В это время в судебную палату вошли два человека: один из них был одет
крестьянином, другой был одет портным и держал в руках ножницы; он-то и
повел речь:
- Сеньор губернатор! Мы с этим сельчанином явились к вашей милости вот
из-за чего. Вчера этот молодец пришел ко мне в мастерскую (я, извините за
выражение, портной и, слава тебе господи, мастер своего дела), сует мне в
руки кусок сукна и спрашивает: "Сеньор! Выйдет мне колпак из этого куска?" Я
прикинул, говорю: "Выйдет". Тут, думается мне, он, наверно, подумал, и
подумал неспроста, что я, конечно, хочу толику малую сукна у него украсть, -
либо это он судил по себе, либо уж такая дурная слава идет про портных, и
вот он мне и говорит: погляди, мол, не выйдет ли двух колпаков. Я смекнул,
что он обо мне подумал. "Выйдет", - говорю. Он же, утвердившись в
первоначальной своей и оскорбительной для меня мысли, стал все прибавлять да
прибавлять колпаки, а я все: "Выйдет" да "Выйдет", и, наконец, дошли мы до
пяти. Нынче он за ними явился, я ему их выдал, а он отказывается платить за
работу да еще требует, чтобы я ему заплатил или же вернул сукно.
- Так ли все это было, братец? - спросил Санчо.
- Да, сеньор, - подтвердил крестьянин, - но только велите ему, ваша
милость, показать все пять колпаков, которые он мне сшил.
- С моим удовольствием, - молвил портной.
Нимало не медля, он высвободил из-под плаща руку, на каждом пальце
которой было надето по колпачку, и сказал:
- Вот все пять колпачков, которые мне заказал этот человек, и больше у
меня, клянусь богом и совестью, ни клочка сукна не осталось, я готов
представить мою работу на рассмотрение цеховых старшин.
Количество колпачков и необычность самойтяжбынасмешиливсех
присутствовавших, Санчо же, немного подумав, сказал:
- Я полагаю, что нам с этим делом долго задерживаться не приходится:
решим его сей же час, как нам подсказывает здравый смысл. Вот каков будет
мой приговор: портному за работу не платить ничего, крестьянину сукна не
возвращать, колпачки пожертвовать заключенным, и дело с концом.
Если нижеследующий приговор по делу о кошельке скотовода вызвал у
окружающих удивление, то этот приговор заставил их рассмеяться, однако же
все было сделано так, как распорядился губернатор. Засим к губернатору
явились два старика; одному из них трость заменяла посох, другой же, совсем
без посоха, повел такую речь:
- Сеньор! Я дал взаймы этому человеку десять золотых - я хотел уважить
покорнейшую его просьбу, с условием, однако ж, что он мне их возвратит по
первому требованию. Время идет, а я у него долга не требую: боюсь поставить
его этим в еще более затруднительное положение, нежели в каком он находился,
когда у меня занимал; наконец вижу, что он и не собирается платить долг, ну
и стал ему напоминать, а он мало того что не возвращает, но еще и
отпирается, говорит, будто никогда я ему этих десяти эскудо взаймы не давал,
а если, дескать, и был такой случай, то он мне их давным-давно возвратил. У
меня нет свидетелей ни займа, ни отдачи, да и не думал он отдавать мне долг.
Нельзя ли, ваша милость, привести его к присяге, и вот если он и под
присягой скажет, что отдал мне деньги, то я его прощу немедленно, вот здесь,
перед лицом господа бога.
- Что ты на это скажешь, старикан с посохом? - спросил Санчо.
Старик же ему ответил так:
- Сеньор! Я признаю, что он дал мне взаймы эту сумму, - опустите жезл,
ваша милость, пониже. И коли он полагается на мою клятву, то я клянусь в
том, что воистину и вправду возвратил и уплатил ему долг.
Губернатор опустил жезл, после чего старик с посохом попросил другого
старика подержать посох, пока он будет приносить присягу, как будто бы посох
ему очень мешал, а затем положил руку на крест губернаторского жезла {3} и
объявил, что ему, точно, ссудили десять эскудо, ныне с него взыскиваемые, но
что он их передал заимодавцу из рук в руки, заимодавец же, мол, по ошибке
несколько раз потом требовал с него долг. Тогда великий губернатор спросил
заимодавца, что тот имеет возразить противной стороне, а заимодавец сказал,
что должник, вне всякого сомнения, говорит правду, ибо он, заимодавец,
почитает его за человека порядочного и за доброго христианина, что,
по-видимому, он запамятовал, когда и как тот возвратил ему десять эскудо, и
что больше он их у него не потребует. Должник взял свой посох и, отвесив
поклон, направился к выходу; тогда Санчо, видя, что должник, как ни в чем не
бывало, удаляется к выходу, а истец покорно на это смотрит, опустил голову
на грудь, и, приставив указательный палец правой руки к бровям и переносице,
погрузился в раздумье, но очень скоро поднял голову и велел вернуть старика
с посохом, который уже успел выйти из судебной палаты. Старика привели,
Санчо же, увидев его, сказал:
- Дай-ка мне, добрый человек, твой посох, он мне нужен.
- С великим удовольствием, - сказал старик, - нате, сеньор.
И он отдал ему посох. Санчо взял посох, передал его другому старику и
сказал:
- Ступай с богом, тебе заплачено.
- Как так, сеньор? - спросил старик. - Разве эта палка стоит десять
золотых?
- Стоит, - отвечал губернатор, - а если не стоит, значит, глупее меня
никого на свете нет. Сейчас вы увидите, гожусь яуправлятьцелым
королевством или не гожусь.
И тут он велел на глазах у всех сломать и расколоть трость. Как
сказано, так и сделано, и внутри оказалось десять золотых; все пришли в
изумление и признали губернатора за новоявленного Соломона. КСанчо
обратились с вопросом, как он догадался, что десять эскудо спрятаны в этой
палке. Санчо же ответил так: видя, что старик, коему надлежало принести
присягу, дал подержать посох на время присяги истцу, а поклявшись, что
воистину и вправду возвратил долг, снова взял посох, он, Санчо, заподозрил,
что взыскиваемый долг находится внутри трости. Отсюда, мол, следствие, что
сколько бы правители сами по себе ни были бестолковы, однако вершить суд
помогает им, видно, никто как бог; притом о подобном случае он, Санчо,
слыхал от своего священника, память же у него изрядная, и если б только он
не имел привычки забывать как раз то, о чем ему подчас нужно бывает
вспомнить, то другой такой памяти нельзя было бы сыскать на всем острове.
Наконец старик устыженный и старик удовлетворенный вышли из судебной палаты,
оставшиеся были изумлены, тот же, кому было поручено записывать слова,
действия и движения Санчо, все еще не мог решить: признавать и почитать
Санчо за дурака или же за умника.
Тотчас по окончании этой тяжбы в судебную палату вошла женщина, крепко
держа за руку мужчину, коего по одежде можно было бы принять за богатого
скотовода; она кричала истошным голосом:
- Правосудия, сеньор губернатор, правосудия! Если я не найду его на
земле, то пойду искать на небе! Дорогой сеньор губернатор! Этот негодяй
напал на меня среди поля и обошелся с моим телом, как с какой-нибудь грязной
ветошкой. И что же я за несчастная! Он похитил у меня сокровище, которое я
хранила более двадцати трех лет, которое я берегла и от мавров и от
христиан, от своих и от заезжих, я всегда была непоколебима, как дуб, всегда
была целенькая, как саламандра в огне или же как платье, что зацепилось за
куст, и вот теперь этот молодчик всю меня истискал!
- Вот мы этого голубчика сейчас самого к стене притиснем, - сказал
Санчо.
Обратясь к мужчине, он спросил, что может тот сказать и возразить на
жалобу этой женщины. Мужчина, весьма смущенный, ответил так:
- Сеньоры! Я бедный свиновод. Нынче утром, продавши нескольких,
извините за выражение, свиней, я ехал из вашего города, и продал-то я их в
убыток: почти все, что выручил, ушло на пошлины да на взятки. Возвращаюсь к
себе в деревню, встречаю по дороге вот эту приятную даму, и тут дьявол,
который во все вмешивается и всех будоражит, устроил так, что мы с ней
побаловались. Я уплатил ей сколько полагается, а ей показалось мало: как
вцепится в меня, так до самого этого дома все и тащила. Она говорит, что я
ее изнасиловал, но, клянусь вам и еще готов поклясться, она врет. Я выложил
всю как есть правду, - вот чего не утаил.
Тогда губернатор спросил скотовода, нет ли у него при себе серебряных
монет; тот ответил, что у него за пазухой в кожаном кошельке около двадцати
дукатов. Губернатор приказал ему достать кошелек и, ничего с ним не делая,
передать просительнице; скотовод, весь дрожа, исполнил повеление; женщина
взяла кошелек, вцепилась в него обеими руками и, кланяясь на все стороны и
моля бога о здравии и долгоденствии сеньора губернатора, который так
заботится о сирых и беззащитных девицах, вышла из судебной палаты; впрочем,
первым ее движением было удостовериться, точно ли в кошельке лежит серебро.
Как скоро она удалилась, Санчо обратился к скотоводу (а у того уже слезы
лились из глаз и вся душа его и взоры стремились вослед кошельку):
- Добрый человек! Догони эту женщину, не добром, так силой возьми у нее
кошелек и приведи опять сюда.
Скотовод не заставил себя долго ждать и упрашивать; он вихрем полетел в
указанном направлении. Присутствовавшие в недоумении ожидали, чем кончится
эта тяжба, и вот немного погодя мужчина и женщина возвратились, сцепившись и
держа друг дружку еще крепче, чем в прошлый раз; у женщины завернулся подол,
и было видно, что кошелек она прижимает к самому животу, а мужчина пытался
его вырвать, но это было свыше его сил - столь яростно защищалась женщина и
при этом еще орала:
- Взываю к правосудию небесному иземному!Поглядите,сеньор
губернатор, ни стыда, ни совести нет у этого разбойника: вздумал в городе,
на улице, отнять у меня кошелек, который ваша милость приказала отдать мне.
- Что же, отнял он у тебя кошелек? - спросил губернатор.
- Как бы не так! - воскликнула женщина. - Да я скорей с жизнью
расстанусь, нежели с кошельком! Нашли какую малолеточку! Подавайте мне кого
другого, а не этого грязнулю несчастного. Никакие клещи и гвоздодеры,
никакие отвертки и стамески, никакие львиные когти не вырвут у меня из рук
кошелек: легче мою душу из тела вытрясти!
- Она права, - сказал мужчина, - я сдаюсь, признаю себя побежденным,
объявляю, что не в силах отнять кошелек, и пусть он остается у нее.
Тогда губернатор сказал женщине:
- Дай-ка сюда кошелек, почтенная и отважная дама.
Она тотчас протянула губернатору кошелек, губернатор же, вернув его
мужчине, обратился к весьма сильной, но вовсе не изнасилованной женщине:
- Вот что, милая моя: выкажи ты при защите своего тела хотя бы половину
того воинственного духа и бесстрашия, какие ты выказала при защите кошелька,
то и Геркулес со всею своею силою не мог бы учинить над тобой насилие.
Ступай себе с богом, нет, лучше: ступай ко всем чертям, чтобы ни на самом
острове, ни на расстоянии шести миль от него тобой и не пахло, не то
получишь двести плетей. Да ну же, убирайся вон, бесстыжая врунья и
мошенница!
Женщина перепугалась и с унылым и недовольным видом ушла, а губернатор
сказал скотоводу:
- Держи крепче свои деньги, добрый человек, и иди с богом к себе в
деревню, но вперед смотри: хочешь, чтоб они у тебя были целы, - с бабами
лучше не балуйся.
Скотовод пролепетал слова благодарности и удалился, присутствовавшие же
снова подивились решениям и приговорам нового своего губернатора. Все это
было занесено в летопись, каковую ее составитель незамедлительно отослал к
герцогу, ожидавшему ее с великим нетерпением.
Но тут мы оставим доброго Санчо и поспешим к его господину, смущенному
пением Альтисидоры.
1 ...обозреватель антиподов...сладостныйвращателькувшинов...
Тимбрий... Феб, стрелок для одних, врач для других... - прозвища Феба
(Аполлона), бога света, прорицания, медицины ипоэзии.Обозреватель
антиподов - это прозвище Феба объясняется тогдашними представлениями о
неподвижности Земли, вследствие чего считалось, что Солнце, вращаясь вокруг
Земли, освещает также и тех, кто живет "внизу", под ногами у людей,
находившихся наверху. Вращателем кувшинов Феб назван потому, что солнечное
тепло, вызывая жажду у людей, заставляет их прибегать к прохладительным
напиткам, которые изготовляются в медных кувшинах, охлаждаемыхпутем
вращения их в каком-нибудь сосуде, наполненном снегом.
2 Баратария - от испанского слова barato, то есть дешевый.
3 Крест губернского жезла. - Верхняя часть жезла имела форму креста,
который на суде служил для присяги.
ГЛАВА XLVI
Об ужасающей кутерьме с колокольчиками и котами, прервавшей объяснения
Дон Кихота с влюбленною Альтисидорою
Мы оставили Дон Кихота погруженным в раздумье, коего причиною было
пение влюбленной девицы Альтисидоры. С этими мыслями он лег спать, и от них,
точно от блох, ему не было ни отдыха, ни сна, а к ним еще примешивалась
мысль о спустившихся на чулке петлях; но как время быстролетно и нет на
свете такого обрыва, который преградил бы ему путь, то, оседлав ночные часы,
оно с великим проворством достигло часа утреннего. Тут Дон Кихот покинул
мягкую перину, облачился нимало не медля в свое одеяние из верблюжьей шерсти
и, чтобы скрыть прискорбный изъян на чулке, натянул походные сапоги; сверху
он накинул на себя алую мантию, на голову надел зеленого бархата шапочку с
серебряными позументами, через плечо перекинул перевязь со своим добрым
булатным мечом, взял в руки длинные четки, которые были при нем постоянно, и
весьма величественно и торжественно проследовал в гостиную, где герцог и
герцогиня, уже вполне одетые, по-видимому, ожидали его. В галерее же, через
которую ему надлежало пройти, его дожидалась Альтисидора со своей подругой;
и, едва увидев Дон Кихота, Альтисидора притворилась, будто ей дурно, а
подруга подхватила ее на руки и с чрезвычайною поспешностьюначала
расшнуровывать ей корсаж. Дон Кихот все это заметил; приблизившись к
девушкам, он сказал:
- Мне ясно, чем вызываются подобного рода обмороки.
- А мне неясно, - сказала подруга. - Альтисидора - самая здоровая
девушка в замке, за время нашего знакомства я ни оха, ни вздоха от нее не
слыхала. Будь прокляты все странствующие рыцари, какие только есть на свете,
если все они столь бесчувственны! Проходите, сеньор Дон Кихот: пока ваша
милость будет здесь стоять, до тех пор бедная девочка не придет в себя.
Дон Кихот же ей на это сказал:
- Распорядитесь, сеньора, чтобы вечером в мой покой принесли лютню: я,
сколько могу, утешу страждущую эту девицу, ибо скорое разочарование,
наступающее в первоначальную пору любви, - это самое верное средство.
Засим он поспешил удалиться, дабы никто его здесь не застал. Стоило ему
скрыться из виду, как лишившаяся чувств Альтисидора очнулась и сказала
подруге:
- Непременно нужно отнести ему лютню: по всей вероятности, Дон Кихот
намерен усладить наш слух музыкой, и у него это может получиться недурно.
Они тотчас отправились к герцогине, рассказали о своей встрече с Дон
Кихотом и о том, что он просит лютню, герцогиня, чрезвычайно обрадовавшись,
немедленно сговорилась с герцогом и девушками сыграть с Дон Кихотом веселую,
но не злую шутку, и все, предвкушая удовольствие, стали ждать вечера, между
тем вечер наступил так же быстро, как быстро наступил этот день, который,
кстати сказать, их светлости провели в приятной беседе с Дон Кихотом. И в
этот же день герцогиня воистину и вправду послала своего слугу (того самого,
что изображал в саду заколдованную Дульсинею) к Тересе Панса с письмом от ее
мужа Санчо Пансы и с узлом с одеждой, которую тот оставил для Тересы, и
велела этому слуге дать ей потом подробный отчет о своей поездке. Слуга
отбыл, а в одиннадцать часов вечера Дон Кихот нашел у себя в комнате виолу
{1}; он подтянул струны, затем отворил решетчатый ставень и услыхал, что в
саду кто-то гуляет; тогда он быстро перебрал лады, с крайним тщанием
настроил виолу, прочистил себе гортань, откашлялся, а затем сипловатым, но
отнюдь не фальшивым голосом запел романс, который он сам же предварительно
сочинил:
С петель разума срывать
Душу страсть умеет ловко,
Расслабляющую праздность
Применяя вместо лома.
Но работа, и шитье,
И домашние заботы -
Верное противоядье
От тревог и мук любовных,
Честной девушке, о браке
Помышляющей законном,
Скромность служит и приданым,
И завидной похвалою.
Ведь и странствующий рыцарь,
И столичный франт-придворный
Бойким только строят куры,
А берут в супруги скромниц.
Грех считать любовью чувство,
Что живет лишь миг короткий,
Что при встрече возникает,
А при расставанье блекнет.
Это лишь каприз минутный,
Что назавтра же проходит,
И не может он оставить
В нашем сердце след глубокий.
Кто по старой краске пишет,
Тот маляр, а не художник;
Там, где страсть жива былая,
Места нет для страсти новой.
Так мне в душу врезан образ
Дульсинеи из Тобосо,
Что никто ее оттуда
Вытеснить уже не может.
В человеке постоянство -
Драгоценнейшее свойство:
С помощью его влюбленных
До себя Амур возносит.
Только успел Дон Кихот, которого слушали герцог, герцогиня, Альтисидора
и почти все обитатели замка, дойти до этого места, как вдруг с галереи,
находившейся прямо над его окном, спустилась веревка сбесчисленным
множеством колокольчиков, а вслед за тем кто-то вытряхнул полный мешок
котов, к хвостам которых также были привязаны маленькие колокольчики. Звон
колокольчиков и мяуканье котов были до того оглушительны, что оторопели даже
герцог с герцогиней, которые все это и затеяли, а Дон Кихот в испуге замер
на месте; и нужно же было случиться так, чтобы некоторые из этих котов
пробрались через решетку в Дон-Кихотов покой и заметались туда-сюда, так что
казалось, будто в комнату ворвался легион бесов. Коты опрокинули свечи,
горевшие в комнате, и все носились и носились в поисках выхода; между тем
веревка с большими колокольцами беспрерывно опускалась и поднималась.
Большинство обитателей замка, не имевших понятия, в чем суть дела, были
изумлены и озадачены, Дон Кихот же вскочил, выхватил меч и стал наносить
удары через решетку, громко восклицая:
- Прочь, коварные чародеи! Прочь, колдовская орава! Я Дон Кихот
Ламанчский, и, что бы вы ни злоумышляли, вам со мною не справиться и ничего
не поделать.
Тут он накинулся с мечом на котов, метавшихся по комнате, и начал
осыпать их ударами; коты устремились к решетке и выпрыгнули через нее в сад,
но один кот, доведенный до бешенства ударами Дон Кихота, бросился ему прямо
на лицо и когтями и зубами впился в нос, Дон Кихот же от боли закричал не
своим голосом. Услышав крик и тотчас сообразив, в чем дело, герцог и
герцогиня поспешили на место происшествия и, общим ключом отомкнув дверь в
покой Дон Кихота, увидели, что бедный рыцарь изо всех сил старается оторвать
кота от своего лица. Сбежались люди с огнями и осветили неравный бой; герцог
хотел было разнять бойцов, но Дон Кихот закричал:
- Не гоните его отсюда! Дайте мне схватиться врукопашную с этим
демоном, с этим колдуном, с этим волшебником. Я ему покажу, кто таков Дон
Кихот Ламанчский.
Но кот, не обращая внимания на угрозы, визжал и еще глубже запускал
когти; наконец герцог отцепил его и выкинул в окно.
У Дон Кихота все лицо было в царапинах, досталось и его носу, однако ж
он весьма досадовал, что ему не дали окончить ожесточенную битву с этим
злодеем-волшебником. Принесли апарисиево масло {2}, и сама Альтисидора
белоснежными своими ручками перевязала ему раны; и, накладывая повязки, она
шептала:
- Все эти беды посылаются тебе, твердокаменный рыцарь, в наказание за
суровость и непреклонность твою. Дай бог, чтобы оруженосец твой Санчо
позабыл, что ему надлежит бичевать себя, дай бог, чтобы столь горячо любимая
тобою Дульсинея так и не вышла из-под власти волшебных чар и чтобы ты ею не
насладился и не взошел с нею на брачное ложе - во всяком случае, пока жива
я, тебя обожающая.
Ничего не ответил ей Дон Кихот, а лишь из глубины души вздохнул; затем
он лег на свою кровать и поблагодарил герцогскую чету за оказанную услугу,
которая дорога ему, дескать, не потому, чтобы эта орава котов и чародеев с
колокольчиками в самом деле нагнала на него страху, а лишь как изъявление
доброго намерения их светлостей ему помочь. Герцог и герцогиня пожелали ему
спокойной ночи и удалились; неудачный конец шутки огорчил их, но они не
могли предполагать, что приключение это так дорого обойдется Дон Кихоту и
причинит ему такую неприятность, Дон Кихоту же оно и в самом деле стоило
пятидневного лежания в постели, и за это время с ним случилось новое
приключение, еще забавнее предыдущего, однако жизнеописатель Дон Кихота не
намерен сейчас об этом рассказывать и спешит к Санчо Пансе, который между
тем чрезвычайно усердно и весьма потешно занимался государственными делами.
1 Виола - музыкальный инструмент вроде скрипки, но с более толстыми
струнами и более низким звучанием.
2 Апарисиево масло - оливковое масло с примесью различных лекарств.
Лекарство это было настолько дорогостоящим, что вошло в поговорку: "Дорого,
как апарисиево масло".
ГЛАВА XLVII,
в коей продолжается рассказ о том, как Санчо Панса вел себя в должности
губернатора
В истории сказано, что из залы суда Санчо провели в пышный дворец, в
одной из громадных палат коего был накрыт роскошный по-королевски стол; и
только Санчо появился в этой палате, как заиграла музыка, и навстречу ему
вышли четыре лакея, держа все необходимое для омовения рук, каковой обряд
Санчо совершил с большим достоинством. Музыка смолкла, и Санчо сел на
председательское место; впрочем, никаких других мест за столом и не было,
как не было на скатерти никакого другого прибора. Подле Санчо стал какой-то
человек с палочкой из китового уса в руке, - как выяснилось впоследствии,
доктор. Со стола сняли богатейшую белую скатерть, накрывавшую фрукты и
многое множество блюд со всевозможными яствами. Еще один незнакомец, по виду
- духовного звания, благословил трапезу, слуга повязал Санчо кружевную
салфетку, а другой слуга, исполнявший обязанности дворецкого, на первое
подал ему блюдо с фруктами, однако ж не успел Санчо за него взяться, как к
блюду прикоснулась палочка из китового уса, и его тут же с молниеносной
быстротой убрали со стола; тогда дворецкий подставил ему другое блюдо. Санчо
хотел было его отведать, однако ж прежде чем он к нему потянулся и
распробовал, его уже коснулась палочка, и лакей унес его с таким же точно
проворством, как и первое. Санчо пришелвнедоумениеи,оглядев
присутствовавших, спросил, что это значит: хотят ли накормить его обедом или
выказать ловкость рук. На это человек с палочкой ответил следующее:
- Сеньор губернатор! Так принято и так полагается обедать на всех
островах, где только есть губернаторы. Я, сеньор, - доктор, я состою при
губенаторах этого острова и получаю за это жалованье, и уж забочусь я о
здоровье губернатора пуще, нежели о своем собственном: я наблюдаю за
губернатором денно и нощно, изучаю его сложение, дабы суметь излечить его,
когда он заболеет, главная же моя обязанность заключается в том, что я
присутствую при его обедах и ужинах, позволяю ему есть только то, что найду
возможным, и отвергаю то, что, по моему разумению, может причинить ему вред
и испортить желудок. Так, я велел убрать со стола блюдо с фруктами, ибо во
фруктах содержится слишком много влаги, и еще одно блюдо я также велел
убрать, оттого что оно чересчур горячительно и приправлено всякого рода
пряностями, возбуждающими жажду, между тем кто много пьет, тот уничтожает в
себе и истощает запас первоосновной влаги, а от нее-то и зависит наша
жизнеспособность.
- Стало быть, вон то блюдо с жареными куропатками, на вид отменно
вкусное, уж верно, не причинит мне никакого вреда.
Но доктор на это сказал:
- Пока я жив, сеньор губернатор к нему не притронется.
- Это почему же? - спросил Санчо.
Доктор ему ответил:
- Потому что учитель наш Гиппократ, светоч и путеводная звезда всей
медицины, в одном из своих афоризмов говорит: Omnis saturatio mala perdicis
autem pessima. Это значит: "Вское объядение вредно, объядение же куропатками
паче других" {1}.
- Ну, коли так, - рассудил Санчо, - выберите мне, сеньор доктор, изо
всех кушаний, какие есть на столе, самое полезное и наименее вредное, не
колотите по нему палочкой и дайте мне его спокойно съесть, потому, клянусь
жизнью губернатора, дай бог мне пожить подольше, я умираю с голоду, и что бы
вы там ни говорили, сеньор доктор, и хотите вы этого или не хотите, но,
отнимая у меня пищу, вы не только не продлите, а скорей укоротите мой век.
- Ваша правда, сеньор губернатор, - заметил доктор, - а потому я
полагаю, что вам не должно кушать вон того рагу из кроликов, ибо оно плохо
переваривается. Вот этой телятины, если б только это была не жареная
телятина и притом без подливки, вам еще можно было бы отведать, но в таком
виде - не советую.
Санчо же сказал:
- А вот там, подальше, стоит большое блюдо, и от него пар валит, - мне
сдается, что это олья подряда, а в олью подриду кладут много разных вещей, и
я, верно уж, найду себе там что-нибудь вкусное и полезное.
- Absit! {2} - воскликнул доктор. - Гоните прочь от себя столь опасные
мысли: нет на свете более вредной пищи, чем олья подрида. Пусть ее подают у
каноников, у ректоров учебных заведений или же на деревенской свадьбе, но ей
не место на обеденном столе губернатора, где все должно быть верхом
совершенства и изысканности, не место потому, что простым снадобьям всюду и
везде отдают предпочтение перед составными: в простом снадобье ошибиться
нельзя, а в составном можно, ибо ничего не стоит перепутать количество
веществ, входящих в его состав. Возвращаясь же к тому, что может сейчас
кушать сеньор губернатор, если желает сохранить и укрепить свое здоровье, я
скажу: сотню вафель и несколько тоненьких ломтиков айвы, - это укрепляет
желудок и способствует пищеварению.
Послушав такие речи, Санчо откинулся на спинку кресла, посмотрел на
доктора в упор и строгим тоном спросил, как его зовут и где он обучался.
Доктор же ему на это ответил так:
- Меня, сеньор губернатор, зовут доктор Педро Нестерпимо де Наука, я
уроженец местечка Тиртеафуэра {3}, что между Каракуэлем и Альмодоваром дель
Кампо, только чуть поправей, получил же я степень доктора в университете
Осунском.
Тут Санчо, пылая гневом, вскричал:
- Ну вот что, сеньор доктор Педро Нестерпимо де Докука, уроженец
местечка Тиртеафуэра или же Учертанарогера, которое останется вправо, если
ехать из Каракуэля в Альмодовар дель Кампо, и получивший степень в Осуне:
убирайтесь отсюда вон, а не то, ручаюсь головой, я возьму дубину и, начавши
с вас, выгоню с острова всех лекарей, какие только здесь есть, по крайней
мере всех тех, которых я признаю за неучей, докторов же умных, толковых и
просвещенных я буду беречь, как зеницу ока, и чтить, как святыню. Еще раз
повторяю: прочь с глаз моих, Педро Нестерпимо, а не то я схвачу вот это
самое кресло, на котором сижу, сломаю его об вашу голову и буду оправдан по
суду: я скажу, что убить плохого лекаря, врага моего государства, - это дело
богоугодное. А теперь накормите меня или же отберите губернаторство, потому
должность, которая не может прокормить того, кто ее занимает, не стоит и
двух бобов.
Видя, что губернатор так расходился, доктор оторопел и порешил бежать
хотя бы и к черту на рога, но в эту минуту на улице загудел почтовый рожок,
дворецкий выглянул в окно, а затем, приблизившись к Санчо, объявил:
- Прибыл гонец от сеньора герцога и, как видно, с важной депешей.
Вошел гонец, потный, встревоженный, и, достав из-за пазухи пакет,
вручил его губернатору, Санчо, в свою очередь, тотчаспередалего
герцогскому домоправителю и велел прочитать адрес; адрес же был таков: "Дону
Санчо Пансе, губернатору острова Баратарии, в собственные руки или же в руки
его секретаря". Тут Санчо спросил:
- А кто будет мой секретарь?
На это ему один из присутствовавших ответил:
- Я, сеньор: я умею читать и писать, и притом я бискаец.
- Добавление существенное, - заметил Санчо, - коли так, то вы можете
быть секретарем у самого императора. Распечатайте пакет и поглядите, что там
написано.
Новоиспеченный секретарь повиновался и, прочитав послание, объявил, что
это дело секретное. Санчо велел очистить залу, попросив остаться лишь
герцогского домоправителя и дворецкого, прочие же, в том числе доктор,
удалились, и тогда секретарь огласил письмо следующего содержания:
"Мне стало известно, сеньор дон Санчо Панса, что враги мои и Ваши
намерены подвергнуть Ваш остров стремительной ночной атаке, когда именно -
не знаю, Вам же надлежит бодрствовать и быть на страже, дабы Вас не застали
врасплох. Еще я узнал через моих надежныхлазутчиков,чточетыре
злоумышленника, переодевшись, пробрались на Ваш остров с намерением лишить
Вас жизни, ибо мудрость Ваша их пугает. Будьте начеку, подвергайте осмотру
посетителей Ваших и отказывайтесь от всех кушаний, которые Вам будут
предложены если Вы будете находиться в опасности, я окажу Вам поддержку, Вы
же действуйте, как Вам подскажет Ваше благоразумие. Писано в нашем замке,
августа шестнадцатого дня, в четыре часа утра.
Ваш друг герцог".
Письмо огорошило Санчо, окружающие также, казалось, были изумлены;
обратясь же к домоправителю, Санчо сказал:
- Прежде всего нам надлежит, и притом немедленно, упрятать в тюрьму
доктора Нестерпимо, потому если кто и собирается меня убить, так это он, и к
тому же смертью медленной и наихудшей, сиречь голодной смертью.
- Полагаю, однако ж, - заметил дворецкий, - что вашей милости не должно
притрагиваться ни к одному из кушаний, которые стоят на столе: их готовили
монахини, а ведь недаром говорится, что за крестом стоит сам дьявол.
- Согласен, - молвил Санчо, - но все-таки дайте мне пока что краюху
хлеба и несколько фунтов винограду: в этом отравы быть не может. В самом
деле, не могу же я ничего не есть, тем более мы должны быть готовы к
предстоящим боям - значит, нам надобно подкрепиться: ведь желудок питает
отвагу, а не отвага желудок. Вы же, секретарь, ответьте сеньору герцогу и
напишите, что все, что он приказал, будет исполнено именно так, как он
приказал, без малейшего упущения. Передайте также сеньоре герцогине, что я
целую ей ручки и прошу не забыть послать нарочного к моей жене Тересе Панса
с письмом и узелком от меня: этим она окажет мне большую услугу, а уж я ее
потом отблагодарю, чем только смогу. Заодно, чтобы мой господин Дон Кихот
Ламанчский не подумал, что я человек неблагодарный, можете вставить, что я
целую ему руки, а к этому вы, как добрый секретарь и добрый бискаец, можете
прибавить от себя все, что вам вздумается и заблагорассудится. Ну, а теперь
пусть уберут со стола и принесут мне чего-нибудь другого, а уж я справлюсь
со всеми лазутчиками, убийцами и волшебниками, какие только нападут на меня
и на мой остров.
В это время появился слуга и сказал:
- Тут пришел к вам один проситель, из крестьян, и хочет поговорить с
вашей милостью по очень важному будто бы делу.
- Удивительный народ эти просители, - сказал Санчо. - Неужели они так
глупы и не понимают, что в это время никто по делу не приходит? Или они
воображают, что мы, правители и судьи, не живые люди и что у нас нет
определенных часов для удовлетворения естественных наших потребностей, и
желают, чтоб мы были каменные? Клянусь богом и честью своей, что если я и
впредь буду губернатором (в чем я, однако ж, начинаю сомневаться), то
непременно подтяну моих просителей. А уж на сей раз впусти этого человека,
только прежде удостоверься, что это не лазутчик и не убийца.
- Нет, сеньор, - возразил слуга, - по-моему, у него душа нараспашку;
сколько я понимаю, он сущий теленок.
- Бояться нечего, - заметил домоправитель, - нас здесь много.
- А нельзя ли мне, дворецкий, - спросил Санчо, - раз доктора Педро
Нестерпимо здесь нет, съесть чего-нибудь поплотнее и посущественнее, скажем,
кусок хлеба с луком?
- Вечером, за ужином, вы наверстаете упущенное за обедом, и ваше
превосходительство почтет себя вознагражденным и удовлетворенным, - отвечал
дворецкий.
- Дай бог, - сказал Санчо.
- В это время вошел весьма благообразный крестьянин: за тысячу миль
было видно, что это добрый малый и добрая душа. Прежде всего он осведомился:
- Кто здесь сеньор губернатор?
- Кто же еще, как не тот, кто восседает в кресле? - сказал секретарь.
- Я припадаю к его стопам, - объявил крестьянин.
Опустившись на колени, он попросил губернатора пожаловать ему ручку.
Санчо руки не дал, а велел встать и сказать, чего ему надобно. Крестьянин
повиновался и начал так:
- Сеньор! Я крестьянин, уроженец Мигельтурры: это в двух милях от
Сьюдад Реаля.
- Ну, еще один Учертанарогера! - воскликнул Санчо. - Говори, братец, я
только хотел сказать, что Мигельтурру я очень хорошо знаю: ведь это не так
далеко от моего села.
- Дело состоит вот в чем, сеньор, - продолжал крестьянин. - По милости
божией, я с благословения и соизволения святой римской католической церкви
состою в браке. У меня два сына-студента: меньшой учится на бакалавра, а
старший - на лиценциата. Я вдовец, потому как жена моя умерла, а вернее, ее
уморил негодный лекарь: когда она была беременна, он дал ей слабительного, а
если бы господу было угодно, чтобы она разрешилась от бремени благополучно и
родила еще одного сына, то я стал бы учить его на доктора, чтоб он не
завидовал братьям бакалавру и лиценциату.
- Выходит так, - заметил Санчо, - что если б твоя жена не умерла, то
есть если б ее не уморили, ты не был бы теперь вдовцом.
- Нет, сеньор, ни в коем разе, - подтвердил крестьянин.
- Уже хорошо! - воскликнул Санчо. - Дальше, братец: ведь сейчас время
спать, а не делами заниматься.
- Ну так вот, - продолжал крестьянин, - мой сын, который учится на
бакалавра, полюбил одну девицу из нашего села по имени Клара Перлалйтико,
дочку богатея Андреса Перлалйтико, и это не фамилия их, не наследственное
наименование, а прозвище, потому все в их роду были паралитики, а чтоб им не
так обидно было, их стали звать не Паралитико, а Перлалитико, да, по правде
сказать, девушка-то эта и впрямь сущий перл, и ежели поглядеть на нее с
правого боку - полевой цветок, да и только. Вот слева она не так хороша
собой, потому у нее одного глаза нет: вытек, когда она оспой болела, и хоть
рытвин у нее на лице много, и притом глубоких, однако ж вздыхатели ее
уверяют, что это не рытвины, а могилы, в которых погребены души ее
поклонников. Она такая чистюля, что носик ее из боязни запачкать подбородок
прямо, как говорится, на небо смотрит, словно хочет убежать от ротика, и
все-таки она очень даже миловидна, потому ротик у нее преогромный, и если б
не отсутствие не то десяти, не то двадцати передних и коренных зубов, то она
была бы из красавиц красавица. О губках я уж и не говорю: они у нее такие
тонкие и такие изящные, что если попробовать растянуть их, то получится
целый моток, но только цвета они не такого как у всех людей: они у нее
иссиня-зеленовато-лиловые, - просто чудеса. Вы уж простите меня, сеньор
губернатор, что я так подробно живописую наружность девушки, коей рано или
поздно суждено стать моей невесткой: я ее люблю, и она мне нравится.
- Живописуй, сколько душе угодно, - сказал Санчо, - я сам охотник до
живописи, и если б только я сейчас пообедал, то портрет девушки, который ты
нарисовал, был бы для меня наилучшим сладким блюдом.
- Это еще что, - подхватил крестьянин, - самое сладенькое-то у меня к
концу припасено. Так вот, сеньор, если б я мог изобразить статность ее и
стройность, вы дались бы диву, но это невозможно, оттого что она вся
сгорблена и согнута, а колени ее упираются в подбородок, и, однако же,
всякий, глядя на нее, скажет, что если б только она могла выпрямиться, то
достала бы головою до потолка. И она рада быотдатьрукумоему
сыну-бакалавру, да не может, потому она сухорукая. Зато ногти у нее длинные
и желобчатые, а такие ногти бывают у людей добродушных и ладно скроенных.
- Добро, - молвил Санчо, - но только прими в соображение, братец, что
ты ее уже описал с ног до головы. Чего тебе еще надобно? Приступай прямо к
делу, без обиняков и околичностей, без недомолвок и прикрас.
- Я прошу вашу милость вот о каком одолжении, - объявил крестьянин, -
напишите, пожалуйста, письмо моему будущему свату и упросите его дать
согласие на этот брак, - ведь мы и по части даров Фортуны, и по части даров
природы ему не уступим: по правде сказать, сеньор губернатор, сын-то ведь у
меня бесноватый, не проходит дня, чтобы злые духи раза три-четыре его не
терзали, да еще угораздило его как-то свалиться в огонь, и с той поры все
лицо у него сморщилось, как пергамент, а глаза маленько слезятся и гноятся.
Впрочем, нрав у него ангельский, и не имей он привычки бить себя и лупить
кулаками, он был бы просто святой.
- Больше тебе ничего не надобно, человече? - спросил Санчо.
- Надо бы, - ответил крестьянин, - только боюсь сказать, ну да ладно,
была не была, скажу, чтобы ничего не оставалось на сердце. Вот что, сеньор:
я хочу попросить вашу милость пожаловать моему сыну-бакалавру триста, а еще
лучше - шестьсот дукатов на приданое, то есть, я хотел сказать, на
обзаведение собственным хозяйством: ведь молодоженам лучше жить своим домком
и от родительской прихоти не зависеть.
- Гляди, не надобно ли тебе еще чего, - сказал Санчо, - не стесняйся и
не стыдись.
- Право, я все сказал, - объявил крестьянин.
Только успел он это вымолвить, как губернатор вскочил, схватил кресло,
на котором сидел, и возопил:
- Ах ты, такой-сякой, нахал, невежа, деревенщина! Прочь с глаз моих,
чтоб духу твоего здесь не было, не то я проломлю и размозжу тебе голову вот
этим самым креслом. Ах, сукин сын, негодяй, чертов живописец, нашел время
просить у меня шестьсот дукатов! Да где я их тебе возьму, грязный мужик? И
почему это я обязан тебе их дарить, даже если б они у меня и были, олух ты
этакий, хоть и пролаза? И что мне за дело до Мигельтурры и до всего рода
Перлалитико? Убирайся вон, говорят тебе, иначе, клянусь жизнью сеньора
герцога, я приведу угрозу в исполнение! Да и непохоже, чтоб ты был из
Мигельтурры, ты просто какой-нибудь прощелыга, которого подослали ко мне
черти, дабы ввести во грех. Сам посуди, разбойник: ведь я всего только
полтора суток, как губернатор, а ты хочешь, чтоб у меня было шестьсот
дукатов?
Дворецкий подал знак крестьянину удалиться, и тот, понурив голову и с
видом испуганным, как если бы он точно боялся гнева губернатора, вышел из
залы: плут отлично справился со своею ролью.
Но оставим разгневанного Санчо, пожелаем, чтобы на его острове была
тишь, гладь да божья благодать, и обратимся к Дон Кихоту, с коим мы
расстались в ту самую минуту, когда ему перевязывали на лице раны,
нанесенные котами, от каковых ран он оправился лишь спустя неделю, а на
неделе с ним случилось приключение, о котором Сид Ахмет обещает рассказать с
тою обстоятельностью и правдивостью, с какою он рассказывает обо всех, даже
самых незначительных, происшествиях, имеющих касательство к этой истории.
1 В афоризме Гиппократа на самом деле речь идет не о куропатках, а о
хлебе.
2 Убрать! (лат.)
3 Тиртеафуэра - селение в Толедской провинции. Само слово "Тиртеафуэра"
(точнее: tiratefuera) - буквально означает: "пошел вон".
ГЛАВА XLVIII
О том, что произошло между Дон Кихотом и дуэньей герцогини доньей
Родригес, равно как и о других событиях, достойных записи и увековечения
В глубоком унынии и печали влачил свои дни тяжко раненный Дон Кихот:
лицо у него было перевязано и отмечено, но не рукою бога, а когтями кота, -
словом, его постигло одно из тех несчастий, коими полна жизнь странствующего
рыцаря. Шесть дней не выходил он на люди, и вот однажды ночью, когда он
бодрствовал и лежал с закрытыми глазами, помышляя о своих злоключениях и о
навязчивости Альтисидоры, ему послышалось, что кто-то отмыкает ключом дверь
в его покой, и он тотчас же вообразил, что это влюбленная девица явилась его
искушать, дабы он в конце концов нарушил верность своей госпоже Дульсинее
Тобосской.
- Нет! - поверив своей выдумке, сказал он себе, однако ж так громко,
что его могли услышать. - Не родилась еще на свет такая красавица, ради
которой я перестал бы обожать ту, чей образ запечатлен и начертан во глубине
моего сердца и в тайниках души моей, хотя бы ты, моя владычица, оказалась
превращенною в сельчанку, пропахшую луком, или же в нимфу золотистого Тахо,
расшивающую ткани из золотых и шелковых нитей, и куда бы тебя ни заточили
Мерлин или же Монтесинос, ты повсюду моя, а я повсюду был и буду твоим.
Не успел он окончить свои речи, как дверь отворилась. Он завернулся с
головой в желтое атласное одеяло и стал во весь рост на кровати; на голове у
него была скуфейка, на лице и усах повязки: на лице - из-за царапин, а на
усах - для того, чтобы они не опускались и не отвисали; и в этом своем
наряде он походил на самое странное привидение, какое только можно себе
представить. Он впился глазами в дверь, но вместо изнывающей и уже не
властной над собой Альтисидоры к нему вошла почтеннейшая дуэнья в белом
подрубленном вдовьем покрывале, столь длинном, что оно охватывалои
окутывало ее с головы до ног. В левой руке она держала зажженный огарок
свечи, а правою защищала от света глаза, скрывавшиеся за огромными очками.
Шла она медленно и ступала легко.
Дон Кихот глянул на нее сверху вниз и, рассмотрев ее убранство и
уверившись в ее молчаливости, подумал, что это ведьма или же колдунья
явилась к нему в таком одеянии, дабы учинить над ним какое-либо злое дело, и
начал часто-часто креститься. Призрак между тем приближался; достигнув же
середины комнаты, он поднял глаза и увидел, что Дон Кихот торопливо
крестится, и если Дон Кихот оробел при виде этой фигуры, то еще больше
напугалась незнакомка при виде Дон Кихота; едва ее взоры обратились на него,
такого длинного и такого изжелта-бледного, в одеяле и в повязках, явно его
уродовавших, как она тотчас же воскликнула:
- Боже мой! Что это?
Выронив от волнения свечу и оставшись впотьмах, она направилась к
выходу, но со страху запуталась в собственных юбках и шлепнулась на пол. Тут
Дон Кихот, объятый ужасом, обратился к ней:
- Заклинаю тебя, призрак, или кто бы ты ни был: скажи мне, кто ты, и
скажи, чего ты от меня хочешь. Если ты неприкаянная душа, то не таись от
меня, и я сделаю для тебя все, что могу, ибо я правоверный христианин и
склонен всем и каждому делать добро: ведь для этого-то я и вступил в орден
странствующего рыцарства, коего цель - всем благотворить - распространяется
и на души, томящиеся в чистилище.
Ошеломленная дуэнья, услыхав, что ее заклинают, смекнула, что Дон Кихот
напуган не меньше ее, и заговорила голосом тихим и унылым:
- Сеньор Дон Кихот (если только вы и есть Дон Кихот)! Я не призрак, не
видение и не душа из чистилища, как ваша милость, верно, полагает, я дуэнья
донья Родригес, приближенная сеньоры герцогини, и пришла я к вашей милости
по такому важному делу, в котором только вы, ваша милость, и можете мне
помочь.
- Скажите, сеньора донья Родригес, - снова заговорил Дон Кихот, - уж не
явились ли вы сюда как сводня? В таком случае знайте, что вы уйдете ни с
чем, а причиною тому - несравненная красота моей владычицы Дульсинеи
Тобосской. Одним словом, сеньора донья Родригес, если вы обещаете избавить и
уволить меня от каких бы то ни было сердечных дел, то можете зажечь свечу и
подойти ближе, и мы с вами побеседуем, о чем вам надобно и о чем вам угодно,
но только, повторяю, без всяких прельстительных жеманств.
- Чтобы я стала вмешиваться в чьи-то сердечные дела, государь мой? -
воскликнула дуэнья. - Плохо же вы меня знаете, ваша милость. Я еще не в
столь преклонных летах, чтобы такими пустяками заниматься: слава богу, душа
моя и не думает расставаться с телом, и все коренные и передние зубы у меня
целехоньки, за исключением двух-трех, которые я застудила, - ведь у нас тут
в Арагоне простудиться ничего не стоит. Обождите немного, ваша милость: я
только зажгу свечу, мигом возвращусь и расскажу вам о своих огорчениях, - уж
вы-то всякому горю сумеете помочь.
Не дожидаясь ответа, она вышла из комнаты, Дон Кихот же, успокоенный и
задумчивый, остался ждать ее, однако у него тотчас замелькало множество
догадок по поводу этого нового приключения; самая мысль - подвергнуть
испытанию верность, в которой он клялся своей госпоже, казалась ему
кощунственной, и он стал рассуждать сам с собой:
"А что, если хитрый на выдумки дьявол, отчаявшись ввести меня во
искушение с помощью императриц, королев, герцогинь, маркиз и графинь, ныне
задумал меня совратить с помощью этой дуэньи? Я слыхал много раз и от многих
умных людей, что дьявол, где только может, вместо красотки подсовывает
дурнушку. А что, если благоприятный случай, уединение и тишина пробудят
спящие желания, и я, уже на закате дней, упаду на том самом месте, где до
сих пор ни разу не спотыкался? В подобных обстоятельствах лучше бежать, чем
ожидать боя. Но нет, видно, я не в своем уме, коли думаю и говорю о таком
вздоре: очкастой дуэнье в длинном покрывале не породить и не пробудить
нечистого желания в сердце величайшего развратника, какой только есть в
мире. Да разве бывают на свете соблазнительные дуэньи? Да разве во всей
вселенной есть хоть одна не назойливая, не брюзгливая и не жеманная дуэнья?
Ну так прочь же от меня, племя дуэний, никому никакой радостине
доставляющее! О, как права была та сеньора, о которой рассказывают, что она
в углу своей диванной комнаты посадила двух изваянных дуэний в очках и с
пяльцами, как если бы они занимались рукоделием, и это сообщало всей комнате
вид не менее чинный, нежели присутствие настоящих дуэний!"
Сказавши это, Дон Кихот спрыгнул с кровати и хотел было замкнуть дверь
и не впустить сеньору Родригес, но, когда он приблизился к двери, сеньора
Родригес уже входила, держа в руке зажженную свечу из белого воска, и,
увидев, на сей раз уже прямо перед собой, Дон Кихота, перевязанного,
закутанного в одеяло, в какой-то не то скуфейке, не то ермолке на голове,
она опять испугалась и, отступив шага на два, спросила:
- Я могу считать себя в безопасности, сеньор рыцарь? По-моему, с вашей
стороны не очень прилично, что вы встали с постели.
- Об этом же самом мне вас надлежит спросить, сеньора, - объявил Дон
Кихот. - Так вот я и спрашиваю: огражден ли я от нападения и насилия?
- Кто же и от кого должен вас ограждать, сеньор рыцарь? - спросила
дуэнья.
- Оградить меня должны вы и от вас же самой, - отвечал Дон Кихот. -
Ведь и я не из мрамора и вы не из меди, и сейчас не десять часов утра, а
полночь, даже, может быть, еще позднее, находимся же мы в более уединенном и
укромном месте, нежели та пещера, где вероломный и дерзновенный Эней овладел
прекрасною и мягкосердечною Дидоной. Впрочем, дайте мне вашу руку, сеньора,
- наилучшим ограждением послужат нам мои целомудрие и скромность, равно как
и ваше почтеннейшее вдовье покрывало.
Сказавши это, он поцеловал себе правую руку {1}, а затем взял руку
доньи Родригес, которую та протянула ему с такими же точно церемониями.
В этом месте Сид Ахмет делает отступление и клянется Магометом, что с
удовольствием отдал бы лучшую из двух своих альмалаф за то,чтобы
посмотреть, как эта парочка, взявшись и держась за руки, направлялась от
двери к кровати.
Наконец Дон Кихот улегся в постель, а донья Родригес, не снимая очков и
по-прежнему держа в руке свечу, села в кресло на некотором расстоянии от
кровати. Дон Кихот свернулся клубком и натянул одеяло до подбородка; когда
же оба они устроились поудобнее, первым нарушил молчание Дон Кихот.
- Теперь, сеньора донья Родригес, - сказал он, - вы можете излить и
выговорить все, что накопилось в истерзанном вашем сердце и наболевшей
груди: я буду слушать вас ушами целомудрия и окажу вам помощь делами
милосердия.
- Я так и знала, - молвила дуэнья, - от благородного и приветливого
вашего облика невозможно было ожидать менее христианского ответа. Так вот в
чем состоит дело, сеньор Дон Кихот. Хотя сейчас я сижу перед вашей милостью
в этом кресле и нахожусь в королевстве Арагонском, и на мне одеяние всеми
презираемой и унижаемой дуэньи, однако ж родом я из Астурии Овьедской и
притом происхожу из такой семьи, которая состоит в родстве с лучшими домами
той провинции, но горестный мой удел и беспечность родителеймоих,
совершенно неожиданно, неизвестно как и почему обедневших, привели меня в
столицу, в Мадрид, и там мои родители с моего согласия и во избежание горших
бед отдали меня в швеи к одной знатной сеньоре, и надобно вам знать, ваша
милость, что по части ажурной строчки и белошвейной работы никто меня еще не
превзошел. Итак, родители отдали меня в услужение и вернулись обратно, а
через несколько лет скончались и, уж верно, теперь на небе, потому что это
были добрые и правоверные христиане. Осталась я сиротою, все мое достояние
заключалось в скудном жалованье да в тех ничтожных подачках, которые в
богатых домах обыкновенно получают служанки, и в это самое время, без
всякого с моей стороны повода, меня полюбил наш выездной лакей, мужчина уже
в летах, представительный, с густой бородою, а уж какой воспитанный - ну
прямо король: это потому, что он горец {2}. Сколько ни старались мы утаить
наши встречи, однако госпожа моя о том проведала и во избежание сплетен и
пересудов нас поженила с благословения и соизволения святой нашей матери
римско-католической церкви, от какового брака родилась у нас дочь, и вот
из-за нее-то я и лишилась самого дорогого, что было у меня в жизни, и не
потому, чтобы я умерла от родов, - нет, роды у меня были правильные и
наступили вовремя, а потому, что вскоре после этого умер от испуга мой муж;
если б я не торопилась, я бы вам и про это рассказала, и вы, уж верно,
дались бы диву.
Тут она горько заплакала и сказала:
- Простите, сеньор Дон Кихот, что я с собой не совладала: всякий раз,
как я вспоминаю о незадачливом моем муженьке, я не могу удержаться от слез.
Боже ты мой, с каким, бывало, важным видом возил он госпожу на крупе
могучего мула, черного как уголь! Тогда ведь не было ни карет, ни носилок,
как нынче, - дамы ездили верхом на мулах: впереди выездной лакей, а сзади
госпожа. Нет, я непременно должна вам про это рассказать, дабывы
удостоверились в благовоспитанности и ретивости милого моего мужа. Как-то
раз стал он сворачивать на улицу святого Иакова в Мадриде, довольно-таки
узкую улицу, а навстречу ему алькальд с двумя альгуасилами впереди, и как
скоро добрый мой супруг его увидел, то, вознамерившись проводить его,
поворотил мула. Госпожа, сидевшая на крупе, вполголоса его спрашивает: "Что
ты делаешь, бестолковый? Разве ты не знаешь, что мне не туда?" Алькальд из
учтивости натянул поводья и сказал: "Поезжай, братец, своей дорогой, это мне
приличествует сопровождать сеньору донью Касильду" (так звали нашу госпожу).
Однако супруг мой с обнаженною головою продолжал настаивать на том, чтобы
проводить алькальда, тогда госпожа в запальчивости и раздражении вынула из
футлярчика толстую булавку, прямо, можно сказать, настоящее шило, и всадила
ее в спину моему мужу; тот вскрикнул, сразу весь скорчился и, увлекая за
собой госпожу, грянулся оземь. Два лакея бросились поднимать ее, а также
алькальд и альгуасилы. Гуадалахарские ворота переполошились, то есть,
разумею, не самые ворота, а всякий праздношатающийся люд, который там
толчется. Госпожа пошла домой пешком, а мой муж побежал к цирюльнику и
сказал, что ему проткнули насквозь все внутренности. Слава об учтивости
моего супруга так быстро распространилась, что на улицах за ним стали бегать
мальчишки, и вот поэтому, а еще потому, что он был чуть-чуть близорук,
госпожа его и рассчитала, и я убеждена, что умер он с горя. Осталась я
беспомощною вдовою с дочкой на руках, а краса моей дочери все прибывала,
будто морская пена. В конце концов, как обо мне шла молва, что я великая
рукодельница, то сеньора герцогиня, которая тогда только что вышла замуж за
сеньора герцога, порешила взять меня с собой в королевство Арагонское, а
также и мою дочь, и вот здесь-то, долго ли, коротко ли, дочка моя и
подросла, и что же это, я вам скажу, за прелесть: поет, как жаворонок, в
танце - огонь, пляшет до упаду, читает и пишет, как школьный учитель, а
считает, как купец. О чистоплотности ее я уж и не говорю: проточная вода - и
та не чище ее. И будет ей сейчас, если память мне не изменяет, шестнадцать
лет пять месяцев и три дня, - может, я только днем ошиблась. Коротко говоря,
девочку мою полюбил сын богатого крестьянина, который живет не так далеко
отсюда, в одной из деревень, принадлежащих сеньору герцогу. Уж и не знаю,
как это у них началось, только стали они миловаться, и он сказал моей дочке,
что он на ней женится, а сам обманул ее и не думает исполнять свое обещание.
И сеньор герцог об этом знает, потому что я сколько раз ему жаловалась и
просила его приказать этому сельчанину жениться на моей дочери, но герцог в
одно ухо впускает, в другое выпускает. А все дело в том, что отец обманщика
очень богат, дает герцогу денег взаймы, помогает ему кое-когда обделывать
делишки, и герцог боится расстроить его и рассердить. Вот я и прошу вас,
государь мой, возьмите на себя труд, восстановите справедливость - то ли
уговорами, то ли силой оружия: ведь все про вас знают, что вы родились на
свет, дабы искоренять неправду, выпрямлять кривду и защищать обойденных. И
примите в рассуждение, ваша милость, сиротство моей дочери; ее прелесть и
юность, а равно и все ее совершенства, которые я вам только что описала, -
клянусь богом и совестью, ни одна из горничных девушек моей госпожи в
подметки ей не годится, даже та, которую зовут Альтисидорой: ее все здесь
почитают за самую разбитную и пригожую, но и ей мою дочку не перещеголять.
Да будет вам известно, государь мой, что не все то золото, что блестит: ведь
эта самая Альтисидора берет не столько красотой, сколько самоуверенностью, и
развязности в ней куда больше, чем скромности, и притом она не совсем
здорова: у нее так плохо пахнет изо рта, что с ней рядом стоять нельзя. Да
взять хоть самое сеньору герцогиню... Нет уж, я лучше помолчу, а то ведь и у
стен бывают уши.
- А что такое у сеньоры герцогини, скажите ради бога, сеньора донья
Родригес? - спросил Дон Кихот.
- Вы так убедительно меня просите, что я не могу не ответить вам с
полною откровенностью, - молвила дуэнья. - Вы знаете, сеньор Дон Кихот, как
красива сеньора герцогиня: кожа у нее напоминает отполированный, гладкий
клинок, щеки - кровь с молоком, очи как звезды небесные, и ходит-то она - не
ходит, а словно летает; можно подумать, что она так и пышет здоровьем, на
самом же деле, ваша милость, этим она обязана прежде всего господу богу, а
затем двум фонтанелям {3}, которые устроены у нее на ногах, и через которые
вытекают все те дурные соки, коими, как уверяют лекари, сеньора герцогиня
полна.
- Пресвятая дева! - воскликнул Дон Кихот. - Неужели у сеньоры герцогини
существуют подобные сточные желоба? Я бы не поверил даже, если б мне это
сказали босые братья, но коль скоро это утверждает сеньора донья Родригес,
значит, так оно и есть. Впрочем, фонтанели на таких ножках, уж верно,
источают не дурные соки, но текучую амбру. Право, я прихожу к мысли, что
фонтанели - вещь чрезвычайно полезная для здоровья.
Только успел Дон Кихот это вымолвить, как вдруг дверь в комнату с
великим шумом распахнулась, донья Родригес от неожиданности выронила свечу,
и в комнате стало темно, как говорится - хоть глаз выколи. Вслед за тем
несчастная дуэнья почувствовала, как чьи-то руки схватили ее за горло, да с
такой силой, что она не успела проронить ни звука, а кто-то другой с великим
проворством, не говоря худого слова, поднял ей юбки и чем-то, по-видимому,
туфлей, так ее отшлепал, что вчуже брала жалость; испытывал к ней жалость и
Дон Кихот, однако он даже не пошевелился: он не мог понять, что это такое, и
лежал тихо и смирно, боясь, как бы и ему не получить свою порцию. И опасения
его были не напрасны, ибо безмолвные палачи, задавши трепку дуэнье (а дуэнья
пикнуть не смела), направились к Дон Кихоту и, сдернув с него простыню и
одеяло, принялись щипать его, да так часто и так больно, что ему пришлось
пустить в ход кулаки, и все это происходило в совершенной тишине. Битва
длилась около получаса; засим привидения скрылись, донья Родригес оправила
юбки и, оплакивая свое злоключение, вышла из комнаты, не сказав Дон Кихоту
ни слова, Дон Кихот же, измученный и исщипанный, растерзанный и озадаченный,
остался один, и тут мы его покинем, как он ни жаждет узнать, кто же этот
злой чародей, который так его отделал. Об этом будет сказано в свое время, а
теперь обратимся к Санчо Пансе, как того требует порядок истории.
1 ...поцеловал себе правую руку... - в знак верности данному слову.
2 ...потому, что он горец. - Жители северных горных районов Испании
гордились тем, что они первые положили начало реконкисте (отвоеванию
территорий, захваченных у них арабами в VIII в.), и считали себя поэтому
знатными людьми.
3 Фонтанели - искусственные раны на ногах, с помощью которых во времена
Сервантеса врачевали больных, чтобы дать выход "дурным сокам" из тела.
ГЛАВА XLIX
О том, что случилось с Санчо Пансою, пока он дозором обходил остров
Мы оставили великого губернатора в ту самую минуту, когда он сердился и
досадовал на крестьянина, живописца и плута, подученного домоправителем,
которого, в свою очередь, подучил герцог, и насмехавшегося над Санчо; однако
Санчо хоть и был простоват, неотесан и толст, а все же спуску не давал
никому, и как скоро тайное совещание по поводу письма герцога окончилось и
доктор Педро Нестерпимовозвратилсявзалу,Санчообъявилвсем
присутствовавшим:
- Теперь я вполне уразумел, что судьи и губернаторы должны быть сделаны
из меди, иначе назойливые посетители прямо доймут; они требуют, чтобы их
выслушивали и разбирали их тяжбы в любой час и во всякое время, они только о
своих делах и думают, а там хоть трава не расти, и если несчастный судья не
выслушает их и не разберет их тяжбы, потому ли, что не в состоянии это
сделать, потому ли, что они явились в неприсутственные часы, они прямо так,
с маху, начинают его ругать, сплетничают про него, перемывают ему все
косточки и родню-то его в покое не оставят. Глупый проситель, бестолковый
проситель! Не торопись, дождись удобного времени и благоприятного случая,
тогда и выкладывай, что у тебя за дело, не приходи ни в час обеда, ни в часы
сна. Ведь судьи - живые люди и должны отдавать естеству естественный долг, -
ко мне, впрочем, это не относится, я своего естества не питаю по милости
здесь присутствующего сеньора доктора Педро Нестерпимо Учертанарогеры: он
морит меня голодом и уверяет, что смерть и есть жизнь, дай бог ему самому
такой жизни, равно как и всей его братии, - я говорю о дурных лекарях, а
хорошие заслуживают пальм и лавров.
Все, кто знал Санчо Пансу, дивились его изысканной манере выражаться,
не могли понять, откуда это у него, и находили единственное объяснение в
том, что высокие посты и должности либо оттачивают ум человеческий, либо
притупляют его. В конце концов доктор Педро Нестерпимоизселения
Тиртеафуэра, или же Учертанарогера, сказал, что вечером он непременно
позволит губернатору поужинать, хотя бы и в нарушение всех предписаний
Гиппократовых. Губернатор этим удовлетворился и с великим нетерпением стал
ждать, когда наступит вечер и час ужина, и хотя у него было такое чувство,
словно время остановилось и с места не двигается, однако долгожданный миг
все же настал, и ему подали на ужин тушеную говядину с луком и вареные ножки
теленка уже не первой молодости. Санчо отдал всему этому более обильную
дань, чем если бы его потчевали миланскими тетерками, римскими фазанами,
соррентской телятиной, моронскими куропатками или же лавахосскими гусями, и
за ужином он обратился к доктору с такими словами:
- Послушайте, сеньор доктор! Впредь не должно стараться угощать меня
тонкими блюдами и изысканными кушаньями, - это только расстроит мой желудок:
ведь он привык к козлятине, к говядине, к свинине, к ветчине, к репе и к
луку, и ежели вы станете пичкать его всякими придворными блюдами, то они ему
не понравятся, а от иных его тошнить будет. Принес бы мне лучше дворецкий
так называемой ольи подриды, то есть упрелых овощей, и чем больше в ней этой
самой прели, тем приятней от нее запах, и дворецкий может напихать туда и
намешать чего угодно, лишь бы только это было съедобное, а я его за это
поблагодарю и когда-нибудь награжу, а вот издеваться над собой я никому не
позволю, иначе у нас дело на лад не пойдет. Давайте-ка все жить и кушать в
мире и согласии. Чего мы с вами не поделили? Я так буду управлять этим
островом, чтобы податей не прощать, но и взяток не вымогать, а вы у меня
будьте тише воды, ниже травы, потому, должно вам знать, мы за себя постоим и
в случае чего натворим чудес. Глядишь, на зверя-то как раз и ловец прибежит.
- Разумеется, сеньор губернатор, - сказал дворецкий, - ваша милость
совершенно права, и я от имени всех жителей нашего острова даю обещание, что
мыбудемслужитьвамсовсемвозможнымусердием,любовьюи
добросовестностью, ибо тот мягкий способ правления, коего ваша милость стала
придерживаться с самого начала, не дает нам оснований не только сотворить,
но даже замыслить что-либо вашей милости неугодное.
- Надеюсь, - заметил Санчо, - дураки бы вы были, если б что-либо
подобное сотворили или же замыслили. Стало быть, я еще раз повторяю, не
забудьте насчет пропитания для меня и для моего серого, изо всех дел это
самое важное и неотложное, а в установленный час мы пойдем с вами в обход: я
хочу очистить остров от всякой дряни - от побродяг, лодырей и шалопаев.
Надобно вам знать, друзья мои, что праздношатающийся люд в государстве - это
все равно чтотрутнивулье,которыепожираютмед,собранный
пчелами-работницами. Я намереноказыватьпокровительствокрестьянам,
охранять особые права идальго, награждать людей добродетельных, а самое
главное - относиться с уважением к религии и оказывать почет духовенству. Ну
как, друзья? Правильно я говорю или же сбрендил?
- Вы так говорите, сеньор губернатор, - отвечал домоправитель герцога,
- что я, право, удивляюсь: такой неграмотный человек, как вы, ваша милость,
- сколько мне известно, вы ведь грамоте совсем не знаете, - и вдруг говорит
столько назидательных и поучительных вещей, - ни те, кто нас сюда послал, ни
мы сами никак не могли от вас ожидать такой рассудительности. Каждый день
приносит нам что-нибудь новое: начинается дело с шутки - кончается всерьез,
хотел кого-то одурачить - глядь, сам в дураках остался.
Итак, наступил вечер, и с дозволения сеньора доктора Нестерпимо
губернатор отужинал. Затем был наряжен дозор; вместе сгубернатором
отправились в обход домоправитель, секретарь, дворецкий, летописец, коему
было поручено заносить деяния Санчо на скрижали истории, и целый отряд
альгуасилов и судейских; Санчо с жезлом в руке преважно шествовал посредине.
И вот когда они уже прошли несколько улиц, послышался лязг скрещивающихся
сабель; все бросились в ту сторону и увидели, что дерутся всего лишь два
человека, каковые, завидев властей, прекратили драку, а один из них
воскликнул:
- Именем бога и короля! Что же это за безобразие творится в нашем
городе: нападают прямо посреди улицы и грабят при всем честном народе!
- Успокойся, добрый человек, - молвил Санчо, - и расскажи мне, из-за
чего вы повздорили. Я - губернатор.
Тут вмешалась противная сторона:
- Сеньор губернатор! Я вам все расскажу возможно короче. К сведению
вашей милости, этот господин только что выиграл в игорном доме, вон в том,
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000