, обхватив их, воскликнул прерывающимся от вздохов и рыданий
голосом:
- О Ана Фелис {2}, несчастная дочь моя! Я твой отец Рикоте, я
возвратился за тобою, ибо не могу без тебя жить: в тебе вся душа моя.
При этих словах Санчо широко раскрыл глаза, вскинул голову (меж тем как
до того он держал ее опущенною, раздумывая о неудачной своей прогулке) и,
взглянув на паломника, узнал в нем того самого Рикоте, которого он
повстречал в день своего ухода с поста губернатора, а затем уверился, что
мавританка подлинно его дочь, дочка же, свободная от пут, обнимала в эту
минуту отца, и слезы ее сливались с его слезами; наконец Рикоте, обратясь к
командору и вице-королю, заговорил:
- Это, сеньоры, моя дочь, которой имя находится в противоречии с
горькой ее долей. Зовут ее Ана Фелис, фамилию носит она Рикоте, и красотою
своею она славится столько же, сколько моим богатством. Я покинул родину,
дабы найти приют и кров для всей моей семьи в государствах иностранных, и
сыскав таковой в Германии, вместе с несколькими немцами под видом паломника
поехал обратно за дочерью и за великими сокровищами, которые я здесь
спрятал. Дочери я не нашел, а нашел сокровища, которые я и взял с собой,
ныне же благодаря необыкновенному стечению обстоятельств, коему вы явились
свидетелями, я нашел и самое бесценное мое сокровище, а именно возлюбленную
дочь мою. И если ничтожность нашей вины, а равно и слезы мои и моей дочери
способны пробиться сквозь непреклонное ваше правосудие к милосердию вашему,
то распространите его на нас, ибо мы никогда против вас не злоумышляли и не
были причастны к замыслам наших соплеменников, справедливо осужденных на
изгнание. Тут вмешался Санчо:
- Рикоте я хорошо знаю и могу подтвердить, что Ана Фелис подлинно его
дочь, а зачем он уехал и опять приехал и что у него было на уме - всю эту
канитель я распутывать не стану.
Необычайное это происшествие привело присутствовавших в изумление,
командор же рассудил так:
- Слезы ваши, разумеется, не дадут мне сдержать мою клятву: живите,
прекрасная Ана Фелис, столько, сколько вам судило небо, те же дерзкие и
наглые преступники понесут должную кару.
И он велел немедленно вздернуть на рею двух турок, которые убили его
моряков, однако ж вице-король решительно за них вступился на том основании,
что это было-де с их стороны не столько проявлением удали, сколько актом
безумия. Командор уступил просьбе вице-короля тем охотнее, что мстить бывает
приятно только сгоряча. Затем стали думать, как избавить дона Гаспара
Грегорьо от той опасности, которой он подвергался; Рикоте сказал, что ради
его спасения он готов пожертвовать более чем на две тысячи дукатов жемчуга и
других драгоценностей. Предлагали немало различных способов, однако ж
наиболее удачным в конце концовбылпризнанспособ,предложенный
вышеупомянутым испанцем-вероотступником: он знал, где, как и когда можно и
должно высадиться, знал также дом, в коем пребывал дон Каспар, и вызвался
пойти в Алжир на небольшом, хотя бы даже двенадцативесельном, судне с
гребцами, набранными из одних христиан. Командор и вице-король усомнились,
можно ли положиться на вероотступника и доверить ему христиан, которые будут
у него гребцами, однако ж Ана Фелис за него поручилась, а Рикоте обещал
выкупить христиан в случае, если они попадут в плен.
После того как замысел этот получил всеобщее одобрение, вице-король
покинул галеру; дон Антоньо Морено пригласил к себе мавританку и ее отца, а
вице-король, прежде чем покинуть галеру, обратился к дону Антоньо с просьбой
принять их с честью и обласкать, он же, мол, для того, чтобы как можно лучше
угостить их, готов предложить все, что только есть у него в доме, - так он
был очарован и растроган красотою Аны Фелис.
1 Монжуик - крепость, господствующая над Барселоной.
2 Ана Фелис. - "Фелис" буквально означает "счастливая".
ГЛАВА LXIV,
повествующая о приключении, которое принесло Дон Кихоту больше горя,
нежели все, какие до сих пор у него были
Жена дона Антоньо Морено, рассказывается в истории,чрезвычайно
обрадовалась Ане Фелис. Она встретила ее крайне приветливо, ибо Ана Фелис
мгновенно пленила ее как своею красотою, так и тонкостью ума (должно
заметить, что мавританку природа ни тем, ни другим не обделила), а потом,
точно на звон колокола, к дому дона Антоньо начали стекаться все жители
города, чтобы полюбоваться на мавританку.
Дон Кихот объявил дону Антоньо, что план освобождения дона Грегорьо, по
его разумению, неудачен: он-де не только не удобен, но, напротив того,
опасен, и что было бы лучше, если б они послали в Берберию его, Дон Кихота,
в полном вооружении и верхом на коне: он бы, уж верно, вызволил дона
Грегорьо вопреки всей мавританщине, подобно как дон Гайферос освободил
супругу свою Мелисендру.
- Примите в соображение, ваша милость, - заметил на это Санчо, - что
сеньор дон Гайферос освободил свою супругу на суше и сушей же переправил ее
во Францию, а вот мы, даже если нам и удастся освободить дона Грегорьо, не
сумеем переправить его в Испанию, оттого что нам помешает море.
-Кроме смерти, все на свете поправимо, - возразил Дон Кихот, - к берегу
пристанет корабль, и если бы даже весь мир захотел чинить нам препятствия,
все же мы на тот корабль сядем.
- Ваша милость все это здорово расписывает, и все это у вас идет как по
маслу, - заметил Санчо, - но только скоро сказка сказывается, да не скоро
дело делается, - нет, я надеюсь на отступника: мне думается, он малый
честный и прямодушный.
Дон Антоньо объявил, что в случае если у вероотступника ничего не
выйдет, то они непременно попросят Дон Кихота отправиться в Берберию.
Два дня спустя вероотступник отбыл на легком двенадцативесельном судне
с мужественною командою, а галеры еще через два дня направились к берегам
Леванта {1}; перед отплытием командор обратился к вице-королю с просьбой
уведомить его о том, как произойдет освобождение дона Грегорьо, а равно и о
том, что станется с Аной Фелис, и вице-король ему обещал.
Однажды утром Дон Кихот, облаченный во все свои доспехи, ибо он любил
повторять, что его наряд - это его доспехи, а в лютой битве его покой, и
оттого не расставался с ними ни на мгновение, выехал прогуляться по
набережной и вдруг увидел, что навстречу ему едет рыцарь, вооруженный, как и
он, с головы до ног, при этом на щите у него была нарисована сияющая луна;
приблизившись на такое расстояние, откуда его должно было быть слышно,
рыцарь возвысил голос и обратился к Дон Кихоту с такою речью:
- Преславный и неоцененный рыцарь Дон Кихот Ламанчский! Я тот самый
Рыцарь Белой Луны, коего беспримерные деяния, уж верно, тебе памятны. Я
намерен сразиться с тобою и испытать мощь твоих дланей, дабы ты признал и
подтвердил, что моя госпожа, кто бы она ни была, бесконечно прекраснее твоей
Дульсинеи Тобосской, и если ты открыто в этом признаешься, то себя самого
избавишь от смерти, меня же - от труда умерщвлять тебя. Если же ты пожелаешь
со мной биться и я тебя одолею, то в виде удовлетворения я потребую лишь,
чтобы ты сложил оружие и, отказавшись от дальнейших поисков приключений,
удалился и уединился в родное свое село сроком на один год и, не
притрагиваясь к мечу, стал проводить свои дни вмирнойтишинеи
благодетельном спокойствии, ибо того требуют приумножение достояния твоего и
спасение твоей души. Буде же ты меня одолеешь, то в сем случае ты волен
отсечь мне голову, доспехи мои и конь достанутся тебе, слава же о моих
подвигах прибавится к твоей славе. Итак, выбирай любое и с ответом не медли,
потому что я намерен нынче же с этим делом покончить.
Дон Кихот был поражен и озадачен как дерзким тоном Рыцаря Белой Луны,
так и причиною вызова, и он строго, впрочем сохраняя наружное спокойствие,
ему ответил:
- Рыцарь Белой Луны! О подвигах ваших я доселе не был наслышан, и я
готов поклясться, что вы никогда не виделисиятельнейшуюДульсинею
Тобосскую; я уверен, что если б вы ее видели, то воздержались бы от
подобного вызова, ибо, улицезрев ее, вы тот же час удостоверились бы, что не
было и не может быть на свете красавицы, которая стравнялась бы с
Дульсинеей. Поэтому я не стану говорить, что вы лжете, а скажу, что вы
заблуждаетесь, вызов же, который вы мне сделали, я на указанных вами
условиях принимаю и предлагаю сразиться сей же час, не откладывая до другого
дня. Единственно, на что я не могу согласиться, это чтобы слава о ваших
подвигах перешла ко мне, ибо мне неизвестно, каковы они и что они собой
представляют, - с меня довольно моих, каковы бы они ни были. Выбирайте же
себе любое место на поле битвы, я выберу себе, а там что господь даст.
В городе уже заметили Рыцаря Белой Луны и уведомили вице-короля как о
самом рыцаре, так и о том, что он вступил в разговор с Дон Кихотом
Ламанчским. Вице-король, полагая, что это какое-нибудь новое приключение,
подстроенное доном Антоньо Морено или же еще кем-либо из барселонских
дворян, вместе с доном Антоньо и множеством других кавальеро поспешил на
набережную и прибыл туда как раз в ту минуту, когда Дон Кихот поворачивал
Росинанта, чтобы взять разбег. Увидев, что всадники вот-вот налетят друг на
друга, вице-король стал между ними и спросил, что за причина столь внезапной
битвы. Рыцарь Белой Луны ответил, что спор у них зашел о том, кто первая
красавица в мире, и, вкратце повторив все то, о чем он уже говорил Дон
Кихоту, перечислил условия поединка, принятые обеими сторонами. Вице-король
приблизился к дону Антоньо и тихо спросил, знает ли он, кто таков Рыцарь
Белой Луны, и не намерен ли он подшутить над Дон Кихотом. Дон Антоньо ему
ответил, что рыцаря он не знает и не знает также, в шутку или по-настоящему
вызывает он Дон Кихота на поединок. Ответ дона Антоньо привел вице-короля в
замешательство, и он заколебался: позволить или воспретить единоборство; и
все же он не мог допустить мысли, что это не шуточный поединок, а потому
отъехал в сторону и сказал:
- Сеньоры кавальеро! Коль скоро у каждого из вас нет иного выхода,
кроме как признать правоту своего противника или же умереть, между тем
сеньор Дон Кихот продолжает стоять на своем, а ваша милость, Рыцарь Белой
Луны, на своем, то начинайте с богом.
Рыцарь Белой Луны в изысканных и остроумных выражениях поблагодарил
вице-короля за то, что он им позволил сразиться, и с такою же речью
обратился к вице-королю ДонКихот;затем,всецелоотдавшисьпод
покровительство сил небесных, а равно и под покровительство Дульсинеи (как
это он имел обыкновение делать перед началом всякого боя), Дон Кихот снова
взял небольшой разбег, ибо заметил, что его противник также берет разгон,
после чего без трубного звука и без какого-либо другого сигнала к бою рыцари
одновременно поворотили коней и ринулись навстречу друг другу, но конь
Рыцаря Белой Луны оказался проворнее и успелпробежатьдветрети
разделявшего их расстояния, и тут Рыцарь Белой Луны, не пуская в ход копья
(которое он, видимо, нарочно поднял вверх), с такой бешеной силой налетел на
Дон Кихота, что тот вместе с Росинантом рискованное совершил падение. Рыцарь
Белой Луны мгновенно очутился подле него и, приставив к его забралу копье,
молвил:
- Вы побеждены, рыцарь, и вы умрете, если не пожелаете соблюсти условия
нашего поединка.
Дон Кихот, ушибленный и оглушенный падением, не поднимая забрала,
голосом слабым и глухим, как бы доносившимся из подземелья, произнес:
- Дульсинея Тобосская - самая прекрасная женщина в мире, а я самый
несчастный рыцарь на свете, но мое бессилие не должно поколебать эту истину.
Вонзай же копье свое, рыцарь, и отними у меня жизнь, ибо честь ты у меня уже
отнял.
- Ни в коем случае, - объявил Рыцарь Белой Луны, - пусть во всей своей
целокупности идет по миру слава о красоте сеньоры Дульсинеи Тобосской. Я
удовольствуюсь тем, что досточтимый Дон Кихот удалится в свое имение на год,
словом, впредь до особого моего распоряжения, о чем у нас было условлено
перед началом схватки.
Все это слышали вице-король, дон Антоньо и многие другие, при сем
присутствовавшие, и слышали они также ответ Дон Кихота, который объявил, что
коль скоро ничего оскорбительного для Дульсинеи с него не требуют, то он,
будучи рыцарем добросовестным и честным, все остальное готов исполнить.
Выслушав это признание, Рыцарь Белой Луны поворотил коня и, поклонившись
вице-королю, поскакал коротким галопом в город.
Вице-король попросил дона Антоньо поехать за ним и во что бы то ни
стало допытаться, кто он таков. Дон Кихота подхватили на руки, и когда
подняли ему забрало, то все увидели его бледное и покрытое потом лицо.
Росинант же пребывал в столь жалком состоянии, что все еще не мог сдвинуться
с места. Санчо, опечаленный и удрученный, не знал, что сказать и как
поступить; у него было такое чувство, будто все это происходит во сне и
словно все это сплошная чертовщина. На глазах Санчо его господин признал
себя побежденным и обязался в течение целого года не браться за оружие, и
казалось Санчо, что слава о великих подвигах Дон Кихота меркнет и что его
собственные надежды, оживившиеся благодаря недавним обещаниям Дон Кихота,
исчезают, как дым на ветру. Он боялся, не повреждены ли кости у Росинанта, и
еще он боялся, что у его господина прошло повреждение ума (а между тем какое
это было бы счастье!). В конце концов Дон Кихота понесли в город на
носилках, которые были сюда доставлены по приказу вице-короля, а за ним
последовал и вице-король, ибо ему любопытно было знать, кто таков Рыцарь
Белой Луны, который столь безжалостно поступил с Дон Кихотом.
1 Левант - название восточной части Пиренейского полуострова.
ГЛАВА LXV,
в коей сообщается о том, кто был Рыцарь Белой Луны, и повествуется об
освобождении дона Грегорьо, равно как и о других событиях
Дон Антоньо Морено поехал следом за Рыцарем Белой Луны, и еще следовали
за рыцарем гурьбою и, можно сказать, преследовали его мальчишки до тех пор,
пока он не укрылся в одной из городских гостиниц. Побуждаемый желанием с ним
познакомиться, дон Антоньо туда вошел; рыцаря встретил слуга, чтобы снять с
него доспехи; рыцарь прошел в залу, а за ним дон Антоньо, которого подмывало
узнать, что же это за человек. Заметив, что кавальеро от него не отстает,
Рыцарь Белой Луны обратился к нему с такими словами:
- Я вижу, сеньор, что вы пришли узнать, кто я таков, а как мне
скрываться не для чего, то, пока слуга будет снимать с меня доспехи, я вам
расскажу все без утайки. Да будет вам известно, сеньор, что я бакалавр
Самсон Карраско, односельчанин Дон Кихота Ламанчского, коего помешательство
и слабоумие вызывают сожаление у всех его знакомых, и к числу тех, кто
особенно о нем сокрушается, принадлежу я. Полагая же, что залог его
выздоровления - покой и что ему необходимо пожить на родине и у себя дома, я
придумал способ, как принудить его возвратиться, и вот назад тому месяца
три, переодевшись странствующим рыцарем и назвавшись Рыцарем Зеркал, я
настиг его по дороге; у меня было намерение сразиться с ним и, не причинив
ему ни малейшего вреда, одолеть, при этом я предполагал биться на таких
условиях, что побежденный сдается на милость победителя, а потребовать я с
него хотел (ведь я уже заранее считал его побежденным), чтобы он возвратился
в родное село и никуда оттуда не выезжал в течение года, а за это время он,
мол, поправится; однако ж судьба распорядилась иначе, то есть одолел не я, а
он - он вышиб меня из седла, и таким образом замысел мой не был приведен в
исполнение; он поехал дальше, а я, побежденный, посрамленный, оглушенный
падением, которое, должно заметить, могло дурно для менякончиться,
возвратился восвояси, и все же у меня не пропала охота снова его разыскать и
одолеть, чего мне и удалось достигнуть сегодня у вас на глазах. А как он
строго придерживается законов странствующего рыцарства, то, разумеется, во
исполнение данного им слова не преминет подчиниться моему требованию. Вот,
сеньор, и все, больше мне вам сказать нечего, но только я вас прошу: не
выдавайте меня, не говорите Дон Кихоту, кто я таков, иначе не осуществится
доброе мое намерение возвратить рассудок человеку, который умеет так здраво
рассуждать, когда дело не касается всей этой рыцарской гили.
- Ах, сеньор! - воскликнул дон Антоньо. - Да простит вас бог за то, что
вы столь великий наносите урон всему миру, стремясь образумить забавнейшего
безумца на свете! Неужели вы, сеньор, не понимаете, что пользаот
Дон-Кихотова здравомыслия не может идти ни в какое сравнение с тем
удовольствием, которое доставляют его сумасбродства? Впрочем, я полагаю, что
вся ваша изобретательность, сеньор бакалавр, окажется бессильной привести в
разум человека, столь безнадежно больного. Конечно, нехорошо так говорить,
но мне бы хотелось, чтобы Дон Кихот так и остался умалишенным, потому что
стоит ему выздороветь - и для нас уже навеки потеряны забавные выходки не
только его самого, но и его оруженосца Санчо Пансы, а ведь любая из них
способна развеселить самое меланхолию. Но все же я буду молчать и ничего не
скажу Дон Кихоту, - посмотрю, оправдаются ли мои предположения, что из всех
ваших стараний, сеньор Карраско, ровно ничего не выйдет.
Карраско на это сказал, что дело его, несомненно, идет на лад и что он
твердо верит в благоприятный его исход. Дон Антоньо объявил, что он всегда к
его услугам, после чего они распрощались, и Самсон Карраско, велев навьючить
свои доспехи на мула и не задерживаясь долее ни минуты, на том самом коне,
что участвовал в битве с Дон Кихотом, выехал из города и прибыл в родные
края, причем в пути с ним не произошло ничего такого, о чем следовало бы
упомянуть на страницах правдивой этой истории. ДонАнтоньопередал
вице-королю все, что ему рассказал Карраско, от чего вице-король в восторг
не пришел, ибо он полагал, что удаление Дон Кихота на покой лишит
удовольствия всех, кто имел возможность получать сведения о его безумствах.
Дон Кихот, ослабевший, унылый, задумчивый и мрачный, пролежал в постели
шесть дней, и все это время его неотступно преследовала мысль о злополучной
битве, кончившейся его поражением. Санчо, сколько мог, его утешал и, между
прочим, сказал ему следующее:
- Выше голову, государь мой! Постарайтесь рассеяться и возблагодарите
господа бога за то, что, сверзившись с коня, вы ни одного ребра себе не
сломали. Известно, что где дают, там же и бьют, дом с виду - полная чаша, а
зайдешь - хоть шаром покати, так вот, стало быть, наплюйте на всех лекарей,
потому никакого лекаря для вашей болезни не требуется, и поедемте домой, а
поиски приключений в неведомых краях и незнакомых местах давайте-ка бросим.
И ежели вдуматься, то больше всего на этом деле пострадал я, хотя, впрочем,
доставалось больше вашей милости. Когда я покинул свое губернаторство, то у
меня пропала всякая охота еще когда-нибудь губернаторствовать, но зато меня
не покинуло желание стать графом, а ведь этому уж не бывать, потому как ваша
милость покидает рыцарское поприще, а значит, вам уж не бывать королем: вот
и выходит, что надеждам моим, как видно, не сбыться.
- Оставь, Санчо! Ведь тебе же известно, что заточениемоеи
затворничество продлится не более года, а затем я снова возвращусь к
почетному моему занятию и не премину добыть себе королевство, а тебе
графство.
- В добрый час сказать, в худой помолчать, - заметил Санчо. - Мне
частенько приходилось слышать, что лучше на что-нибудь хорошее надеяться,
чем иметь в руках что-нибудь дрянное.
Во время этого разговора вошел дон Антоньо и с весьма радостным видом
воскликнул:
- Добрые вести, сеньор Дон Кихот! Дон Грегорьо и тот вероотступник,
который за ним ездил, прибыли в гавань! Да что там в гавань, они уже у
вице-короля и с минуты на минуту должны быть в моем доме.
Дон Кихот немного повеселел.
- Откровенно говоря, - сказал он, - я бы ничего не имел против, если бы
все вышло не так, потому что тогда мне пришлось бы отправиться в Берберию, и
там я силою моей длани освободил бы не только дона Грегорьо, но и всех
пленных христиан, сколько их ни есть в Берберии. Но что я, несчастный,
говорю? Разве я не побежден? Разве я не повержен? Не у меня ли отнято право
в течение года прикасаться к оружию? Так чего же стоят мои обещания? Чем я
могу похвалиться, коли прялка мне теперь более к лицу, нежели меч?
- Полно вам, сеньор! - сказал Санчо. - Живи, живи, петушок, хоть и на
языке типунок, сегодня ты меня, а завтра я тебя, из-за всех этих сшибок да
перепалок расстраиваться не след, потому кто нынче лежит, тот завтра может
встать, если только ему не захочется поваляться в постели, - я хочу сказать:
если он не приуныл и для новой драки у него не хватает духу. А вам, ваша
милость, придется теперь встать, чтобы повидаться с доном Грегорьо: в доме
как будто бы поднялась суматоха, значит, он, верно уж, приехал.
И точно, горя желанием как можно скорее свидеться с Аною Фелис, дон
Грегорьо, после того как он и вероотступник доложили вице-королю о своем
путешествии туда и обратно, вместе с тем же вероотступником поспешил к дому
Антоньо; из Алжира дон Грегорьо выехал в женском платье, однако ж дорогою он
поменялся платьем с одним бывшим пленником, возвращавшимся вместе с ним, -
впрочем, он во всяком наряде невольно вызывал восхищение, приязнь и
уважение, ибо красив он был чрезвычайно, лет же ему можно было дать
семнадцать-восемнадцать. Рикоте с дочерью вышли ему навстречу, отец - со
слезами на глазах, дочь - приличия ради сохраняя наружное спокойствие. Дон
Грегорьо и Ана Фелис не бросились друг другу в объятия, оттого что истинное
чувство избегает слишком бурных проявлений. Сочетание красоты дона Грегорьо
с красотою Аны Фелис произвело на всех присутствовавшихвпечатление
неотразимое. Молчание обоих влюбленных было красноречивее всяких слов, и не
уста, но взоры выражали их радостные и безгрешные мысли. Вероотступник
рассказал о том, какой хитроумный способ применил он, чтобы освободить дона
Грегорьо; дон Грегорьо, в свою очередь, рассказал о том, какой опасности и
какому риску он подвергался, живя среди женщин, - рассказал кратко, не
вдаваясь в подробности, и в этом проявился его ум, развитый не по летам.
Затем Рикоте расплатился с вероотступником и гребцамиищедроих
вознаградил. Вероотступник воссоединился с церковью, вновь вступил в ее лоно
и, пройдя через покаяние и епитимью, из гнилого ее члена вновь стал здоровым
и чистым.
Дня через два вице-король стал держать с доном Антоньо совет, что
должно предпринять для того, чтобы Ана Фелис с отцом остались в Испании; и
вице-король и дон Антоньо полагали, что если такая ревностная христианка и
ее, видимо, столь благонамеренный отец останутся здесь, то никакого вреда от
сего произойти не может. Дон Антоньо вызвался похлопотать за них в столице,
куда ему все равно нужно было ехать по своим делам, и при этом намекнул, что
в столице с помощью влиятельных лиц и подношений можно сделать многое.
- Нет, в сем случае влиятельные лица, а равно и подарки, не имеют
никакого значения, - заметил Рикоте, при этом разговоре присутствовавший. -
На высокочтимого дона Бернардино де Веласко {1}, графа Саласарского,
которого его величество уполномочил изгнать нас, не действуют ни мольбы, ни
обещания, ни подарки, ни человеческое горе. Обыкновенно он сочетает в себе
милосердие с правосудием, однако ж, видя, что все тело нашего народа
заражено и гниет, он применяет к нему не смягчающую мазь, но каленое железо.
Так, выказывая благоразумие, предусмотрительность и усердие и вместе с тем
внушая страх, выполняет он сложную и трудную задачу, возложенную на могучие
его плечи, и все наши старания, уловки, хитрости и плутни не могли отвести
ему глаза, истинные глаза Аргуса {2}, которые он не смыкает ни на мгновение,
дабы никто из нас здесь не остался, не притаился и, подобно корню, укрытому
под землею, не дал ростков и вновь не распространил ядовитых своих плодов в
Испании, ныне уже очищенной, ныне уже свободной от страха, в коем держало ее
наше племя. Великое дело задумал достославный Филипп Третий, и необычайную
мудрость выказал он, доверив его такому человеку, каков дон Бернардино де
Веласко!
- Я приму, однако ж, все зависящие от меня меры, а там уж как бог даст,
- объявил дон Антоньо. - Дон Грегорьо поедет со мной и успокоит своих
родителей, которым его исчезновение, уж верно, причинило горе, Ана Фелис
побудет это время или с моей женой, или в монастыре, а что касается доброго
Рикоте, то я уверен, что сеньор вице-король с радостью приютит его у себя,
пока я чего-нибудь добьюсь.
- Вице-король согласился со всем, что предлагал дон Антоньо, однако ж
дон Грегорьо, узнав об их решении, сначала объявил, что никак не может и не
желает оставить донью Ану Фелис, но в конце концов, положив свидеться с
родителями, а затем, нимало не медля, возвратиться к донье Ане, сдался на
уговоры. Ана Фелис осталась с женою дона Антоньо, а Рикоте перебрался к
вице-королю.
Наступил день отъезда дона Антоньо, Дон Кихот же и Санчо тронулись в
путь только через два дня, оттого что Дон Кихот все никак не мог оправиться
после своего падения. Немало было пролито слез, когда дон Грегорьо прощался
с Аною Фелис, немало было сильных движений чувства, рыданий и вздохов.
Рикоте предложил дону Грегорьо на всякий случай тысячу эскудо, но тот
отказался и занял у дона Антоньо всего только пять, обещав возвратить долг в
столице. Наконец уехали эти двое, а затем уже, как было сказано, Дон Кихот и
Санчо: Дон Кихот - без оружия, в дорожном одеянии, а Санчо - пешком, оттого
что на серого навьючены были доспехи.
1 Бернардино де Веласко - главный комиссар кастильскойпехоты,
отличавшийся большой жестокостью. Ему было поручено наблюдать за выселением
морисков.
2 Глаза Аргуса (миф.). - Аргус - стоглазый великан, которому Юнона
велела стеречь возлюбленную Юпитера - Ио, превращенную ею в корову.
ГЛАВА LXVI,
в коей излагается то, о чем читатель прочтет, а слушатель услышит
Уезжая из Барселоны, Дон Кихот обернулся и, бросив взгляд на то место,
где он свалился с коня, воскликнул:
- Здесь была Троя! Здесь моя недоля, а не моя трусость, похитила
добытую мною славу, здесь Фортуна показала мне, сколь она изменчива, здесь
помрачился блеск моих подвигов, одним словом, здесьзакатиласьмоя
счастливая звезда и никогда уже более не воссияет!
Послушав такие речи, Санчо сказал:
- Доблестным сердцам, государь мой, столь же подобает быть терпеливыми
в годину бедствий, сколь и радостными в пору преуспеяний, и это я сужу по
себе: когда я был губернатором, я был весел, но и теперь, когда я всего
только пеший оруженосец, я тоже не унываю, потому я слыхал, что так
называемая Фортуна - это пьяная и вздорная бабенка и вдобавок еще слепая:
она не видит, что творит, и не знает, кого она низвергает, а кого
возвеличивает.
- Ты изрядный философ, Санчо, - заметил Дон Кихот, - ты весьма здраво
рассуждаешь, не знаю только, от кого ты этому научился. Полагаю, однако ж,
не лишним заметить, что никакой Фортуны на свете нет, а все, что на свете
творится, доброе или же дурное, совершается не случайно, но по особому
предопределению неба, и вот откуда известное изречение: "Каждый человек -
кузнец своего счастья". Я также был кузнецом своего счастья, но я не выказал
должного благоразумия, меня подвела моя самонадеянность: ведь я же должен
был понять, что тощий мой Росинант не устоит против могучего и громадного
коня Рыцаря Белой Луны. Словом, я дерзнул, собрал все свое мужество, меня
сбросили с коня, и хотя я утратил честь, но зато не утратил, да и не мог
утратить, добродетели, заключающейся в верности своему слову. Когда я был
странствующим рыцарем, дерзновенным и отважным, я собственною своею рукою,
своими подвигами доказывал, каков я на деле, ныне же, когда я стал
обыкновенным идальго, я исполню свое обещание и тем докажу, что я господин
своему слову. Итак, вперед, друг Санчо: мы проведем этот год искуса у себя
дома, накопим сил за время нашего заточения и вновь устремимся на бранное
поприще, вовеки незабвенное.
- Сеньор! - молвил Санчо. - Плестись пешком вовсе не так приятно, я
отнюдь не обуреваем страстью к большим переходам. Давайте-ка повесим доспехи
на дерево, заместо разбойника, когда же я устроюсь на спине у серого и ноги
мои перестанут касаться земли, мы сможем совершать любые переходы, какие
только ваша милость потребует и назначит, а чтобы я пешком отмахивал большие
расстояния - это вещь невозможная.
- Ты дело говоришь, Санчо, - заметил Дон Кихот, - пусть мои доспехи
висят в виде трофея, а под ними или же где-нибудь рядом мы вырежем на
древесной коре такую же точно надпись, какая была начертана на трофее
Роландовом, состоявшем из его доспехов:
Лишь тот достоин ими обладать,
Кто и Роланду бой решится дать.
- Чудо как хорошо, - заметил Санчо, - и если б Росинант не нужен был
нам в пути, то и его не худо было бы подвесить.
- Нет, - сказал Дон Кихот, - нельзя подвешивать ни Росинанта, ни мои
доспехи, а то станут про меня говорить: "Так-то он платит за верную службу?"
- Совершенная правда, ваша милость, - согласился Санчо. - Умные люди
считают, что не должно вину осла перекладывать на седло, в том же, что
произошло, виновата ваша милость, а посему и наказывайте себя самого, но не
вымещайте свою досаду ни на поломанных и окровавленных доспехах, ни на
смирном Росинанте, ни на моих нежных ногах и не требуйте, чтобы они топали
больше того, что им положено.
В подобных беседах и разговорах прошел у них весь этот день, равно как
и следующие четыре, во все продолжение коих ничто не задерживало их в пути,
на пятый же день, достигнув некоего селения, они увидели, что возле
постоялого двора собралась толпа: то веселился народ по случаю праздника.
Когда Дон Кихот приблизился к толпе, один из крестьян, возвысив голос,
молвил:
- Эти два сеньора только сейчас приехали, никого здесь не знают,
давайте попросим кого-нибудь из них рассудить наш спор.
- Я готов, - сказал ДонКихот,-постараюсьрассудитьпо
справедливости, если только постигну суть вашего спора.
- Дело, господин хороший, состоит вот в чем, - начал крестьянин, - один
наш односельчанин, - он у нас толстяк и весит одиннадцать арроб, - вызвал на
состязание в беге своего соседа, а тот весит всего только пять. По условию
они должны с одинаковым грузом пробежать расстояние в сто шагов. Когда же
вызвавшего на состязание спросили, как уравнять грузы, он сказал: пусть,
мол, вызванный на состязание, который весит пять арроб, нагрузит на себя
шесть арроб железа. Таким, дескать, образом вес толстого и вес худого
уравняются: выйдет, что и у того и у другого по одиннадцати арроб.
- Нет, так нельзя, - прежде чем Дон Кихот успел что-нибудь ответить,
вмешался Санчо. - Всем известно, что я еще на днях был губернатором и
судьею, стало быть, мне и надлежит рассудить вас и вынести решение.
- Вот и отлично, друг Санчо, слово за тобой, - сказал Дон Кихот, - я же
сейчас ровно ни на что не годен: в голове у меня все спуталось и смешалось.
Получив дозволение, Санчо обратился к крестьянам с речью, а те
сгрудились вокруг него в ожидании приговора и разинули рты.
- Братцы! Требование толстого лишено здравого смысла и даже тени
справедливости, потому это уж так заведено и все это знают, что вызванный на
поединок имеет право выбирать род оружия, а стало быть, нельзя допустить,
чтобы толстый выбирал такое оружие, которое заведомо помешает и не даст
худому одолеть. Так вот вам мое мнение: пусть-ка толстый, вызвавший худого,
подрежет себя, подчистит, подскоблит, подукоротит и подточит в любой части
своего тела, где ему только вздумается и заблагорассудится, и убавит мяса на
шесть арроб, после этого в нем останется всего только пять арроб весу, и он
сравняется со своим противником и точка в точку к нему подойдет: ведь
противник весит как раз столько, - вот тогда пускай себе и бегут на равных
условиях.
- Ах ты, чтоб тебе пусто было! - выслушав приговор Санчо, воскликнул
один из крестьян. - Этот сеньор рассуждает, как святой, и разрешает споры не
хуже любого каноника! Но только вот беда: я могу ручаться, что толстый унцию
мяса с себя не срежет, а не то что шесть арроб.
- Пусть лучше совсем не бегают, - заметил другой, - худому не к чему
надрываться, а толстому себя кромсать, - половину заклада давайте потратим
на вино, пригласим этих сеньоров в хорошую таверну, и крышка делу.
- Благодарю вас, сеньоры, - молвил Дон Кихот, - но я не могу
задерживаться ни на секунду: грустные мысли и печальные события принуждают
меня быть неучтивым и торопят меня.
С этими словами, дав Росинанту шпоры, он поехал дальше, крестьяне же не
могли не подивиться как необычной его наружности, невольно бросавшейся в
глаза, так и рассудительности его слуги; надобно заметить, что Санчо они
принимали именно за слугу. И один из них молвил:
- Если так умен слуга, каков же должен быть господин! Бьюсь об заклад,
что если они едут учиться в Саламанку, то потом попадут прямо в столичные
алькальды. Учиться и учиться - вот что нужно, остальное все ерунда; ну,
конечно, надобно еще, чтобы тебе порадели и чтобы тебе повезло: глядишь, в
один прекрасный день у тебя в руке жезл, а то и митра на голове.
Эту ночь господин и слуга провели в поле, на вольном воздухе и под
открытым небом, а на другой день, едучи своею дорогою, заметили, что
навстречу идет человек с сумой за плечами и то ли с копьецом, то ли с
дротиком в руке - неотъемлемою принадлежностью пешего почтальона; подойдя к
Дон Кихоту на более близкое расстояние, прохожий внезапно ускорил шаг и,
почти бегом устремившись к нему, поцеловал его в правую ляжку, ибо выше он
достать не мог, азатем,чрезвычайно,по-видимому,обрадовавшись,
воскликнул:
- Ах, сеньор Дон Кихот Ламанчский! Как же будет доволен герцог, мой
господин, когда узнает, что ваша милость возвращается к нему в летний
дворец! Ведь он с сеньорой герцогиней все еще там.
- Я вас не знаю, друг мой, - объявил Дон Кихот, - и так и не буду
знать, пока вы мне сами не скажете.
- Сеньор Дон Кихот! - отвечал гонец. - Я Тосилос, лакей герцога, моего
господина, тот самый, который не захотел с вашей милостью биться из-за
женитьбы на дочке доньи Родригес.
- Господи боже мой! - воскликнул Дон Кихот. - Неужели вы и есть тот
самый человек, которого волшебники, мои недоброжелатели, обратили, как вы
сказали, в лакея, дабы лишить меня чести победителя?
- Полно, досточтимый сеньор! - сказал посланец. - Не было тут никакого
волшебства, и нимало я не изменился лицом: выехал я на арену лакеем
Тосилосом и таким же точно лакеем Тосилосом с нее удалился. Я порешил
жениться без всякого сражения просто потому, что девушка мне приглянулась,
однако ж расчеты мои не оправдались: не успела ваша милость выехать за
ворота, как герцог, мой господин, велел отсчитать мне сотню розог за то, что
я не выполнил распоряжений, которые мне были даны перед боем, и кончилось
дело тем, что девица ушла в монахини, донья Родригес переехала в Кастилию, а
меня мой господин послал в Барселону с письмами к вице-королю. Коли вашей
милости угодно доброго вина, хотя и тепловатого, то у меня с собой тыквенная
фляга с крепким вином и несколько ломтиков трончонского сыру, способного
вызвать и пробудить жажду в случае, если она заснула.
- Предложение принято, - объявил Санчо. - Всякие церемонии - побоку. А
ну, давай выпьем, добрый Тосилос, назло и наперекор всемзаморским
волшебникам!
- В таком случае, Санчо, - заметил Дон Кихот, - ты величайший
чревоугодник в мире и величайший из остолопов, какие только есть на земле,
ибо ты не в состоянии постигнуть, что гонец сей заколдован и что это
поддельный Тосилос. Оставайся с ним и напихивай свою утробу, а я медленным
шагом поеду вперед, чтобы ты мог меня догнать.
Тосилос засмеялся, вынул флягу, извлек сыр, достал хлебец, а затем он и
Санчо в мире и согласии уселись на зеленой травке и единым духом справились
и покончили со всем содержимым сумы и даже облизали пакет с письмами только
потому, что он пропах сыром. Подзакусив, Тосилос сказал Санчо:
- Такой человек, как твой господин, друг Санчо, непременно должен быть
сумасшедшим.
- Как так должен? - вскричал Санчо. - Никому он ничего не должен, он за
все расплачивается, тем более что монета его - чистое безумие. Я это хорошо
вижу и сколько раз ему говорил, да что проку? А уж теперь и подавно: ведь он
совсем повредился в уме после того, как его одолел Рыцарь Белой Луны.
Тосилос попросил рассказать, как это произошло, однако ж Санчо ответил,
что неудобно заставлять своего господина ждать, - в другой раз, дескать,
когда они еще как-нибудь встретятся. Затем, стряхнув крошки с одежды и с
бороды, он встал, простился с Тосилосом и, погнав серого вперед, вскоре
увидел своего господина, который его дожидался под сенью древа.
ГЛАВА LXVII
О том, как Дон Кихот принял решение стать пастухом и до истечения
годичного срока жить среди полей, равно как и о других вещах, поистине
приятных и превосходных
Если множество мыслей докучало Дон Кихоту до того, как он потерпел
поражение, то еще больше стали они ему докучать после того, как он был
повержен. Он дожидался Санчо, как уже было сказано, под деревом, а мысли,
словно мухи, слетающиеся на мед, осаждали его и жалили: одни из них вились
вокруг расколдования Дульсинеи, другие - вокруг той жизни, какую ему
придется вести в вынужденном его уединении. Наконец приблизился Санчо и
начал расхваливать щедрость лакея Тосилоса.
- Неужели ты все еще думаешь, Санчо, что это настоящий лакей? -
воскликнул Дон Кихот. - Верно, у тебя вылетело из головы, что ты сам же
видел Дульсинею, превращенную и преображенную в сельчанку, а Рыцаря Зеркал -
в бакалавра Карраско, а ведь и то и другое - дело рук волшебников, меня
преследующих. Лучше скажи мне, не спрашивал ли ты человека, которого ты
именуешь Тосилосом, что сталось с Альтисидорою: оплакивала она разлуку со
мною или же предала забвению любовные мысли, не дававшие ей покою в моем
присутствии?
- Нет, сеньор, я был занят своими мыслями, мне недосуг было спрашивать
о пустяках, - возразил Санчо. - Черт побери, ваша милость! Неужто вам сейчас
до чужих мыслей, тем паче до любовных?
- Послушай, Санчо, - сказал Дон Кихот, - одно дело - любовь, а другое -
благодарность. Рыцарь вполне может быть равнодушен, однако ж, строго говоря,
он не может быть неблагодарным. Альтисидора, по-видимому, в меня влюбилась,
подарила мне, как ты знаешь, три косынки, плакала, когда я уезжал, и,
забывши всякий стыд, проклинала меня, бранила, сетовала при посторонних, -
все это явные знаки того, что она меня обожала, ибо гнев влюбленных
обыкновенно выражается в проклятиях. Я не мог подать ей никаких надежд и не
мог одарить ее никакими сокровищами, ибо все надежды мои сопряжены с
Дульсинеей, сокровища же странствующих рыцарей, подобно сокровищам нечистой
силы, суть призрачны и обманчивы, - единственно, чем я могу отблагодарить
Альтисидору, это если я буду хранить о ней память, без ущерба, однако ж, для
Дульсинеи, с которой ты, Санчо, кстати сказать, поступаешь дурно, ибо
откладываешь самобичевание и умерщвление плоти своей (пусть бы ее пожрали
волки), по всей вероятности предпочитая, чтобы она досталась червям на корм,
нежели оказала помощь несчастной этой сеньоре.
- Коли уж на то пошло, сеньор, - заговорил Санчо, - я не могу взять в
толк, какое отношениеимеетпоркамоейзадницыкрасколдованию
заколдованных? Ведь это все равно что сказать: "Заболела у тебя голова -
натри мазью коленки". Я, по крайней мере, могу поклясться, что ни в одной из
историй о странствующих рыцарях, какие ваша милость читала, вы не встретили
человека, расколдованного благодаря порке. Но все-таки я себя высеку, когда
мне придет охота и когда представится для этого удобный случай.
- Дай бог, - молвил Дон Кихот, - и да снизойдет на тебя благодать
господня, дабы ты сознал свой долг помочь моей госпоже, а ведь она и твоя
госпожа, коль скоро ты мой слуга.
Разговаривая таким образом, ехали они своей дорогой и наконец достигли
того места, где их опрокинули быки. Дон Кихот узнал его и сказал Санчо:
- Вон тот лужок, где мы встретились с разодетыми пастушками и
разряженными пастухами,задумавшимивоссоздатьивоскреситьздесь
пастушескую Аркадию, каковая мысль представляется Мне столь же своеобразной,
сколь и благоразумной, и если ты ничего не имеешь против, Санчо, давай в
подражание им также превратимся в пастухов хотя бы на то время, которое мне
положено провести в уединении. Я куплю овечек и все, что нужно пастухам,
назовусь пастухом Кихотисом, ты назовешься пастухом Пансино, и мы, то
распевая песни, то сетуя, будем бродить по горам, рощам и лугам, утоляя
жажду текучим хрусталем ключей, светлых ручейков или полноводных рек. Дубы
щедро оделят нас сладчайшими своими плодами, крепчайшие стволы дубов
пробковых предложат нам сиденья, ивы - свою тень, розы одарят нас своим
благоуханием, необозримые луга - многоцветными коврами, прозрачный и чистый
воздух напоит нас своим дыханием, луна и звезды подарят нам свой свет,
торжествующий над ночной темнотою, песни доставят нам удовольствие, слезы -
отраду, Аполлон вдохновит нас на стихи, а любовь подскажет нам такие
замыслы, которые обессмертят нас и прославят не только в век нынешний, но и
в веках грядущих.
- Ей-богу, мне такая жизнь как раз по нутру, - признался Санчо, - да не
только мне - дайте на нас поглядеть бакалавру Самсону Карраско и цирюльнику
маэсе Николасу, и они тот же час к нам присоединятся и заделаются пастухами,
а там, глядишь, и сам священник припожалует к нашему шалашу: ведь он у нас
весельчак и любит разные потехи.
- Мысль верная, - заметил Дон Кихот, - бакалавр Самсон Карраско, если
только он вступит в пастушескую нашу общину, - а он, разумеется, вступит, -
может назваться пастухом Самсонино или пастухом Каррасконом, а цирюльник
Николае может назваться Никулосо, подобно как наш старый Боскан назвался
Неморосо {1}. Вот только не знаю, какое бы нам имя придумать священнику,
впрочем, как производное от его сана, ему можно дать прозвище пастуха
Пресвитериамбро. Между тем подобрать имена для пастушек, в которых мы будем
влюблены, это проще простого, а как имя моей госпожи одинаково подходит и
для пастушки и для принцессы, то и не к чему мне утруждать себя поисками
более удачного имени, ты же, Санчо, подбери для своей пастушки какое угодно.
- Я буду звать ее только Тересоной, - объявил Санчо, - это как раз
подойдет и к ее толщине, и к ее настоящему имени: ведь ее зовут Тересой.
Мало того: я еще буду воспевать ее в стихах и тем докажу, что я человек
добродетельный и по чужим домам от добра добра не ищу. Священнику во
избежание соблазна также не к лицу заводить пастушку, а вот насчет бакалавра
- это уж вольному воля.
- Господи ты боже мой, какую жизнь мы будем с тобой вести, друг Санчо!
- воскликнул Дон Кихот. - Каких только кларнетов, саморских волынок,
тамбуринов, бубнов и равелей мы с тобой не наслушаемся! А что, если к
разнообразным этим инструментам приметаются еще звуки альбогов? Словом, у
нас будет почти полный набор пастушеских музыкальных инструментов.
- А что такое альбоги? - полюбопытствовал Санчо. - Я сроду про них не
слыхал и никогда в жизни не видел.
- Альбоги, - пояснил Дон Кихот, - это металлические предметы, похожие
на медные подсвечники; если их ударить один о другой, то, благодаря тому что
они полые и внутри пустые, они издают определенный звук, правда, не весьма
нежный и мелодичный, но, в общем, скорее приятный для слуха и подходящий к
бесхитростным деревенским инструментам, каковы суть волынка и тамбурин.
Самое же слово альбоги - мавританское, как и все слова в испанском языке,
начинающиеся на al, например: almohaza, almorzar, alhombra, alguacil,
alhucema, almacen, alcancia и некоторые другие, и только три мавританских
слова в испанском языке оканчиваются на г, то есть:
borcegui, zaquizami и maravedi. Слова alheli и alfaqui {2} - слова
заведомо арабские, раз что начинаются они на аl, а кончаются на i. Все это я
тебе говорю между прочим, - мне это пришло на память в связи со словом
альбоги. А чтобы мы могли показать себя на новом поприще с наивыгодной
стороны, то нам тут окажет существенную помощь вот какое обстоятельство:
ведь я, как ты знаешь, отчасти стихотворец, бакалавр же Самсон Карраско -
поэт изрядный. О священнике я ничего не могу сказать, однако ж готов биться
об заклад, что он балуется стихами. Не сомневаюсь, что грешит этим и маэсе
Николаc, оттого что все или почти все цирюльники - гитаристы и стихоплеты. Я
стану сетовать на разлуку, ты станешь воспевать свое постоянство в любви,
пастух Карраскон будет роптать на то, что онотвергнут,священник
Пресвитериамбро изберет то, что ему всего более придется по душе, - словом,
все выйдет как нельзя лучше.
Санчо же ему на это сказал:
- Я, сеньор, человек незадачливый и, боюсь, не доживу до такой жизни. А
каких бы деревянных ложек я наделал, когда бы стал пастухом! Какие бы у нас
были гренки, какие сливки, какие венки - словом, всякая была бы у нас
всячина, какая только водится у пастухов, так что за умника я, пожалуй что,
и не сошел бы, а за искусника - это уж наверняка. Моя дочь Санчика носила бы
нам в поле обед. Нет, шалишь, она девчонка смазливая, а среди пастухов
больше хитрецов, нежели простаков, и, чего доброго, она за чем-нибудь одним
пойдет, а совсем с другим придет, а то ведь волокитства и нечистых помыслов
- этого и в полях, и в городах, и в пастушеских хижинах, и в королевских
палатах сколько угодно, стало быть, отойди от зла - сотворишь благо, с глаз
долой - из сердца вон, один раз не остережешься - после беды не оберешься.
- Довольно пословиц, Санчо, - сказал Дон Кихот, - любая из них
достаточно изъясняет твою мысль. Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты был не
так щедр на пословицы и чтобы ты знал меру! Впрочем, тебе говори не говори,
- как об стену горох: мать с кнутом, а я себе все с волчком!
- А мне сдается, - молвил Санчо, - что про таких, как вы, ваша милость,
говорят: "Сказала котлу сковорода: пошел вон, черномазый!" Меня вы ругаете
за пословицы, а сами так двоешками и сыплете.
- Послушай, Санчо, - сказал Дон Кихот, - я привожу пословицы к месту,
они у меня приходятся как раз по мерке, ты же не приводишь их, а тащишь и
притягиваешь за волосы. Помнится, я тебе уже говорил, что пословицы - это
краткие изречения, добытые из опыта, и это плоды размышлений древних
мудрецов, пословица же, приведенная не к месту, это не изречение, а
благоглупость. Однако довольно об этом, уже стемнело, давай-ка свернем с
большой дороги и заночуем где-нибудь поблизости, - утро вечера мудренее.
Они свернули в сторону, и ужин вышел у них поздний и скудный, что
весьма огорчило Санчо, коего мысленному взору снова представились все
лишения, сопряженные с поприщем странствующего рыцарства и с блужданиями в
лесах и горах и лишь по временам сменяющиеся довольством в замках и домах,
как, например, у дона Дьего де Миранда, на свадьбе у богача Камачо и в
гостях у дона Антоньо Морено, однако ж, приняв в соображение, что как дню,
так и ночи бывает конец, Санчо рассудил за благо лечь спать, господин же его
порешил бодрствовать.
1 Босхан назвался Неморосо. - Неморосо - по-русски "житель леса". Намек
на первую и вторую эклоги Гарсиласо де ла Вега, в которых выступают пастухи
Салисьо и Неморосо. Во времена Сервантеса считалось, что под именем Неморосо
выступает поэт Хуан Боскан (ум. 1542). Согласно изысканиям современных
исследователей под именем НемоПросо выступает сам Гарсиласо де ла Вега.
2 Испанские слова: almohazs - скребница, almorzar - завтракать,
alhombra - ковер, alguacil - альгуасил (полицейский), alhucema - лаванда,
almacen - магазин, alcancia - копилка, borcegui - полусапожки, zaquizami -
лачуга, maravedi - мараведи (испанская мелкая монета), alheli - левкой,
alfaqui - духовная особа у мусульман.
ГЛАВА LXVIII
Об одном свинском приключении, выпавшем на долю Дон Кихота
Ночь была довольно темная; луна, правда, взошла, однако ж находилась не
на таком месте, откуда ее можно было видеть: надобно знать, что иной раз
госпожа Диана отправляется на прогулку к антиподам, горы же оставляет во
мраке и долы во тьме. Дон Кихот отдал дань природе, и первый сон одолел его,
зато уж второй ничего не мог с ним поделать, у Санчо же все обстояло
по-иному: у него никакого второго сна и быть не могло, оттого что сон его
длился беспрерывно, с ночи до утра, что свидетельствовало о добром его
здоровье и о его беззаботности. Между тем от Дон Кихота заботы отогнали сон,
и, разбудив Санчо, он сказал:
- Меня приводит в изумление, Санчо, беспечный твой нрав: можно
подумать, что ты сделан из мрамора или же из прочной меди, ибо и тот и
другая недвижны и бесчувственны. Я бодрствую, в то время как ты спишь, я
плачу, в то время как ты поешь, я изнуряю себя постом, а ты наедаешься до
того, что тебе трудно бывает двигаться и дышать. Доброму слуге подобает
делить с господином его невзгоды и, хотя бы для виду, горевать вместе с ним.
Обрати внимание, какая тихая стоит ночь, как вокруг нас пустынно, - все это
призывает нас перемежать сон бдением. Так будь же добр, встань, отойди в
сторонку и, преисполнившись человеколюбия, благодарности и отваги, отсчитай
себе ударов триста - четыреста из того общего числа, от которого зависит
расколдование Дульсинеи. На сей раз я ограничиваюсь просьбою и мольбою,
вторично же схватываться с тобою врукопашную я не намерен, ибо испытал на
себе тяжесть твоей руки. А когда ты покончишь с самобичеванием, мы проведем
остаток ночи в пении: я буду петь о разлуке, ты - о своей верности, и так мы
положим начало тому пастушескому образу жизни, который будем вести у себя в
селе.
- Сеньор! - возразил Санчо. - Я не монах, чтобы вставать среди ночи и
начинать умерщвлять свою плоть, тем паче нельзя, думается мне, после розог,
когда тебе еще чертовски больно, прямо переходить к пению. Дайте мне
поспать, ваша милость, и не приставайте ко мне с поркой, иначе я дам клятву,
что никогда не прикоснусь к ворсу на своей одежде, а не только что к своему
телу.
- О черствая душа! О бессердечный оруженосец! Я ли тебя не кормил, я ли
не осыпал тебя милостями и не намеревался осыпать ими и впредь! Благодаря
мне ты стал губернатором, благодаря мне у тебя есть все основания надеяться
на получение графского титула или же чего-либо равноценного, и надежды эти
сбудутся не позднее, чем через год, ибо post tenebras spero lucem {1}.
- Это мне непонятно, - сказал Санчо, - я знаю одно: когда я сплю, я
ничего не боюсь, ни на что не надеюсь, не печалюсь и не радуюсь. Дай бог
здоровья тому, кто придумал сон: ведь это плащ, который прикрывает все
человеческие помыслы, пища, насыщающая голод, вода, утоляющая жажду, огонь,
согревающий холод, холод, умеряющий жар, - словом сказать, это единая для
всех монета, на которую можно купить все, это весы и гири, уравнивающие
короля с пастухом и простака с разумником. Одним только, говорят люди, сон
нехорош: есть в нем сходство со смертью, потому между спящим и мертвым
разница невелика.
- Никогда еще, Санчо, ты столь изысканно не выражался, - заметил Дон
Кихот, - теперь я начинаю понимать, сколь справедлива та пословица, которую
ты приводил неоднократно: с кем поведешься, от того и наберешься.
- Вот так так, драгоценный мой господин! - воскликнул Санчо. - Теперь
уж не я сыплю пословицами, - теперь они у вас так и срываются с языка,
почище, чем у меня, - разница, как видно, только в том, что пословицы вашей
милости уместны, а мои - невпопад, ну, а если разобраться, то ведь и те и
другие - пословицы.
Во время этого разговора внезапно послышался неясный шум и какие-то
неприятные звуки, разносившиеся далеко окрест. Дон Кихот вскочил и взялся за
меч, Санчо же забрался под своего серого, а с боков заградился доспехами и
вьючным седлом, и был он столь же напуган, сколь взволнован был Дон Кихот.
Шум усиливался и становился все явственнее для слуха двух устрашенных, -
впрочем, не для двух, а только для одного, ибо мужество другого хорошо
известно. Дело, однако ж, состояло вот в чем: несколько человек направлялось
в этот час на ярмарку и гнало на продажу более шестисот свиней, и вот эти-то
самые свиньи визгом своим и хрюканьем производили тот шум, который оглушал
Дон Кихота и Санчо, так что они не могли взять в толк, что бы это значило.
Огромное хрюкающее стадо налетело на Дон Кихота и Санчо и, не поглядев ни на
того, ни на другого, сокрушило Санчовы заграждения, сшибло с ног не только
Дон Кихота, но в довершение всего и Росинанта и прошлось по рыцарю и по
оруженосцу. Внезапность и стремительность нападения гнусных сих тварей, а
равно и хрюканье их, привели в смятение и повергли наземь седло, доспехи,
серого, Росинанта, Санчо и Дон Кихота. Санчо кое-как поднялся и попросил у
своего господина меч, объявив, что намерен заколоть штук шесть этих
неучтивых господ свиней, а что по нему прошлись именно свиньи, это было для
него теперь очевидно. Дон Кихот, однако ж, ему сказал:
- Оставь их, мой друг: это оскорбление послано мне в наказание за мой
грех, ибо в том-то и заключается справедливая кара небес, постигающая
побежденного странствующего рыцаря, что на него нападают шакалы, что его
жалят осы и топчут свиньи.
- Что касается небесной кары, постигающей оруженосцев, которые состоят
на службе у побежденных рыцарей, - подхватил Санчо, - то она, как видно,
заключается в том, что их кусают мухи, едят вши и мучает голод. Добро бы мы,
оруженосцы, приходились рыцарям роднымисыновьямиилижеблизкими
родственниками, - тогда не обидно было бы, что нас карают за их грехи даже
до четвертого колена, но в каком таком родстве состоят Кихоты и Панса? Ну,
ладно, давайте устроимся поудобнее и поспим до утра, а там видно будет.
- Спи, Санчо, - молвил Дон Кихот, - ты рожден для того, чтобы спать, я
же, рожденный бодрствовать, в эти часы, оставшиеся до наступления дня, дам
волю моим думам и выражу их в небольшом мадригале, который я без твоего
ведома прошедшей ночью сочинил в уме.
- Мне сдается, что для песенки особенно много дум не требуется, -
заметил Санчо. - Пойте себе, ваша милость, сколько хотите, а я посплю,
сколько мне удастся.
Вслед за тем, заняв столько места, сколько ему заблагорассудилось,
Санчо свернулся клубочком и заснул сном праведника, не нарушаемым ни
заботами о долгах и поручительствах, ни душевными горестями. Дон Кихот же,
прислонившись к стволу то ли бука, то ли пробкового дуба (Сид Ахмет
Бен-инхали не указывает, какое именно это было дерево), под аккомпанемент
собственных вздохов запел:
Когда мне мысль придет
О том, как сильно от любви я стражду,
Я смерти сердцем жажду,
Ее благословляя наперед.
Но на краю могилы,
Сей гавани желанной в море мук,
Становится мне вдруг
Смерть так сладка, что умереть нет силы.
И воскрешен опять
Я смертью к жизни, для меня смертельной,
И длится бой бесцельный,
Где верх ни жизнь, ни смерть не могут взять!
Каждый стих он сопровождал множеством вздохов и довольно обильными
слезами, свидетельствовавшими о том, что сердце у него исполнено горечи и
разрывается на части при мысли о поражении и о разлуке с Дульсинеей.
Тем временем наступил день, солнце било Санчо прямо в глаза и в конце
концов разбудило его, - он потянулся, встряхнулся и расправилсвои
разнежившиеся члены; засим, определив урон, нанесенный свиньями его запасам,
он прежде обругал стадо, а потом и кое-кого повыше. Наконец Дон Кихот и
Санчо поехали дальше; когда же день начал клониться к вечеру, то они
увидели, что навстречу им движутся человек десять верховых и человек пять
пеших. У Дон Кихота сердце запрыгало, а у Санчо екнуло, оттого что люди эти
были снабжены копьями и щитами и вид у них был весьма воинственный. Дон
Кихот обратился к Санчо с такими словами:
- Когда б я мог, Санчо, применить оружие и руки не были б у меня
связаны обещанием, то переведаться с этим движущимся на нас полчищем было бы
для меня праздником. Впрочем, опасения наши, может статься, излишни.
Всадники между тем приблизились, подняли копья, молча окружили Дон
Кихота и, угрожая ему смертью, приставили острия копий к груди его и спине.
Один из пеших, приложив палец к губам в знак того, что пленники не смеют
пикнуть, взял Росинанта под уздцы и повел его в сторону от дороги, прочие,
совершенное храня молчание, следом за человеком, ведшим Росинанта, погнали
серого, на котором сидел Санчо, Дон Кихот же несколько раз пытался задать
вопрос, куда его влекут и чего хотят от него, но стоило ему раскрыть уста,
как острия копий накладывали на них печать. Той же участи подвергался и
Санчо: едва он изъявлял желание заговорить, как один из пеших тыкал в него
острым концом палки, и не только в него, но и в серого, словно и тот
намеревался заговорить. Настала ночь, конные и пешие начали обнаруживать
нетерпение, пленники же пришли в еще больший ужас, тем паче что стражники то
и знай на них покрикивали:
- Вам не удрать, троглодиты!
- Молчать, эфиопы!
- Не сметь роптать, антропофаги!
- Не сметь стонать, скифы, не сметь таращить глаза, лютые полифемы,
кровожадные львы!
К этим они присовокупили еще и другие им подобные наименования,
ранившие слух несчастного Дон Кихота и его слуги.
Санчо дорогою рассуждал сам с собой:
"Разве мы проглотиты? Разве мы недотепы и бродяги? Разве мы уж такие
анафемы? Нет, мне эти названия что-то не нравятся. Нанесло вас, голубчиков,
на нашу погибель, этого еще не хватало: пришла беда - отворяй ворота, лишь
бы только это приключившееся с нами злоключение не пошло дальше колотушек".
Дон Кихот был ошеломлен; сколько он ни напрягал мысль, а все не мог
постигнуть, что это за люди, у которых не сходят с языка бранные слова, -
было ясно, что от таких людей должно ждать отнюдь не добра, но великого
худа. Наконец, уже около часа ночи, подъехали они к замку, и Дон Кихот
сейчас его узнал, ибо то был замок герцога, где он и Санчо еще так недавно
гостили.
"Господи помилуй, что же это такое? - подумал Дон Кихот, как скоро
уразумел, где он находится. - До сих пор все в этом доме были со мной
чрезвычайно любезны и приветливы; впрочем, для побежденных все хорошее
превращается в дурное, а дурное - в наихудшее".
Тут Дон Кихот и Санчо въехали в парадный двор замка и увидели, что он
богато убран и украшен, отчего их изумление возросло, а страх еще усилился,
как это покажет следующая глава.
1 После мрака на свет уповаю (из книги Иова) (лат.).
ГЛАВА LXIX
О наиболее редкостном и наиболее изумительном из всех происшествий,
какие на протяжении великой этой истории с Дон Кихотом случались
Верховые спрыгнули с коней и, вместе с пешими внезапно подхватив на
руки Санчо и Дон Кихота, вошли во двор; кругом всего двора пылало около ста
факелов, державшихся на подставках, в галереях же горело более пятисот
плошек, так что, хотя ночь была довольно темная, казалось, будто дело
происходит днем. Посреди двора возвышался катафалк высотою примерно в два
локтя, под широчайшим черным бархатным балдахином, ступеньки вокруг всего
катафалка были уставлены белыми восковыми свечами в серебряных канделябрах,
числом более ста, а на самом катафалке виднелось тело девушки, столь
прекрасной, что даже смерть бессильна была исказить прекрасные ее черты.
Голова ее в венке из самых разнообразных душистых цветов покоилась на
парчовой подушке, а в руках, скрещенных на груди, она держала желтую
пальмовую победную ветвь. Поодаль был воздвигнут помост, на котором стояли
два кресла, на креслах же восседали две особы; на головах у них красовались
короны, а в руках они держали скипетры, из чего можно было заключить, что
это цари, не то настоящие, не то поддельные. По одну и по другую сторону
помоста, на который вели несколько ступенек, стояли еще два кресла, и вот
люди, взявшие в плен Дон Кихота и Санчо, на эти кресла их и усадили, причем
они сами все время молчали и подали знак молчать обоим пленникам; впрочем,
Дон Кихот и Санчо хранили бы молчание и без всякого знака, ибо изумление при
виде того, что открылось их взору, наложило на их уста печать. Между тем на
помост взошли со многочисленною свитою две важные особы, в которых Дон Кихот
тотчас узнал своих хозяев, герцога и герцогиню, и сели в роскошные кресла
рядом с особами, которые изображали из себя царей. Кто бы всему этому не
подивился, особливо если мы прибавим, что в покойнице, лежавшейна
катафалке, Дон Кихот узнал прекрасную Альтисидору? Только лишь герцог и
герцогиня взошли на помост, Дон Кихот и Санчо встали и низко им поклонились,
те же едва им ответили.
В это время появился слуга и, приблизившись к Санчо, накинул на него
черной бумазеи мантию с нашитыми на нее полосами в виде языков пламени,
затем снял с него шапку и, надев колпак наподобие тех, какие носят
осужденные священною инквизицией, шепнул ему, чтоб он помалкивал, иначе ему
всунут в рот кляп, а то и вовсе прикончат. Санчо посмотрел на себя и увидел,
что он весь объят пламенем, однако боли от ожога он не ощущал, и это его
успокоило. Он снял с головы колпак и, обнаружив, что на нем нарисованы
черти, снова надел его и пробормотал:
- Если пламя меня не жжет, стало быть, и черти меня не утащат.
Дон Кихот взглянул на Санчо, и хотя над всемиегочувствами
господствовал страх, все же вид Санчо его насмешил. В это время, должно
думать из-под катафалка, послышались тихие, ласкающие слух звуки флейт, и
благодаря тому, что человеческие голоса к ним не примешивались, ибо здесь
безмолвствовало само безмолвие, они были особенно нежны и приятны. Внезапно
у изголовья той, что казалась мертвою, вырос прелестный юноша, одетый, как
римлянин, и голосом чистым и благозвучным, сам себе аккомпанируя на арфе,
пропел эти две строфы:
Пока не пробудится жизнь опять
В Алтисидоре, жертве Дон Кихота,
И не решатся дамы траур снять,
И герцогине не придет охота
Своих дуэний снова увидать
В нарядах из шелков, парчи, камлота,
Я буду петь страдалицы удел
Звучней, чем в старину фракиец пел {1}.
И этот долг мой, скорбный, но священный,
Не только на земле исполню я,
Слагать хвалу красе твоей нетленной
Я буду, восхищенья не тая,
И в мрачном царстве мертвецов, где пеной
Вскипает вечно Стиксова струя,
И, внемля мне, замедлит на мгновенье
Свой неустанный бег река забвенья.
- Довольно! - воскликнул тут один из тех, кто изображал из себя царя. -
Довольно, дивный певец! Так можно до бесконечности петь о смерти и о
прелести несравненной Альтисидоры, не мертвой, как полагают невежды, но
живой, - живой, ибо слава о ней гремит, живой, ибо присутствующий здесь
Санчо Панса претерпит пытки ради ее воскресения. Итак, о Радамант, вместе со
мною творящий суд в мрачных пещерах Дита, ты, коему известно все, что
неисповедимою волею судеб предуказано нам свершить для того, чтобы девицу
сию возвратить к жизни, поведай нам это и объяви сей же час, дабы мы елико
возможно скорее исполнились радости, которую сулит нам ее оживление.
Только успел судья Минос, Радамантов товарищ, вымолвить это, как
Радамант встал и возговорил:
- Гей вы, слуги дома сего, старшие и младшие, великовозрастные и юные!
Бегите все сюда и двадцать четыре раза щелкните Санчо в нос, двенадцать раз
его ущипните и шесть раз уколите булавками в плечи и в поясницу, ибо от
этого обряда зависит спасение Альтисидоры.
Послушав такие речи, Санчо не выдержал и заговорил:
- Черт возьми! Да я скорее превращусь в турка, чем позволю щелкать себя
по носу и хватать за лицо! Нелегкая меня побери! Уж будто эта девица так
прямо и воскреснет, если меня станут хватать за лицо! До того разлакомились
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000