Изверг! Ты обидел деву,
Краше коей не видали
Ни в лесах своих Венера,
Ни в горах своих Диана,
Беглец Эней, Бирено беспощадный {1},
Сгинь, пропади, гори в аду с Вараввой!
Ты в когтях своих кровавых,
Зверь бесчувственный, увозишь
Сердце той, что так смиренно
Быть твоей рабыней жаждет.
Ты увозишь - о злодейство!
Три косынки и подвязки,
Черно-белые в полоску,
С ножек гладких, словно мрамор.
И еще сто тысяч вздохов,
Чье неистовое племя,
Будь сто тысяч Трой на свете,
Все их разом бы пожрало.
Беглец Эней, Бирено беспощадный,
Сгинь, пропади, гори в аду с Вараввой!
Пусть безжалостен пребудет
Твой оруженосец Санчо,
Чтоб вовеки Дульсинея
Не сняла с себя заклятья.
Пусть за твой поступок низкий
Взыщется с нее, несчастной,
Ибо часто в этом мире
Праведник за грешных платит.
Пусть тебе всегда приносят
Жажда славы неудачу,
Радость - горькое похмелье,
Верность - разочарованье.
Беглец Эней, Бирено беспощадный,
Сгинь, пропади, гори в аду с Вараввой!
Пусть от Лондона до Темзы,
От Гранады до Атарфе,
От Севильи до Марчены {2}
Все зовут тебя коварным.
Если в "сотню", в "королевство"
Иль в "кто первый" дуться сядешь,
Пусть нейдут к тебе тузы,
Короли не попадают.
Если стричь пойдешь мозоли,
Пусть тебе их режут с мясом;
Если вырвать зуб решиться,
Корень пусть в десне оставят.
Беглец Эней, Бирено беспощадный,
Сгинь, пропади, гори в аду с Вараввой!
В то время как горюющая Альтисидора вышеописанным образом сетовала, Дон
Кихот молча на нее взирал, а затем, обратившись к Санчо, спросил:
- Заклинаю тебя памятью твоих предков, милый Санчо, не скрывай от меня
правды. Скажи, не захватил ли ты случайно три косынки и подвязки, о которых
толкует влюбленная эта девушка?
Санчо же ему на это ответил:
- Косынки я и правда захватил, а насчет подвязок - ни сном, ни духом.
Герцогиня не могла надивиться дерзости Альтисидоры; впрочем, она и
прежде знала ее за девицу бедовую, проказливую и разбитную, но все же не
представляла себе, что развязность ее дойдет до такой степени, и тем сильнее
было удивление герцогини, что об этой шутке Альтисидора ее не предуведомила.
Герцог, желая подлить масла в огонь, сказал:
- Сеньор рыцарь! Меня возмущает, что, воспользовавшись гостеприимством,
здесь, у меня, вам оказанным, вы решились похитить у моей служанки во всяком
случае три косынки, а может быть, даже и подвязки: это свидетельствует о
том, что у вас дурные наклонности, и противоречит общему мнению, которое о
вас сложилось. Возвратите же ей подвязки, иначе я вызову вас на смертный
бой, не страшась, что лихие волшебники изменят или же исказят черты моего
лица, как это они сделали с моим лакеем Тосилосом, вступившим с вами в
единоборство.
- Господь не попустит, - возразил Дон Кихот, - чтобы я поднял меч на
светлейшую вашу особу, которой я столькими обязан милостями. Косынки я
возвращу, коль скоро они у Санчо, но насчет подвязок - это немыслимое дело,
потому что ни я, ни он их не брали, если ваша служанка хорошенько у себя
посмотрит, то верно уж найдет. Я, сеньор герцог, никогда не был вором и,
если господь не попустит, не буду таковым до конца моих дней. Девица эта
говорит как влюбленная, и она прямо в том признается, я же тут ни при чем,
так что мне не в чем просить прощения ни у нее, ни у вашей светлости, вас же
я попрошу изменить свое мнение обо мне и вновь мне позволить продолжать свой
путь.
- Счастливого вам пути, сеньор Дон Кихот, - подхватила герцогиня, - дай
бог, чтобы до нас доходили одни только добрые вести о ваших подвигах.
Поезжайте же с богом, а то чем дольше, вы задерживаетесь, тем сильнее
разгорается пламень в сердцах дев, что взирают на вас, мою же горничную
девушку я накажу так, чтобы впредь она не допускала нескромности ни во
взоре, ни в словах своих.
- Дай мне одно только слово сказать тебе, доблестный Дон Кихот! -
воскликнула тут Альтисидора. - Прости меня за то, что я обвинила тебя в
краже подвязок: клянусь богом и спасением души, они на мне, - это я по
рассеянности, вроде того человека, который искал своего осла, сидя на нем
верхом.
- А что я вам говорил? - вмешался Санчо. - Нашли какого укрывателя
краденого! Ведь при желании я столько мог натащить, покаходилв
губернаторах: там у меня насчет этого было раздолье.
Дон Кихот учтиво поклонился герцогу с герцогиней, а равно и всем
присутствовавшим, засим поворотил Росинанта и, сопровождаемый Санчо верхом
на осле, выехал за ворота замка и направил путь в Сарагосу.
1 Беглец Эней, Бирено беспощадный... - намек на то, что Эней, герой
"Энеиды" Вергилия, покинул влюбленную в него Дидону, а Бирено, герой
"Неистового Роланда" Ариосто, покинул свою возлюбленную Олимпию.
2 Атарфе, Марчена - города в Испании. "Сотня", "королевство", "кто
первый" - названия карточных игр.
ГЛАВА LVIII,
в коей речь идет о том, как на Дон Кихота посыпалось столько
приключений, что они не давали ему передышки
Как скоро Дон Кихот, освободившись и избавившись от заигрываний
Альтисидоры, выехал в открытое поле, то почувствовал себя в своей стихии,
почувствовал, что у него вновь явились душевные силы для того, чтобы
продолжать дело рыцарства, и тут он повернулся лицом к Санчо и сказал:
- Свобода, Санчо, есть одна из самых драгоценных щедрот, которые небо
изливает на людей; с нею не могут сравниться никакие сокровища: ни те, что
таятся в недрах земли, ни те, что сокрыты на дне морском. Ради свободы, так
же точно, как и ради чести, можно и должно рисковать жизнью, и, напротив
того, неволя есть величайшее из всех несчастий, какие только могут случиться
с человеком. Говорю же я это, Санчо, вот к чему: ты видел, как за нами
ухаживали и каким окружали довольством в том замке, который мы только что
покинули, и, однако ж, несмотря на все эти роскошные яства и прохладительные
напитки, мне лично казалось, будто я терплю муки голода, ибо я не вкушал их
с тем же чувством свободы, как если б все это было мое, и то сказать:
обязательства, налагаемые благодеяниями и милостями, представляют собою
путы, стесняющие свободу человеческого духа. Блажен тот, кому небо посылает
кусок хлеба, за который он никого не обязан благодарить, кроме самого неба!
- А все-таки, - отозвался Санчо, - Что бы вы ни говорили, нехорошо это
будет с нашей стороны, если мы не почувствуем благодарности за кошелек с
двумя сотнями золотых, который мне преподнес герцогский домоправитель: я
его, вроде как успокоительный пластырь, ношу возле самого сердца, - мало ли
что может быть; ведь не всегда же нам попадаются замки, где за нами
ухаживают, случается заезжать и на постоялые дворы, где нас колотят.
В таких и тому подобных разговорах проехали странствующий рыцарь и
странствующий оруженосец немногим более мили, как вдруг увидели, что на
зеленом лужке, разостлав на земле плащи, закусывают человек десять, одетые
по-деревенски. Поодаль виднелось нечто вроде белых простынь, накрывавших
предметы, что стояли и возвышались на некотором расстоянии один от другого.
Дон Кихот приблизился к закусывавшим и, учтиво поздоровавшись с ними,
спросил, что находится под полотном. На это ему один из крестьян ответил
так:
- Сеньор! Под полотном находятся лепные и резные изображения святых,
коими мы собираемся украсить сельский наш храм. Мы накрыли их полотном,
чтобы они не попортились, а несем на плечах, чтобы они не поломались.
- Будьте добры, позвольте мне посмотреть, - сказал Дон Кихот, - уж
верно,изображенияэтихороши,коливынесетеихс такими
предосторожностями.
- Еще бы не хороши! - подхватил другой крестьянин. - Да ведь и стоят
они, сказать по чести, немало: каждое из них обошлось нам не меньше, чем в
полсотни дукатов. Обождите, ваша милость, сейчас вы сами увидите, что это
сущая правда.
С этими словами он, не докончив трапезы, встал и направился к
ближайшему изображению, чтобы снять с него покрывало: то была статуя Георгия
Победоносца, изображенного так, как его обыкновенно изображают, - верхом на
коне, он с грозным видом вонзает копье в пасть дракона, извивающегося у его
ног. Вся работа была выполнена, как говорится, на удивление. Дон Кихот же,
увидев статую, молвил:
- Сей рыцарь был одним из лучших странствующих рыцарей во всей небесной
рати. Звали его святой Георгий Победоносец, и притом он был покровителем
дев. Теперь посмотрим другое изображение.
Крестьянин открыл вторую статую: то был святой Мартин верхом на коне,
деливший свой хитон с бедняком; и как скоро Дон Кихот увидел его, то сказал:
- Сей рыцарь был также из числа христианских странников, и мне
думается, что доброта его была еще выше его доблести; это видно из того,
Санчо, что он разрывает свой хитон, дабы половину отдать бедняку. И, уж
верно, тогда стояла зима, иначе он отдал бы весь хитон - так он был
милосерд.
- Вряд ли, - заметил Санчо. - Должно полагать, он знал пословицу: кто
умом горазд, тот себя в обиду не даст.
Дон Кихот рассмеялся и попросил снять еще одно покрывало,под
покрывалом же оказалось изображение покровителя Испании: верхом на коне, с
окровавленным мечом, он разил и попирал мавров; и, взглянув на него, Дон
Кихот сказал:
- Воистину сей есть рыцарь Христова воинства, а зовут его святой Дьего
Мавроббрец. Это один из наидоблестнейших святых рыцарей, когда-либо живших
на свете, ныне же пребывающих на небе.
Затем сняли еще одно полотнище, и тогда взорам открылось падение
апостола Павла с коня, изображенное со всеми теми подробностями, с какими
обыкновенно изображается его обращение. Все тут было до того натурально, что
казалось, будто это сам Христос вопрошает, а Павел ему отвечает.
- Прежде то был самый лютый из всех гонителей Христовой церкви, каких
знало его время, а потом он стал самым ярым из всех защитников, какие
когда-либо у церкви будут, - сказал Дон Кихот. - Это странствующий рыцарь
при жизни своей и это святой, вошедший в обитель вечного покоя после своей
смерти, это неутомимый труженик на винограднике Христовом, это просветитель
народов, которому школою служили небеса, наставником же и учителем сам Иисус
Христос.
Больше изображений не было, а потому Дон Кихот попросил закрыть статуи
полотнищами и обратился к носильщикам с такою речью:
- За счастливое предзнаменование почитаю я, братья, то, что мне
довелось увидеть эти изображения, ибо святые эти рыцари подвизались на том
же самом поприще, что и я, то есть на поприще ратном, и все различие между
ними и мною заключается в том, что они были святые и преследовали цели
божественные, я же, грешный, преследую цели земные. Они завоевали себе небо
благодаря своей мощи, ибо царство небесное силою берется, я же еще не знаю,
что я завоевываю, возлагая на себя тяготы, - впрочем, если только Дульсинея
Тобосская избавится от своих тягот, то мой жребий тотчас улучшится, разум
мой возмужает, и, может статься, я перейду на иную стезю, лучшую, нежели та,
которою я шел до сих пор.
- В добрый час сказать, в худой помолчать, - присовокупил Санчо.
Подивились носильщики как наружности, так и речам Дон Кихота; не поняли
же они и половины того, что он хотел в них выразить. Покончив с едой, они
взвалили на плечи статуи, попрощались с Дон Кихотом и пошли дальше.
Санчо снова точно в первый раз видел своего господина, подивился его
учености: он был уверен, что нет на свете таких преданий и таких событий,
которых Дон Кихот не знал бы как свои пять пальцев и не держал бы в памяти;
обратился же он к Дон Кихоту с такими словами.
- Положа руку на сердце скажу вам, досточтимый мой хозяин: если то, что
с нами сегодня произошло, можно назвать приключением, то это одно из самых
приятных и отрадных приключений, какие за все время наших странствований
выпадали на нашу долю, - на сей раз дело обошлось без побоев и безо всяких
треволнений, нам не пришлось ни обнажать меча, ни молотить землю своими
телами, ни голодать. Благодарю тебя, господи, за то, что ты дал мне своими
глазами увидеть такое приключение!
- Ты молвил справедливо, Санчо, - заметил Дон Кихот, - прими, однако ж,
в рассуждение, что день на день не похож и что счастье изменчиво. То же, что
простой народ называет приметами и что не имеет под собой разумных
оснований, человеку просвещенному надлежит почитать и признавать всего лишь
за благоприятные явления. Иной суевер встанет спозаранку, выйдет из дому, и
по дороге встретится ему монах ордена блаженного Франциска, так он, точно
увидел грифа {1}, мигом покажет ему тыл - и скорей назад. Какой-нибудь
Мендоса рассыплет на столе соль, и по сердцу у него сей же час рассыплется
тоска {2}, словно природа обязана предуведомлять о грядущих невзгодах именно
такими ничтожными знаками. Между тем просвещенный христианин не станет
посредством таких пустяков выведывать волю небес. Сципион {3} прибыл в
Африку и, ступив на сушу, споткнулся и упал, и это воинами его было принято
за дурное предзнаменование, а он, обнявши землю руками, воскликнул: "Ты не
уйдешь от меня, Африка, ибо я держу тебя в своих объятиях!" Так, вот, Санчо,
встреча с этими изображениями явилась для меня радостнейшим событием.
- Я тоже так думаю, - согласился Санчо, - мне бы только хотелось знать,
ваша милость, отчего это испанцы, когда идут в бой, всегда так призывают на
помощь святого Дьего Мавроборца: "Святой Яго, запри Испанию!" {4} Разве
Испания была отперта и ее надлежало запереть? В чем тут все дело?
- Экий ты бестолковый, Санчо! - воскликнул Дон Кихот. - Пойми, что
великому этому рыцарю багряного креста господь повелел быть покровителем и
заступником Испании, особливо в годину тех ожесточенных боев, какие вели
испанцы с маврами, вот почему, когда испанцам предстоит сражение, они
обращаются к этому святому как к своему защитнику и призывают его имя, и
многие сами видели его в бою, видели, как он сокрушал, попирал, уничтожал и
истреблял полчища агарян {5, - в доказательство я мог бы привести немало
примеров, почерпнутых из} правдивых испанских хроник.
Тут Санчо, переменив разговор, сказал своему господину:
- Дивлюсь я, сеньор, до чего ж бесстыжая девка эта Альтисидора,
герцогинина служанка. Видно, здорово ранил и прострелил ее этот, как его,
Амур, - говорят про него, что он мальчонка слепенький; но хоть и гноятся у
него глаза, а пожалуй, что и совсем не видят, все-таки стоит ему нацелиться
кому-нибудь в сердце, пусть даже в малюсенькое, и он уж непременно попадет и
пронзит его насквозь. Еще я слыхал, будто любовные его стрелы притупляются и
ломаются о девичью стыдливость и скромность, ну, а с этой Альтисидорой они
скорее заострились, нежели притупились.
- Прими в соображение, Санчо, - заметил Дон Кихот, - что любовь ни с
кем не считается, ни в чем меры не знает, и у нее тот же нрав и обычай, что
и у смерти: она столь же властно вторгается в пышные королевские чертоги,
как и в убогие хижины пастухов, и когда она всецело овладевает душой, то
прежде всего изгоняет из нее страх и стыдливость: вот почему, утратив стыд,
Альтисидора и призналась в своих чувствах, в моей же душе они возбудили не
столько жалость, сколько смятение.
- Чудовищная жестокость! Неслыханная бесчеловечность! - воскликнул
Санчо. - Доведись до меня, я бы размяк и растаял от первого же ее ласкового
словечка. Черт возьми! Что за каменное у вас сердце, что за медная грудь,
что за известковая душа! Но только я никак не пойму, что такое в вас-то
нашла эта девушка, отчего она размякла и растаяла: какой такой блеск, какую
такую молодцеватость, какую такую особую прелесть и что такое у вас есть в
лице, что могло бы прельстить ее, и наконец все ли это вместе взятое или же
какая-нибудь отдельная ваша черта? По правде сказать, мнечастенько
приходилось окидывать вашу милость взглядом от самых пяток до кончиков волос
на голове, и всякий раз я находил в вашей милости больше такого, что может
скорее отпугнуть, нежели прельстить. Притом же я слыхал, что любят прежде
всего и главным образом за красоту, а как ваша милость совсем даже
некрасива, то я уж и не понимаю, во что же бедняжка влюбилась.
- Прими в рассуждение, Санчо, - заметил Дон Кихот, - что есть два рода
красоты: красота духовная и красота телесная. Духовная красота сказывается и
проявляется в ясности ума, в целомудрии, в честном поведении, в доброте и в
благовоспитанности, и все эти свойства могут совмещаться и сосуществовать в
человеке некрасивом, и если внимание приковывается к этой именно красоте, а
не к телесной, то здесь-то и возникает любовь пылкая и наиболее сильная. Я,
Санчо, и сам вижу, что некрасив, но я знаю также, что я и не урод, а чтобы
хорошего человека можно было полюбить, ему достаточно быть только что не
чудовищем, но зато он должен обладать теми свойствами души, которые я тебе
сейчас перечислил.
Разговаривая и беседуя таким образом, ехали они не по дороге, а по
лесу, и вдруг, совершенно для себя неожиданно, Дон Кихот запутался в зеленых
нитях, протянутых меж дерев и образовывавших нечто вроде сетей; не в силах
понять, что это такое, он наконец обратился к Санчо:
- Мне думается, Санчо, что случай с этими сетями представляет собой
одно из самых необычайных приключений, какие только можно себе вообразить.
Убей меня на этом самом месте, если мои преследователи-волшебники не
задумали оплести меня сетями и преградить мне путь, по-видимому в отместку
за мою суровость с Альтисидорой. Однако ж да будет им известно, что, хотя бы
даже их сети были сделаны не из таких вот зеленых нитей, а из твердейших
алмазов, и были крепче тех, коими ревнивый бог кузнецов опутал Венеру и
Марса {6}, все равно я порвал бы их так же легко, как если бы они были из
морского тростника или из волокон хлопка.
И он уже хотел двинуться вперед и порвать сети, но в это время перед
ним внезапно предстали, выйдя из-за дерев, две прелестнейшие пастушки: во
всяком случае, одеты они были, как пастушки, с тою, однако ж, разницей, что
тулупчики и юбочки были на них из чудесной парчи - впрочем, нет: юбки были
из весьма дорогой, шитой золотом тафты. Их локоны, рассыпавшиеся по плечам,
золотым своим блеском могли бы поспорить не с чем иным, как с лучами солнца;
на голове у каждой красовался венок из зеленого лавра и красного амаранта.
По виду им можно было дать, самое меньшее, лет пятнадцать, а самое большее -
восемнадцать.
Санчо, глядя на них, изумился, Дон Кихот пришел в недоумение, даже
солнце - и то на мгновенье прекратило свой бег, чтобы на них поглядеть, и
все четверо совершенное хранили молчание. Наконец первою заговорила одна из
пастушек и обратилась к Дон Кихоту с такими словами:
- Остановитесь,сеньор кавальеро, и не рвите сетей, - мы их здесь
протянули не с целью причинить вам зло, но единственно для развлечения, а
как я предвижу ваш вопрос: что же это за развлечение и кто мы такие, то я
вам сейчас вкратце об этом скажу. В одном селении, расположенном в двух
милях отсюда, проживает много знати, идальго и богатых людей, и вот мы с
многочисленными друзьями и родственниками уговорились целой компанией, с
женами, сыновьями и дочерьми, приятно провести здесь время, - а ведь это
одно из самых очаровательных мест во всей округе, - и составить новую
пастушескую Аркадию, для чего девушки решили одеться пастушками, а юноши -
пастухами. Мы разучили две эклоги {7}: одну - знаменитого поэта Гарсиласо
{8}, а другую - несравненного Камоэнса {9}, на португальском языке, но еще
не успели их разыграть. Мы приехали сюда только вчера, затем, среди зелени,
на берегу полноводного ручья, орошающего окрестные луга, разбили палатки,
так называемые походные, и вечером же натянули меж дерев сети, чтобы ловить
глупых пташек: мы их нарочно пугаем, они от нас улетают - и попадаются в
сети. Если же вам угодно, сеньор, быть нашим гостем, то мы примем вас учтиво
и радушно, - теперь у нас здесь не должно быть места ни печали, ни скуке.
На этом она окончила свою речь; Дон Кихот же ей ответил так:
- Поистине, прекраснейшая сеньора, самого Актеона не так удивил и
поразил вид купающейся Дианы {10}, которую он внезапно узрел, как был
ошеломлен я при виде красоты вашей. Я в восторге от ваших увеселений,
благодарю вас за приглашение, и если я могу чем-либо быть вам полезен, то
стоит вам только сказать - и я весь к вашим услугам, ибо мой долг именно в
том заключается, чтобы на деле доказывать свою признательность и творить
добро всем людям без изъятия, особливо же людям благородного сословия,
представительницами коего являетесь вы, и, если бы даже эти сети, столь
малое пространство занимающие, опутали всю земную поверхность, я и тогда
постарался бы отыскать какой-нибудь новый свет, где я мог бы передвигаться,
не разрывая их, а чтобы вы не думали, что это - преувеличение, то да будет
вам известно, что перед вами не кто иной, как Дон Кихот Ламанчский, если
только это имя вам что-нибудь говорит.
- Ах, милая подруга! - воскликнула тут вторая пастушка. - Какие же мы с
тобой счастливые! Ты знаешь, кто этот сеньор? Так вот знай же, что это
храбрейший из всех храбрецов, самый пылкий из всех влюбленных и самый
любезный из людей, если только не лжет и не обманывает нас вышедшая в свет
история его подвигов, которую я читала. Я могу ручаться, что спутник его -
это некий Санчо Панса, его оруженосец, с шутками которого ничьи другие не
могут идти в сравнение.
- Ваша правда, - подтвердил Санчо, - я и есть тот самый оруженосец и
тот самый шутник, как ваша милость изволила обо мне выразиться, а этот
сеньор - мой господин, тот самый Дон Кихот Ламанчский, о котором говорится и
рассказывается в книжке.
- Дорогая подружка! - воскликнула первая девушка. - Давай уговорим
сеньора побыть с нами, - родители и наши братья будут ему бесконечно рады.
Об его доблести и об его душевных качествах я слышала то же самое, а кроме
того, говорят, что он на удивление стойкий и верный поклонник и что дама его
некая Дульсинея Тобосская, которую вся Испания признает первой красавицей.
- Это было бы справедливо, - заметил Дон Кихот, - когда бы ваша
несравненная прелесть не принуждала в том усомниться. Не трудитесь, однако,
сеньоры, удерживать меня, ибо неотложные дела, сопряженные с прямым моим
долгом, не позволяют мне отдыхать где бы то ни было.
В это время к ним приблизился брат одной из девушек, так же точно, как
и она, в пастушеском наряде, отличавшемся таким же точно богатством и
пышностью; девушки ему сказали, что он видит перед собою доблестного Дон
Кихота Ламанчского, а что тот, другой, - его оруженосец Санчо, имена же эти
брату девушки были известны оттого, что он читал историю Дон Кихота. Изящный
пастушок представился Дон Кихоту и пригласил его в палатку; Дон Кихоту
ничего не оставалось делать, как уступить. Тем временем началась охота, и
сети наполнились разными пташками; обманутые цветом сетей, они попадали в ту
самую ловушку, от которой спасались. Более тридцати человек собралось здесь;
и мужчины и женщины - все были в нарядном пастушеском одеянии, и в одну
минуту всем стало известно, что два незнакомца - это те самые Дон Кихот и
его оруженосец, которых они знали по книге, каковое известие всех весьма
обрадовало. Все общество двинулось к палаткам, где уже были накрыты столы,
ломившиеся от дорогих и чисто поданных блюд; Дон Кихота усадили на почетное
место; все смотрели на него с изумлением. По окончании трапезы Дон Кихот
возвысил голос и торжественно заговорил:
- Хотя иные утверждают, что величайший из всех человеческих грехов есть
гордыня, я же лично считаю таковым неблагодарность, ибо придерживаюсь
общепринятого мнения, что неблагодарными полон ад. Греха этого я, сколько
мог, старался избегать, как скоро достигнул разумного возраста; и если я не
в силах за благодеяния, мне оказанные, отплатить тем же, то, по крайней
мере, изъявляю желание отплатить благодетелю, а когда мне это представляется
недостаточным, я всем об его услуге рассказываю, ибо если человек всем
сообщает и рассказывает о милости, ему сделанной, значит, он бы в долгу не
остался, будь у него хоть какая-нибудь для этого возможность, а ведь
известно, что в большинстве случаев дающие по своему положению выше
приемлющих: потому-то и господь бог - над всеми, что он есть верховный
податель всякого блага, и с дарами божьими не могут сравняться дары
человеческие, - их разделяет расстояние бесконечное, скудость же наших
средствиограниченностьнашихвозможностейотчастивосполняются
благодарностью. Вот почему и я, проникшись чувством благодарности, но будучи
не в состоянии воздать полною мерою за оказанное мне здесь радушие, вынужден
держаться в тесных пределах моих возможностей и предложить лишь то, что в
моих силах и что мне по плечу, а именно - я обещаю, что, ставши посреди
дороги, ведущей в Сарагосу, я два дня подряд буду утверждать,что
присутствующие здесь сеньоры, переодевшиеся пастушками, суть прелестнейшие и
любезнейшие девушки в мире, за исключением, не в обиду будь сказано всем
дамам и кавалерам, меня здесь окружающим, только лишь несравненной Дульсинеи
Тобосской, единственной владычицы моих помыслов.
Тут Санчо, с великим вниманием слушавший Дон Кихота, громко воскликнул:
- Найдется ли после этого в целом свете такой человек, который
осмелится объявить и поклясться, что мой господин - сумасшедший? Правда,
как, по-вашему, сеньоры пастухи: хоть один из сельских священников, самых
что ни на есть ученых и умных, мог бы сказать такую проповедь, как мой
господин, и хоть один из странствующих рыцарей, особенно славящихся своею
отвагою, мог бы пообещать то, что сейчас обещал мой господин?
Дон Кихот повернулся к Санчо и с пылающим от гнева лицом сказал:
- Найдется ли после этого, Санчо, во всем подлунном мире такой человек,
который сказал бы, что ты не набитый дурак, да еще с прослойками ехидства и
зловредности? Ну кто тебя просит соваться в мои дела и рассуждать, в своем я
уме или помешался? Молчи и не смей мне возражать - лучше поди оседлай
Росинанта, если он расседлан: мы сей же час отправимся исполнять мое
обещание, а как правда - на моей стороне, то ты заранее можешь считать
побежденными всех, кто станет мне прекословить.
И тут он в превеликом гневе и с видимой досадой встал из-за стола,
присутствовавшие же в совершенном изумлении не знали, за кого должно
принимать его: за сумасшедшего или заздравомыслящего.Сколькони
уговаривали они его не затевать подобного спора, ибо присущее ему чувство
благодарности всем хорошо известно и нет ни малейшей надобности в новых
доказательствах доблести его духа, - довольно, мол, и тех, какие приводятся
в истории его деяний, - однако ж Дон Кихот остался непреклонен: воссев на
Росинанта, он заградился щитом, взял в руки копье и выехал на середину
большой дороги, проложенной неподалеку от луга. Санчо, верхом на сером,
двинулся туда же, а за ним всей гурьбой пастухи и пастушки, жаждавшие
поглядеть, чем кончится эта дерзостная и доселе неслыханная затея.
Дон Кихот, выехав, как мы сказали, на середину дороги, огласил
окрестности такою речью:
- О вы, путники и странники, рыцари и оруженосцы, пешие и конные, все,
кто уже сейчас едет по этой дороге или еще проедет в течение двух ближайших
дней! Знайте, что я, Дон Кихот Ламанчский, странствующий рыцарь, остановился
здесь, чтобы пред всеми защищать свое мнение: не считая владычицы моей души
Дульсинеи Тобосской, нимфы - обитательницы этих рощ и лугов - превосходят
всех в красоте и любезности. По сему обстоятельству,ктодержится
противоположного мнения, тот пусть поспешит, - я буду ждать его здесь.
Дважды повторил он эти слова, и оба раза ни один искатель приключений
на них не откликнулся, однако ж судьба, которая все делала к лучшему для
него, устроила так, что в скором времени на дороге показалось множество
всадников; у большинства из них были в руках копья, и ехали они, сгрудившись
и скучившись, с поспешностью чрезвычайной. Только успели бывшие с Дон
Кихотом их заприметить, как тот же час повернули обратно и отошли на весьма
почтительное расстояние от дороги: они вполне отдавали себе отчет, что если
б они стали ждать, то им бы не миновать беды; один лишь Дон Кихот с душою,
исполненною бесстрашия, остался на месте, Санчо же спрятался за Росинанта.
Между тем отряд конных копейщиков приблизился, и один из них, ехавший
впереди, громко крикнул Дон Кихоту:
- Посторонись, чертов сын, а то тебя быки растопчут!
- О негодяй! - вскричал Дон Кихот. - Да мне не страшны никакие быки,
хотя бы даже самые дикие из тех, что растит на своих берегах река Харама!
{11} Признайте, разбойники, все, сколько вас ни есть, что я говорил сейчас
сущую правду, иначе я вызову вас на бой.
Погонщик ничего не успел на это ответить, Дон Кихот же не успел бы
посторониться, даже если б хотел, оттого что стадо диких быков, которых
вместе с прирученными и мирными множество погонщиков и других людей гнало в
одно селение, где завтра должен был состояться бой быков, - это самое стадо
ринулось на Дон Кихота и Санчо, на Росинанта и серого, всех их опрокинуло и
отбросило в сторону. Санчо был сильно ушиблен, Дон Кихот ошеломлен, серый
помят, да и Росинанту досталось; впрочем, в конце концов все поднялись на
ноги, Дон Кихот же, спотыкаясь и падая, бросился бежать за стадом.
- Погодите, остановитесь, шайка разбойников! - кричал он. - Вас
дожидается только один рыцарь, обычай же и образ мыслей этого рыцаря не
таков, чтобы, как говорится, для бегущего врага наводить серебряный мост!
Но крики эти не остановили торопких беглецов: они обращали на угрозы
Дон Кихота столько же внимания, сколько на прошлогодние тучи, - остановились
вовсе не они, а сам Дон Кихот, оттого что выбился из сил, и, не отомстив за
себя, а только еще пуще разгневавшись, он в ожидании Санчо, Росинанта и осла
присел на обочине дороги. Немного погодя господин и его слуга снова сели
верхами. И, не вернувшись проститься с мнимой и поддельной Аркадией, они,
испытывая не столько чувство удовлетворения, сколько чувство стыда, поехали
дальше.
1 Гриф (миф.) - чудовище с головой орла и туловищем льва.
2 Какой-нибудь Мендоса рассыплет на столе соль, и по сердцу у него сей
же час рассыплется тоска... - поговорка, высмеивающая распространенное в
некоторых испанских семьях суеверие.
3 Сципион - римский полководец Публий Корнелий Сципион (185-129 до
н.э.), воевавший против Карфагена и разрушивший его (146 до н.э.).
4 "Святой апостол Иаков, запри Испанию!" - неправильно истолкованный
Санчо старинный боевой клич испанцев в сражениях с маврами: "Santiago, у
cierra Espana!" ("Святой Иаков с нами - рази, Испания!"). Апостол Иаков
считается покровителем Испании. Санчо путает два значения "cerrar": разить,
сокрушать и запирать, замыкать.
5 Агаряне - бытовавшее в то время общее наименование африканских
народов.
6 ...ревнивый бог кузнецов опутал Венеру и Марса (миф.). - Согласно
мифу, Вулкан, бог кузнечного мастерства, опутал сетью, сделанной из алмазов,
свою жену Венеру и Марса, с которым она изменяла ему.
7 Эклога - в эпоху Сервантеса общее определение для различных видов
пасторального жанра.
8 Гарсиласо - испанский поэт Гарсиласо де ла Вега.
9 Камоэнс - крупнейший португальский поэт (1524-1580).
10 Актеон, Диана (миф.). - Актеон в наказание за то, что он увидел
Диану во время купания, был превращен ею в оленя, после чего его загрызли
его же собаки.
11 ...мне не страшны никакие быки, хотя бы... самые дикие из тех, что
растит на своих берегах река Харама! - Пастбища на берегах реки Харамы якобы
обладали, согласно господствовавшим тогдапредставлениям,свойствами,
придававшими особую силу пасшимся на них быкам.
ГЛАВА LIX,
в коей рассказывается об из рядувонвыходящемпроисшествии,
случившемся с Дон Кихотом и могущем сойти за приключение
От запыленности и утомления, явившихся следствием неучтивости быков,
избавил Дон Кихота и Санчо чистый и прозрачный родник, протекавший в
прохладной тени дерев, на берегу коего они и расположились, оба сильно
потрепанные, предварительно снявши с серого и с Росинанта недоуздок и узду и
пустив их пастись. Санчо прибегнул к своей кладовой, то есть к дорожной
суме, и достал то, чем, как он выражался, можно было заморить червячка;
засим он выполоскал себе рот, а Дон Кихот вымыл лицо, каковое освежение
укрепило их ослабевшие силы. Однако ж Дон Кихот был все еще до того
раздосадован, что не мог есть, Санчо же не притрагивался к еде только из
вежливости и ждал, когда приступит его господин, но, видя, что тот занят
своими мыслями и не думает об удовлетворении своей потребности, подумал о
том, как бы удовлетворить свою, и, в нарушение всех правил благого
воспитания, начал запихивать в рот куски хлеба с сыром.
- Кушай, друг Санчо, - сказал Дон Кихот, - поддерживай свои силы, тебе
жизнь дороже, чем мне, а мне предоставь рухнуть под бременем моих дум и под
гнетом моих злоключений. Моя жизнь, Санчо, - это всечасное умирание, а ты, и
умирая, все будешь питать свою утробу. А дабы удостовериться, что я прав,
обрати внимание на то, каким я изображен в книге, а изображен я доблестным в
битвах, учтивым в поступках, пользующимся уважением у вельмож, имеющим успех
у девушек. И вот в конце концов, когда я ожидал пальм, триумфов и венков,
которые я заработал и заслужил доблестными моими подвигами, по мне нынче
утром прошлись, меня истоптали, избили ногами грязные эти и гнусные твари.
От этой мысли у меня тупеют резцы, слабеют коренные зубы, немеют руки и
совершенно пропадает желание есть, так что я даже намерен уморить себя
голодом, то есть умереть самою жестокою из смертей.
- Стало быть, - рассудил Санчо, не переставая быстро-быстро жевать, -
ваша милость не одобряет пословицы: "Кто поел всласть, тому и смерть не
напасть". Я, по крайности, не собираюсь сам себя убивать, - лучше уж я
поступлю, как сапожник, который натягивает кожу зубами до тех пор, пока она
не дойдет, куда ему надобно. Так и я: буду себя подпитывать и растяну свою
жизнь до установленного ей богом предела, и знайте, сеньор, что нет большего
сумасбродства, чем нарочно доводить себя до отчаяния, как это делает ваша
милость, послушайтесь вы меня: сначала поешьте, а потом немного сосните на
этом зеленом травянистом тюфячке - вот увидите, что когда проснетесь, то вам
станет чуточку легче.
Дон Кихот нашел, что речи Санчо нимало не глупы, а скорее даже мудры, и
потому порешил так именно и поступить, к Санчо же он обратился с такими
словами:
- Ах, Санчо! Если б ты согласился совершить для меня то, о чем я тебя
сейчас попрошу, мне бы, без сомнения, стало легче, и досада моя не была бы
столь несносной! Вот в чем состоит дело: пока я, следуя твоему совету, буду
отдыхать, ты отойди немного в сторону и, оголившись,хлестнисебя
Росинантовыми поводьями раз триста - четыреста в счет трех с лишним тысяч
ударов, которые ты обязался себе нанести для того, чтобы расколдовать
Дульсинею: ведь, право же, сердце надрывается, что бедная эта сеньора по
небрежению твоему и нерадению все еще пребывает под властью волшебных чар.
- Насчет этого нужно еще подумать, - возразил Санчо. - Давайте прежде
оба поспим, а там как господь даст. Было бы известно вашей милости, что
стегать себя так, безо всякой подготовки, - это дело тяжкое, особливо ежели
удары падают на тело плохо упитанное и совсем даже не жирное. Пусть же
сеньора Дульсинея потерпит, в один прекрасный день я себя исполосую на
совесть: ведь пока смерти нет, ты все еще живешь, - я хочу сказать, что я
еще жив, а стало быть, непременно исполню обещанное.
Изъявив ему свою признательность, Дон Кихот слегка закусил, Санчо же
закусил как следует, после чего оба легли спать,предоставивдвум
неразлучным спутникам и друзьям,Росинантуисерому,свободнои
беспрепятственно пастись на густой траве, которою этот луг был обилен.
Проснулись они довольно поздно, нимало не медля сели верхами и поехали
дальше, ибо торопились добраться до постоялого двора, который виднелся да
расстоянии примерно одной мили. Я говорю - постоялого двора, оттого что так
назвал его сам Дон Кихот, изменивший своему обыкновению называть все
постоялые дворы замками.
Итак, они приблизились к постоялому двору и спросили, можно ли
остановиться. Им ответили, что можно и что им будут предоставлены такие
удобства и обеспечен такой уход, каких они не найдут и в Сарагосе. Они
спешились, после чего Санчо отнес свои припасы в кладовую, от коей хозяин
выдал ему ключ; засим он отвел животных в стойло, задал им корму и, воссылая
особые благодарения небу за то, что постоялый двор не показался Дон Кихоту
замком, отправился к своему господину, за дальнейшими приказаниями, Дон
Кихот же сидел на скамье у ворот. Между тем пора было ужинать, и, прежде чем
пройти вместе с Дон Кихотом в отведенное им помещение, Санчо спросил
хозяина, что он может предложить им на ужин. На это хозяин ответил ему в
таком роде: все, что, мол, их душе угодно, что хотят, то пусть, мол, и
спрашивают, ибо сей постоялый двор снабжен и птичками небесными, и птицею
домашнею, и рыбами морскими.
- Так много нам не требуется, - заметил Санчо, - насвполне
удовлетворит пара жареных цыплят, потому у господина моего натура деликатная
и кушает он мало, да и я не какой-нибудь там обжора.
Хозяин сказал, что цыплят он предложить не может, оттого что их у него
задрали коршуны.
- Ну так прикажите, сеньор хозяин, зажарить курочку, какую пожирнее, -
сказал Санчо.
- Курочку? Ах ты, господи! - вскричал хозяин. - Даю вам слово, я вчера
отослал на продажу в город более полсотни кур, а кроме кур, требуйте, ваша
милость, чего хотите.
- В таком разе у вас, уж верно, найдется телятина или козлятина, -
продолжал Санчо.
- В настоящее время и то и другое кончилось: во всем доме не найдете, -
отвечал хозяин, - зато на следующей неделе будет сколько угодно.
- Хорошенькое дело! - заметил Санчо. - Впрочем, я побьюсь об заклад,
что коли всего этого у вас нехватка, зато сала и яиц предостаточно.
- Клянусь богом, сеньор проезжающий отличается завидной настойчивостью!
- воскликнул хозяин. - Я же вам только что сказал, что у меня нет ни цыплят,
ни кур, так откуда же возьмутся яйца? Переведите разговор, если вам угодно,
на другие лакомства, но давайте забудем о птичьем молоке.
- К делу, черт побери! - объявил Санчо. - Скажите наконец, сеньор
хозяин, что у вас есть, и давайте совсем прекратим этот разговор.
Хозяин на это сказал:
- Что я воистину и вправду могу предложить вам, так это пару коровьих
копыт, смахивающих на телячьи ножки, или, вернее, пару телячьих ножек,
смахивающих на коровьи копыта; они уже сварены с горохом, приправлены луком
и салом, и вид у них такой, словно они хотят сказать: "Скушайте нас!
Скушайте нас!"
- Я беру их себе, - объявил Санчо, - и пусть никто к ним не
притрагивается; заплачу я за них лучше всякого другого, потому это самое
любимое мое блюдо, а будут ли то копыта или ножки - это мне безразлично.
- Никто к ним не притронется, - сказал хозяин, - прочие мои постояльцы
все люди знатные, у них свои повара, экономы и свои припасы.
- Ну; по части знатности никто моего господина не перещеголяет, -
возразил Санчо, - вот только служба его не дозволяет ему возить с собой
погребцы да припасы: мы располагаемся с ним прямо на лужайке и подкрепляемся
желудями или кизилем.
Такую беседу вели между собой Санчо и хозяин постоялого двора; Санчо,
однако ж, не захотел ее продолжать и не ответил на вопрос о том, чем
занимается и где подвизается его господин. Итак, наступил час ужина, Дон
Кихот проследовал в свою комнату, хозяин принес туда заказанное блюдо, и Дон
Кихот с весьма решительным видом тотчас к нему приступил. Но в это самое
время из соседней комнаты, которая была отделена от этой всего лишь тонкой
перегородкой, до слуха Дон Кихота донеслись такие слова:
- Пожалуйста, сеньор дон Хербнимо, пока нам не подали ужин, давайте
прочтем еще одну главу из второй части Дон Кихота Ламанчского.
Услыхав свое имя, Дон Кихот тотчас вскочил, напряг все свое внимание, и
слуха его достигнул ответ вышеназванного дона Херонимо:
- Ну к чему нам, сеньор дон Хуан, читать такие нелепости? Ведь у
всякого, кто читал первую часть истории Дон Кихота Ламанчского, должна
пропасть охота читать вторую.
- Со всем тем, - возразил дон Хуан, - прочитать ее не мешает, оттого
что нет такой плохой книги, в которой не было бы чего-нибудь хорошего. Мне
лично больше всего не нравится, что во второй части Дон Кихот разлюбил
Дульсинею Тобосскую {1}.
Услышав это, Дон Кихот преисполнился гнева и негодования и, возвысив
голос, сказал:
- Всякому, кто осмелится утверждать, что Дон Кихот Ламанчский забыл или
же способен забыть Дульсинею Тобосскую, я докажу в единоборстве, на условиях
равного оружия, сколь далек он от истины, ибо несравненная Дульсинея
Тобосская не может быть забыта, равно как и Дон Кихот Ламанчский не может
впасть в забывчивость: его девиз - постоянство, а его призвание - выказывать
свое постоянство без назойливости и не насилуя себя.
- Кто это нам отвечает? - спросили из другой комнаты.
- Кто же еще, как не сам Дон Кихот Ламанчский? - крикнул Санчо. - И он
вам сумеет доказать, что он прав во всем, что сказал сейчас, и во всем, что
еще когда-нибудь скажет, потому исправному плательщику залог не страшен.
Только успел Санчо вымолвить это, как дверь отворилась и вошли два
человека, по виду - кавальеро, из коих один, заключив Дон Кихота в объятия,
молвил:
- Ваша наружность удостоверяет ваше имя, имя же ваше не вступает в
противоречие с вашей наружностью: вне всякого сомнения, вы, сеньор, и есть
подлинный Дон Кихот Ламанчский, светоч и путеводная звезда странствующего
рыцарства, существующий вопреки и наперекор тому, кто вознамерился похитить
ваше имя и развенчать ваши подвиги, а именно автору вот этой самой книги.
Тут он взял у своего приятеля книгу и передал Дон Кихоту; Дон Кихот
молча стал ее перелистывать и, весьма скоро возвратив, молвил:
- Я просмотрел немного, однако уже успел заметить три вещи, достойные
порицания: это, во-первых, некоторые выражения в прологе, во-вторых, то, что
книга написана на арагонском наречии, с пропуском некоторых частей речи,
в-третьих, - и это особенно явно выдает невежество автора, - он путается и
сбивается с толку в одном весьма важном пункте: он объявляет, что жену моего
оруженосца Санчо Пансы зовут Мари Гутьеррес, на самом же деле ее зовут
совсем не так: ее зовут Тересой Панса, а кто путает такие важные вещи, от
того можно ожидать, что он перепутает и все остальное.
Тут вмещался Санчо:
- Нечего сказать, правдивый повествователь! Хорошоже,значит,
осведомлен он о наших делах, коли жену мою Тересу Панса величает Мари
Гутьеррес! Возьмите-ка, сеньор, еще разок эту книжку и поглядите, не
действую ли в ней и я и не переврано ли там и мое имя.
- Судя по твоим словам, друг мой, ты, верно уж, Санчо Панса, оруженосец
сеньора Дон Кихота? - спросил дон Херонимо.
- Да, это я, - подтвердил Санчо, - и горжусь этим.
- Можешь мне поверить, - сказал кавальеро, - что этот новый автор
изображает тебя вовсе не таким приятным, каким ты нам кажешься: он выдает
тебя за обжору, простака, и притом отнюдь не забавного - словом, нимало не
похожего на того Санчо, который описан в первой части истории твоего
господина.
- Бог ему судья, - заметил Санчо. - Лучше бы оставил он меня в покое и
позабыл обо мне: было бы корыто - свиньи-то найдутся, а мое дело сторона.
Оба кавальеро пригласили Дон Кихота к себе в комнату вместе отужинать:
им-де хорошо известно, что на постоялом дворе нельзя найти кушаний,
достойных его особы. Дон Кихот по свойственной ему учтивости принял их
предложение и отужинал с ними; Санчо благодаря этому получил телячьи ножки в
полное свое распоряжение; он сел на почетное место, а к нему присоединился
хозяин, который был не меньшим, чем Санчо, охотником до ножек и до копыт.
За ужином дон Хуан спросил Дон Кихота, что слышно о сеньоре Дульсинее
Тобосской: не вышла ли она замуж, не родила ли, не забеременела ли, а если
осталась непорочной, то хранит ли в своей скромной и целомудренной памяти
любовные мечтания сеньора Дон Кихота. Дон Кихот же ему на это ответил так:
- Дульсинея осталась непорочной, мечтания мои - упорнее, чем когда бы
то ни было, отношения наши по-прежнему отличаются сдержанностью, прекрасная
же ее наружность превращена в наружность грубой сельчанки.
И тут он им рассказал во всех подробностях о том, как сеньора Дульсинея
была заколдована, о том, что с ним произошло в пещере Монтесиноса, а равно и
о том, что мудрый Мерлин велел сделать, дабы расколдовать Дульсинею, то есть
о порке, коей должен был себя подвергнуть Санчо. Изряднобылото
удовольствие, какое получили оба кавальеро, слушая рассказ Дон Кихота о
необычайных его похождениях, и их приводили в равное изумление как самые его
бредни, так и его изящная манера изложения. Они уже совсем готовы были
признать его за человека здравомыслящего, как вдруг у него снова начинал
заходить ум за разум, и они все не могли определить, к какому разряду скорее
можно его отнести: к разряду людей здравомыслящих или помешанных.
Между тем Санчо тотчас после ужина покинул хозяина, находившегося в
состоянии сильного подпития, и, проследовав в соседнюю комнату, объявил:
- Убейте меня, сеньоры, если автор этой книги, которую ваши милости
привезли с собой, не желает со мной рассориться. Ну пусть он назвал меня
объедалой, так хоть бы уж пьянчугой-то не называл.
- Как же, он и это говорит о тебе, - сказал дон Херонимо, - не помню,
правда, в каких именно выражениях, - одно могу сказать, что говорит он о
тебе вещи предосудительные, да к тому же еще и неверные, сколько я могу
судить по физиономии того доброго Санчо, который находится сейчас передо
мной.
- Поверьте, ваши милости, - сказал Санчо, - что в этой истории Санчо и
Дон Кихот, должно полагать, изображены совсем не такими, какими нас
представил в книге своего сочинения Сид Ахмет Бен-инхали и каковы мы и есть
в жизни: мой господин выведен у Сид а Ахмета человеком отважным, мудрым и,
кроме того, пылким влюбленным, я же - простодушным и забавным, а вовсе не
пьяницей и не обжорой.
- Я с тобой согласен, - объявил дон Хуан. - Если б только это было
возможно, следовало бы воспретить писать что-либо о великом Дон Кихоте всем,
кроме первого его жизнеописателя, Сида Ахмета, подобно как Александр
Македонский воспретил изображать себя всем художникам заисключением
Апеллеса.
- Пусть меня изображает, кто хочет, - заметил Дон Кихот, - но только
пусть не искажает, потому что когда тебя оскорбляют на каждом шагу, так тут
невольно потеряешь всякое терпение.
- Нет такого оскорбления, - возразил дон Хуан, - за которое сеньор Дон
Кихот не сумел бы отомстить, если только оно не разобьется о щит его
терпения, щит же этот, сколько я понимаю, велик и крепок.
В таких и тому подобных разговорах прошла у них большая половина ночи,
и сколько ни старался дон Хуан, чтоб Дон Кихот еще разок заглянул в книгу и
на сей предмет поразглагольствовал, однако ж упорство Дон Кихота нельзя было
сломить: он отговаривался тем, что, в сущности, уже читал ее, что книжка
дурацкая и он опасается, как бы автор, случайно узнав, что он, Дон Кихот,
держал ее в руках, не обрадовался и не подумал, что он ее читал, от вещей же
непристойных и безобразных должно отвращать помыслы, а тем паче взоры. Его
спросили, куда именно он направляет путь. Он ответил, что в Сарагосу, для
участия в турнире с призами, который в том городе устраивается ежегодно. Дон
Хуан заметил, что в этой новой книге рассказывается, как Дон Кихот, или,
вернее, кто-то другой под его именем, участвовал на таком турнире в скачках
с кольцами - турнире, скудно обставленном, с жалкими девизами и с еще более
жалкими нарядами, но зато изобиловавшем всякими глупостями.
- В таком случае, - объявил Дон Кихот, - ноги моей не будет в Сарагосе,
- тем самым я выведу на свежую водуэтогоновоявленноголживого
повествователя, и тогда все увидят, что Дон Кихот, которого изобразил он,
это не я.
- Отлично сделаете, - заметил дон Херонимо, - тем более что будет еще
один турнир, в Барселоне: там сеньор Дон Кихот с не меньшим успехом может
выказать свою доблесть.
- Так я и сделаю, - объявил Дон Кихот. - А теперь попрошу у ваших
милостей позволения удалиться: мне пора на покой. Еще я прошу вас записать и
занести меня в число ваших самых преданных друзей и слуг.
- И меня также, - присовокупил Санчо. - Может, и я на что-нибудь
пригожусь.
На этом они расстались: Дон Кихот и Санчо ушли к себе, дон Хуан же и
дон Херонимо долго еще дивились этому смешению здравомыслия и безумия, и у
них не оставалось сомнений, что они видели настоящих Дон Кихота и Санчо, а
не тех, кого описывал арагонский сочинитель.
Наутро Дон Кихот встал пораньше и, постучав в перегородку соседней
комнаты, попрощался с кавальеро, у которых он вчера вечером был в гостях.
Санчо весьма щедро расплатился с хозяином и посоветовал ему, чтобы он
поменьше расхваливал припасы своего заведения или уж получше его таковыми
снабжал.
1 Дон Кихот разлюбил Дулъсинею Тобосскую. - У Авельянеды, автора
подложной второй части "Дон Кихота", герой, утратив всякую надежду на
расколдование Дульсинеи, отрекается от нее и присваивает себе прозвище
"Рыцаря без любви".
ГЛАВА LX
О том, что случилось с Дон Кихотом на пути в Барселону
Утро выдалось прохладное, и день обещал быть точно таким же, когда Дон
Кихот выехал с постоялого двора, предварительно осведомившись, какая дорога
ведет прямо в Барселону, минуя Сарагосу, - так хотелось ему уличить во лжи
нового повествователя, который, как ему говорили, его оболгал. И за целых
шесть дней с ним не произошло ничего такого, что заслуживало бы описания, по
истечении же таковых его застигла ночь в стороне от большой дороги, в чаще
дубового леса, а какие то были дубы, простые или же пробковые, по сему
поводу Сид Ахмет против обыкновения не дает точных указаний.
Господин и слуга спешились и расположились под деревьями, после чего
Санчо, успевший в тот день хорошенько подзакусить, мгновенно юркнул в ворота
сна, зато Дон Кихот, коему не столько голод не давал спать, сколько его
думы, никак не мог сомкнуть вежды и мысленно переносился в места самые
разнообразные. То ему представлялось, будто оннаходитсявпещере
Монтесиноса, то чудилось ему, будто превращенная в сельчанку Дульсинея
подпрыгивает и вскакивает на ослицу, то в ушах его звучали слова мудрого
Мерлина, излагавшего условия и способы расколдованияДульсинеи.Его
приводили в отчаяние нерадение и бессердечие оруженосца Санчо, который,
сколько Дон Кихоту было известно, нанес себе всего лишь пять ударов, то есть
число ничтожное и несоизмеримое с тем бессчетным числом ударов, которые ему
еще оставалось себе нанести. И мысль эта привела Дон Кихота в такое
беспокойство и раздражение, что он начал сам с собой рассуждать:
"Александр Великий разрубил гордиев узел со словами: "Что разрубить,
что развязать - все едино", и это не помешало ему стать безраздельным
властелином всей Азии, следственно, не менее благоприятный исход может иметь
случай с расколдованием Дульсинеи, если я, вопреки желанию самого Санчо, его
отхлещу. Единственное условие этого предприятия заключается в том, чтобы
Санчо получил три тысячи с лишним ударов, а коли так, то не все ли мне
равно, кто их ему нанесет: он сам или же кто-то другой? Важно, чтоб он их
получил, а как это произойдет - меня не касается".
С этою целью, захвативши Росинантову узду и сложивши ее таким образом,
чтобы можно было ею хлестать, он приблизился к Санчо и начал расстегивать
ему помочи, вернее одну переднюю пуговицу, на которой только и держались его
шаровары. Но едва лишь Дон Кихот дотронулся до Санчо, как с того мгновенно
соскочил сон.
- Что это? - спросил Санчо. - Кто меня трогает и раздевает?
- Это я, - отвечал Дон Кихот, - я пришел исправить твою оплошность и
облегчить мою муку: я пришел бичевать тебя, Санчо, и помочь тебе хотя бы
частично выполнить твое обязательство. Дульсинея гибнет, ты никаких мер не
принимаешь, я умираю от любви к ней, так вот изволь по собственному желанию
снять штаны, ибо мое желание состоит в том, чтобы отсчитать тебе в этом
уединенном месте не менее двух тысяч ударов.
- Ну уж нет, - отозвался Санчо, - успокойтесь, ваша милость, а не то,
истинный бог, я за себя не ручаюсь. Удары, которые я обязался себе
отсчитать, должны быть добровольными, а не насильственными, а сейчас мне
совсем не хочется себя хлестать. Я даю вашей милости слово выпороть и высечь
себя, когда мне придет охота, и будет с вас.
- Нельзя полагаться на твою любезность, Санчо, - возразил Дон Кихот, -
оттого что сердце у тебя черствое, а тело, хоть ты и деревенщина, нежное.
И по сему обстоятельству он всеми силами старался спустить с него
штаны; в конце концов Санчо вскочил, бросился на своего господина, сцепился
с ним и, давши ему подножку, повалил наземь; засим наступил ему правым
коленом на грудь и стиснул руки так, что Дон Кихот не мог ни повернуться, ни
вздохнуть.
- Как, предатель? - кричал Дон Кихот. - Ты восстаешь на своего
господина и природного сеньора? Ты посягаешь на того, кто тебя кормит?
- Я не свергаю и не возвожу на престол королей {1}, - отвечал Санчо, -
я спасаю себя, потому я сам себе сеньор. Обещайте, ваша милость, вести себя
смирно и не приставать ко мне с поркой, тогда я вас освобожу и отпущу, а
коли нет, то -
Здесь ты и умрешь, изменник {2},
Доньи Санчи враг заклятый.
Дон Кихот дал обещание и поклялся всеми своими заветными помыслами не
трогать даже ниточки на одежде Санчо, предоставив бичевание доброй воле его
и хотению. Санчо встал и отошел на довольно значительное расстояние; когда
же он вознамерился прикорнуть под другим деревом, то почувствовал, что
кто-то словно коснулся его головы; он поднял руки и наткнулся на две
человеческие ноги в башмаках и чулках. Санчо задрожал от страха; он бросился
еще к одному дереву, но и тут с ним произошло то же самое. Он позвал на
помощь Дон Кихота. Дон Кихот явился, и на вопрос, что случилось и чего он
так испугался, Санчо ответил, что здесь все деревья увешаны человеческими
ногами. Дон Кихот ощупал деревья и, тотчас догадавшись, что это такое,
сказал Санчо:
- Тебе нечего бояться, потому что эти ноги, которые ты осязаешь, хотя и
не видишь, принадлежат, разумеется, злодеям и разбойникам, на этих деревьях
повешенным: власти, когда изловят их, обыкновенно вешают именно здесь, по
двадцать, по тридцать человек сразу. Из этого я заключаю, что мы недалеко от
Барселоны {3}.
И точно, предположение Дон Кихота оказалось справедливым.
Когда на небе загорелась заря, путники обратили взоры свои вверх и
увидели, что на деревьях гроздьями висят тела разбойников. Между тем
становилось все светлее и светлее, и если сначала их ужаснули мертвецы, то
не меньший трепет объял их затем при виде сорока с лишним живых разбойников,
которые внезапно их окружили и на каталонском языке приказали им стоять
смирно и не двигаться с места до тех пор, пока не прибудет атаман. Дон Кихот
был пеш, конь его был разнуздан, копье прислонено к дереву - словом, он был
беззащитен, а потому рассудил за благо, приберегая силы для лучших времен и
для более благоприятного стечения обстоятельств, сложить руки и склонить
голову.
Разбойники поспешили обыскать осла и забрать все, что находилось в
переметной суме, а равно и в чемодане, но, к счастью для Санчо, деньги,
которые ему подарил герцог, вместе с теми, которые он взял с собой,
отправляясь из родного села в поход, были спрятаны у него в поясе. И все же
эти люди не преминули бы ощупать его с головы до ног, чтобы удостовериться,
нет ли у него чего-нибудь между кожей и мясом, когда бы в это самое время не
подоспел атаман; ему можно было дать года тридцать четыре, росту он был выше
среднего, широк в плечах, с виду сумрачен, лицом смугл. Под ним был могучий
конь, одет он был в стальную кольчугу, по бокам у него висели четыре
пистолета (такие пистолеты в тех краях носят название кремневиков). Увидев,
что его оруженосцы, как обыкновенно называют людей, избравших себе таковой
род занятий, намереваются грабить Санчо Пансу, он велел не трогать его, и
они тотчас повиновались; так был спасен пояс с деньгами. Атаман пришел в
изумление при виде копья, которое было прислонено к дереву, щита, лежавшего
на земле, и облаченного в доспехи самого Дон Кихота, о чем-то размышлявшего
с таким печальным и грустным выражением лица, точно он был олицетворенная
печаль. Приблизившись к нему, атаман загоПворил:
- Не печальтесь, добрый человек: вы попали не к какому-нибудь свирепому
Озирису {4}, а к Роке Гинарту, который не столько жесток, сколько милосерд.
- Печаль моя, - отвечал Дон Кихот, - вызвана не тем, что я оказался в
твоей власти, доблестный Роке Гинарт, коего слава в этом мире не знает
предела, но тем, что из-за своей беспечности я дал себя захватить врасплох
твоим воинам, меж тем как по уставу странствующего рыцарства, к ордену
которого я принадлежу, мне подобает находиться в состоянии вечной тревоги,
быть всечасным стражем самого себя. Да будет ведомо тебе, великий Роке, что
если бы воины твои напали на меня, когда подо мною был конь и при мне
находились копье и щит, им не так-то легко было бы со мною справиться, ибо я
- Дон Кихот Ламанчский, славою о подвигах коего полнится вся земля.
Тут Роке Гинарт догадался, что Дон Кихот прежде всего безумец, а потом
уже храбрец, и хотя ему приходилось о нем слышать, однако ж деяниям его он
не верил и не допускал мысли, чтобы этакая блажь способна была овладеть
человеческим сердцем; и он был чрезвычайно рад этой встрече, ибо благодаря
ей мог увидеть вблизи то, о чем до него издалека доходили слухи; обратился
же он к Дон Кихоту с такими словами:
- Доблестный рыцарь! Не гневайтесь и участь свою не почитайте злою:
может статься, что в этих-то ухабах извилистый жребий ваш как раз и
выпрямится, ибо провидение поднимает падших и обогащает бедных путями
необыкновенными, невиданными и неисповедимыми.
Не успел Дон Кихот поблагодарить его, как сзади послышался такой
громкий топот, точно скакал табун лошадей, между тем это был только один
конь, на котором бешено мчался юноша лет двадцати, в зеленом шелковом
камзоле с золотыми позументами, в шароварах и кафтанчике, в шляпе, на
валлонский манер, с перьями, в узких провощенных сапогах, с золоченою
шпагою, кинжалом и шпорами, с маленьким мушкетом в руке и с парою пистолетов
у пояса. Роке оглянулся на шум и увидел прекрасного этого всадника, всадник
же, приблизившись к нему, заговорил:
- Я приехала к тебе, доблестный Роке, не за тем, чтобы ты избавил меня
от моей недоли, но затем, чтобы ты облегчил мою участь. А чтобы разрешить
твое недоумение, - я вижу, ты меня не узнаешь, - я тебе сейчас скажу, кто я
такая: я Клаудия Хербнима, дочь Симона Форте, находящегося в тесной дружбе с
тобой и в непримиримой вражде с Клаукелем Торрельясом, который является
также и твоим врагом, потому что принадлежит к враждебному тебе лагерю. Ты,
конечно, знаешь, что у этого Торрельяса есть сын, дон Висенте Торрельяс, -
так, по крайней мере, он звался еще два часа назад. Чтобы сократить повесть
о моем горе, я в немногих словах расскажу тебе, какое именно горе причинил
мне этот человек. Мы с ним встретились, он изъяснился мне в любви, я ему
поверила и, втайне от моего отца, полюбила его: должно заметить, что нет на
свете такой женщины, хотя бы она была самых строгих правил и самого
скромного поведения, у которой, однако ж, с избытком недостало бы времени,
чтобы осуществить и исполнить пламенные свои желания. В конце концов он
обещал на мне жениться, я также поклялась быть его супругой, но дальше слов
мы, однако, не пошли. И вот вчера я узнала, что, позабыв о своем долге предо
мною, он женится на другой и что сегодня утром надлежит быть их свадьбе, от
какового известия кровь бросилась мне в голову и я перестала владеть собой,
а как отец мой находится в отъезде, то я смогла надеть на себя вот это самое
платье, пустила коня во весь опор, нагнала дона Висенте на расстоянии одной
мили отсюда и, не тратя времени на жалобы и не слушая его оправданий,
выстрелила из мушкета, а затем еще из обоих этих пистолетов, и, всадив в
него, как мне кажется, не менее двух пуль, отворила врата, чрез которые,
омытая его кровью, возвратилась ко мне моя честь. С ним остались его слуги,
- они не посмели и не смогли защитить его. А я - я поехала к тебе затем,
чтобы ты помог мне переправиться во Францию, где у меня есть родные, у
которых я найду себе пристанище, и еще я прошу тебя взять под свое
покровительство моего отца, чтобы многочисленная родня дона Висенте не
осмелилась жестоко мстить ему.
Дивясь статности, пышности наряда, пригожеству, а равно и самому
приключению прелестной Клаудии, Роке сказал:
- Послушай, сеньора: прежде надобно удостовериться, подлинно ль умер
твой недруг, а потом уж решим, как быть с тобой.
Дон Кихот, со вниманием выслушав рассказ Клаудии и ответ Роке Гинарта,
молвил:
- Пусть никто не трудится защищать сеньору, - я беру это на себя. Дайте
мне моего коня, оружие и ждите меня здесь: я поеду к этому рыцарю и, живого
или мертвого, заставлю его исполнить обещание, данное этой красавице.
- Можете не сомневаться, что так оно и будет, - заметил Санчо, - у
моего господина прелегкая рука по части сватовства: на днях он склонил на
брак другого такого голубчика, который тоже отрекся от своего слова и
изменил своей невесте, и если б только волшебники, преследующие моего
господина, не превратили лицо этого человека в лицо лакея, то теперь бы уж
эта девушка была замужней женщиной.
Роке Гинарта более занимали мысли о происшествии с прелестной Клаудией,
нежели речи господина и слуги, а потому он и не слушал их; велев своим
оруженосцам отдать Санчо все, что они сняли с серого, и перейти на то место,
где они провели минувшую ночь, он вместе с Клаудией поспешил на поиски то ли
раненого, то ли убитого дона Висенте. Они прибыли туда, где Клаудия его
встретила, и не нашли ничего, кроме следов недавно пролитой крови; однако,
оглядевшись по сторонам и заметив, что по склону холма движутся люди, они
предположили (каковое их предположение соответствовало истине), что это
слуги дона Висенте несут своего господина, то ли мертвого, то ли живого,
чтобы вылечить его, а может статься, чтобы похоронить; путники наши тотчас
припустили коней за ними вдогонку, а как слуги дона Висенте шли медленно, то
им без труда удалось их настигнуть. Слуги несли дона Висенте на руках, и он
слабым, прерывающимся голосом молил их оставить его умереть здесь, оттого
что боль от ран не позволяла ему двигаться дальше.
Клаудия и Роке, соскочив с коней, приблизились к нему; появление Роке
напугало слуг, Клаудия же была потрясена видом дона Висенте; с участливым и
вместе суровым выражением лица склонилась она над ним и, взяв его за руку,
молвила:
- Если б ты отдал мне свою руку, как было между нами условлено, твой
жребий был бы иной.
Раненый кавальеро открыл свои почти уже закрывшиеся очи и, узнав
Клаудию, заговорил:
- Я знаю, прекрасная и обманутая сеньора, что это ты умертвила меня,
хотя эта кара мной не заслужена и не вызвана ни намерениями моими, ни моими
поступками, ибо я ничем тебя не оскорбил, да и не хотел оскорбить.
- А разве у тебя не было намерения обвенчаться нынче утром с Леонорой,
дочерью богача Бальвастро? - спросила Клаудия.
- Разумеется, что не было, - отвечал дон Висенте. - Видно, такая уж моя
злая доля, что слуха твоего достигла ложная эта весть и ты из ревности
лишила меня жизни, - впрочем, расставаясь с жизнью на твоих руках и в твоих
объятиях, я почитаю удел мой счастливым. А чтобы тебе в том увериться, пожми
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000