присутствующих,которыене понимали ее, лаггнежцы начали оживленно
разговаривать между собой на местном языке, по временам с насмешкой
поглядывая на меня. Наконец господин, служивший мне переводчиком, сказал,
что все просят его вывести меня из заблуждений, в которые я впал вследствие
слабоумия, свойственного человеческой природе вообще, что до некоторой
степени извиняет меня; тем более что порода струльдбругов составляет
исключительную особенность их страны, ибо подобных людей нельзя встретить ни
в Бальнибарби, ни в Японии, где он имел честь быть посланником его
величества и где к его рассказу о существовании этого замечательного явления
отнеслись с большим недоверием; да и мое удивление, когда он в первый раз
упомянул мне о бессмертных, ясно свидетельствует, насколько новым был для
меня этот факт и с каким трудом я верил своим ушам. Во время своего
пребывания в обоих названных королевствах он вел долгие беседы с местными
жителями и сделал наблюдение, что долголетие является общим желанием,
заветнейшей мечтой всех людей, и что всякий стоящий одной ногой в могиле
старается как можно прочнее утвердить свою другую ногу на земле. Самые
дряхлые старики дорожат каждым лишним днем жизни и смотрят на смерть как на
величайшее зло, от которого природа всегда побуждает бежать подальше; только
здесь, на острове Лаггнегге, нет этой бешеной жажды жизни, ибо у всех перед
глазами пример долголетия - струльдбруги.
Придуманныймнойобразжизни безрассуден и нелеп, потому что
предполагает вечную молодость, здоровье и силу, на что не вправе надеяться
ни один человек, как бы ни были необузданны его желания. Вопрос, стало быть,
не в том, предпочтет ли человек сохранить навсегда свежесть молодости и ее
спутников - силу и здоровье, а в том, как он проведет бесконечную жизнь,
подверженную всем невзгодам, которые приносит с собой старость. Ибо, хотя
немного людей изъявят желание остаться бессмертными на таких тяжелых
условиях,всежесобеседникмой заметил, что в обоих упомянутых
королевствах, то есть в Бальнибарби и в Японии, каждый старается по
возможности отдалить от себя смерть, в каком бы преклонном возрасте она ни
приходила; и ему редко приходилось слышать о людях, добровольно лишавших
себя жизни, разве что их побуждали к этому нестерпимые физические страдания
или большое горе. И он спросил меня, не наблюдается ли то же самое явление и
в моем отечестве, а также в тех странах, которые привелось посетить мне во
время моих путешествий.
После этого предисловия он сделал мне подробное описание живущих среди
них струльдбругов. Он сказал, что почти до тридцатилетнего возраста они
ничем не отличаются от остальных людей; затем становятся мало-помалу
мрачными и угрюмыми, и меланхолия их растет до восьмидесяти лет. Это он
узнал из их признаний; так как их рождается не больше двух или трех в
столетие, то они слишком малочисленны для того, чтобы можно было прийти к
прочному выводу на основании общих наблюдений над ними.
По достижении восьмидесятилетнего возраста, который здесь считается
пределом человеческой жизни, они не только подвергаются всем недугам и
слабостям, свойственным прочим старикам, но бывают еще подавлены страшной
перспективой влачить такое существование вечно. Струльдбруги не только
упрямы, сварливы, жадны, угрюмы, тщеславны и болтливы, но они не способны
также к дружбе и лишены естественных добрых чувств, которые у них не
простираются дальше чем на внуков. Зависть и немощные желания непрестанно
снедают их, причем главными предметами зависти являются у них, по-видимому,
пороки молодости и смерть стариков. Размышляя над первыми, они с горечью
сознают, что для них совершенно отрезана всякая возможность наслаждения; а
при виде похорон ропщут и жалуются, что для них нет надежды достигнуть тихой
пристани, в которой находят покой другие. В их памяти хранится лишь
усвоенное и воспринятое в юности или в зрелом возрасте, да и то в очень
несовершенном виде, так что при проверке подлинности какого- нибудь события
или осведомлении о его подробностях надежнее полагаться на устные предания,
чем на самые ясные их воспоминания. Наименее несчастными среди них являются
впавшие в детство и совершенно потерявшие память; они внушают к себе больше
жалости и участия, потому что лишены множества дурных качеств, которые
изобилуют у остальных бессмертных.
Еслислучится, что струльдбруг женится на женщине, подобно ему
обреченной на бессмертие, то этот брак, благодаря снисходительности законов
королевства,расторгается, лишь только младший из супругов достигает
восьмидесятилетнего возраста. Ибо закон считает неразумной жестокостью
отягчать бедственную участь безвинно осужденных на вечную жизнь бременем
вечной жены.
Как только струльдбругам исполняется восемьдесят лет, для них наступает
гражданская смерть; наследники немедленно получают их имущество; лишь
небольшой паек оставляется для их пропитания, бедные же содержатся на
общественный счет. По достижении этого возраста они считаются неспособными к
занятию должностей, соединенных с доверием или доходами; они не могут ни
покупать, ни брать в аренду землю, им не разрешается выступать свидетелями
ни по уголовным, ни по гражданским делам, ни даже по тяжбам из-за границ
земельных владений.
В девяносто лет у струльдбругов выпадают зубы и волосы; в этом возрасте
они перестают различать вкус пищи, но едят и пьют все, что попадается под
руку, без всякого удовольствия и аппетита. Болезни, которым они подвержены,
продолжаются без усиления и ослабления. В разговоре они забывают названия
самых обыденныхвещейи имена лиц, даже своих ближайших друзей и
родственников. Вследствие этого они не способны развлекаться чтением, так
как их память не удерживает начала фразы, когда они доходят до ее конца;
таким образом, они лишены единственного доступного им развлечения.
Так как язык этой страны постоянно изменяется, то струльдбруги,
родившиеся в одном столетии, с трудом понимают язык людей, родившихся в
другом, а после двухсот лет вообще не способны вести разговор (кроме
небольшого количества фраз, состоящих из общих слов) с окружающими их
смертными, и, таким образом, они подвержены печальной участи чувствовать
себя иностранцами в своем отечестве.
Вот какое описание струльдбругов было сделано мне, и я думаю, что
передаю его совершенно точно. Позднее я собственными глазами увидел пять или
шесть струльдбругов различного возраста, и самым молодым из них было не
больше двухсот лет; мои друзья, приводившие их ко мне несколько раз, хотя и
говорили им, что я великий путешественник и видел весь свет, однако
струльдбруги не полюбопытствовали задать мне ни одного вопроса: они просили
менятолько датьим сломскудаск, то есть подарок на память. Это
благовидныйспособвыпрашиваниямилостынивобход закона, строго
запрещающегострульдбругамнищенство,таккак онисодержатся на
общественный счет, хотя, надо сказать правду, очень скудно.
Струльдбругов все ненавидят и презирают. Рождение каждого из них служит
дурным предзнаменованием и записывается с большой аккуратностью; так что
возрасткаждого можно узнать, справившись в государственных архивах,
которые, впрочем, не восходят дальше тысячи лет или, во всяком случае, были
уничтожены временем или общественными волнениями. Но обыкновенный способ
узнать лета струльдбруга - это спросить его, каких королей и каких
знаменитостей он может припомнить, и затем справиться с историей, ибо
последний монарх, удержавшийся в его памяти, мог начать свое царствование
только в то время, когда этому струльдбругу еще не исполнилось восьмидесяти
лет.
Мне никогда не приходилось видеть такого омерзительного зрелища, какое
представляли эти люди, причем женщины были еще противнее мужчин. Помимо
обыкновенной уродливости, свойственной глубокой дряхлости, они с годами все
явственней становятся похожими на привидения, ужасный вид которых не
поддается никакому описанию. Среди пяти или шести женщин я скоро различил
тех, что были старше, хотя различие в годах между ними измерялось всего
какой-нибудь сотней или двумя годов.
Читатель легко поверит, что после всего мной услышанного и увиденного
мое горячее желание быть бессмертным значительно поостыло. Я искренне
устыдился заманчивых картин, которые рисовало мое воображение, и подумал,
что ни один тиран не мог бы изобрести казни, которую я с радостью не принял
бы, лишь бы только избавиться от такой жизни.
Король весело посмеялся, узнав о разговоре, который я вел с друзьями, и
предложил мне взять с собой на родину парочку струльдбругов, чтобы излечить
моих соотечественников от страха смерти. Я бы охотно принял на себя заботу и
расходы по их перевозке, если бы основные законы королевства не запрещали
струльдбругам оставлять свое отечество.
Нельзя не согласиться, что здешние законы относительно струльдбругов
отличаются большой разумностью и что всякая другая страна должна была бы в
подобных обстоятельствах ввести такие же законы. Иначе благодаря алчности,
являющейся необходимым следствием старости, эти бессмертные со временем
захватили бы в собственность всю страну и присвоили бы себе всю гражданскую
власть, что, вследствие их полной неспособности к управлению, привело бы к
гибели государства.
ГЛАВА XI
Автор оставляет Лаггнегг и отплывает в Японию. Отсюда он возвращается
на голландском корабле в Амстердам, а из Амстердама в Англию
Я полагаю, что рассказ о струльдбругах доставил некоторое развлечение
читателю, так как он отличается некоторой необычностью; по крайней мере, я
не помню, чтобы встречал что-нибудь подобное в других книгах путешествий,
попадавших мне в руки. Если же я ошибаюсь, пусть извинением моим послужит
то, что путешественники, описывая одну и ту же страну, часто невольно
останавливаются на одних и тех же подробностях, не заслуживая вследствие
этого упрека в заимствовании или списывании у тех, кто раньше их побывал в
посещенных ими местах.
Между королевством Лаггнегг и великой Японской империей существуют
постоянные торговые сношения, и весьма вероятно, что японские писатели
упоминают о струльдбругах; но мое пребывание в Японии было настолько
кратковременно и мне настолько непонятен японский язык, что я не имел
возможности узнать что-нибудь по этому поводу. Но я надеюсь, что голландцы,
на основании моего рассказа, заинтересуются бессмертными и исправят мои
неточности.
Его величество очень уговаривал меня занять при его дворе какую- нибудь
должность, но, видя мое непреклонное решение возвратиться на родину,
согласилсяотпустить меня и соизволил даже собственноручно написать
рекомендательное письмо к японскому императору. Он подарил мне также
четыреста сорок четыре крупных золотых монеты (здесь любят четные числа)
вместе с красным алмазом, который я продал в Англии за тысячу сто фунтов.
Шестого мая 1709 года я торжественно расстался с его величеством и со
всеми моими друзьями. Король был настолько любезен, что повелел отряду своей
гвардии сопровождать меня до Глангвенстальда, королевского порта, лежащего
на юго-западной стороне острова. Через шесть дней я нашел корабль, готовый к
отплытию в Японию, и провел в пути пятнадцать дней. Мы бросили якорь в
небольшом порту Ксамоши, расположенном в юго-восточной части Японии. Город
построен на длинной косе, от которой узкий пролив ведет к северу в длинный
морской рукав, на северо-западной стороне которого находится Иедо, столица
империи[136]. Высадившись на берег, я показал таможенным чиновникам письмо
его императорскому величеству от короля Лаггнегга. В таможне прекрасно знали
королевскую печать величиной с мою ладонь. На ней изображен был король,
помогающий хромому нищему подняться с земли. Городской магистрат, услыхав об
этом письме, принял меня как посла дружественной державы. Он снабдил меня
экипажами и слугами и взял на себя расходы по моей поездке в Иедо. По
прибытии туда я получил аудиенцию и вручил письмо. Оно было вскрыто с
большими церемониями и прочитано императору через переводчика, который, по
приказанию его величества, предложил мне выразить какую-нибудь просьбу, и
она немедленно будет исполнена императором в уважение к его царственному
брату, королю Лаггнегга. На обязанности этого переводчика лежало ведение дел
с голландцами; поэтому он скоро догадался по моей внешности, что я европеец,
и повторил слова его величества на нижнеголландском языке, которым он владел
всовершенстве.Согласноранее принятому решению я отвечал, что я
голландский купец, потерпевший кораблекрушение в одной далекой стране,
откуда морем и сушей добрался в Лаггнегг, а из Лаггнегга прибыл на корабле в
Японию, с которой, как мне было известно, мои соотечественники ведут
торговлю; я надеюсь, что мне представится случай вернуться с кем-нибудь из
них на родину, и в ожидании такого случая я почтительно прошу его величество
разрешить мне под охраной отправиться в Нагасаки. Я попросил также, чтобы
еговеличество,из уважения к моему покровителю, королю Лаггнегга,
милостиво освободилменяотсовершениявозлагаемогона моих
соотечественников обряда попрания ногами распятия[137], ибо заброшен в его
страну несчастиями и не имею намерения вести торговлю. Когда переводчик
передал императору эту просьбу, его величество был несколько удивлен и
сказал, что я первый из моих соотечественников обнаруживаю щепетильность в
этом вопросе, так что у него закрадывается сомнение, действительно ли я
голландец; из моих слов видно только, что я настоящий христианин. Тем не
менее во внимание к моим доводам и главным образом из желания оказать
любезностькоролю Лаггнегга необычным знаком своего благоволения, он
соглашаетсяна мою странную прихоть, но предупреждает, что придется
действовать осторожно, и он отдаст своим чиновникам приказание пропустить
меня как бы по забывчивости; ибо если узнают об этом мои соотечественники -
голландцы, то они, по уверению императора, перережут мне по дороге горло. Я
выразилпри помощи переводчика благодарность за столь исключительную
милость. Так как в это время в Нагасаки собирался выступить отряд солдат, то
офицер, начальствовавший над этим отрядом, получил приказ охранять меня по
пути и специальные инструкции насчет распятия.
После весьма долгого и утомительного путешествия я прибыл в Нагасаки 9
июня 1709 года. Здесь скоро я познакомился с компанией голландских моряков,
служивших на амстердамском корабле "Амбоина", вместимостью в 450 тонн. Я
долго жил в Голландии, учился в Лейдене и хорошо говорил по-голландски.
Матросы скоро узнали, откуда я прибыл, и стали с любопытством расспрашивать
о моих путешествиях и о моей жизни. Я сочинил коротенькую, но правдоподобную
историю,утаив большую часть событий. У меня было много знакомых в
Голландии, и потому я без труда придумал фамилию моих родителей, которые, по
моим словам, были скромные поселяне из провинции Гельдерланд. Я предложил
капитану корабля (некоему Теодору Вангрульту) взять с меня сколько ему будет
угодно за доставку в Голландию; но, узнав, что я хирург, он удовольствовался
половиной обычной платы с условием, чтобы я исполнял у него на корабле
обязанности врача. Перед тем как отправиться в путь, матросы не раз
спрашивали меня, исполнил ли я упомянутую выше церемонию, но я отделывался
неопределенным ответом, что мной были исполнены все требования императора и
двора. Однако шкипер, злобный парень, указал на меня японскому офицеру,
говоря, что я еще не топтал распятие. Но офицер, получивший секретный приказ
не требовать от меня исполнения формальностей, дал негодяю в ответ двадцать
ударов бамбуковой палкой по плечам, после чего ко мне никто больше не
приставал с подобными вопросами.
Вовремяэтогопутешествия не произошло ничего заслуживающего
упоминания. До мыса Доброй Надежды у нас был попутный ветер. Мы сделали там
небольшую остановку, чтобы взять пресной воды. 10 апреля 1710 года мы
благополучно прибыли в Амстердам, потеряв в дороге только четырех человек:
трое умерли от болезней, а четвертый упал с бизань-мачты в море у берегов
Гвинеи. Из Амстердама я скоро отправился в Англию на небольшом судне,
принадлежащем этому городу.
Шестнадцатого апреля мы бросили якорь в Даунсе. Я высадился на другой
день утром и снова увидел свою родину после пяти с половиной лет отсутствия.
Я отправился прямо в Редриф, куда прибыл в два часа пополудни того же дня, и
застал жену и детей в добром здоровье.
* ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПУТЕШЕСТВИЕ В СТРАНУ ГУИГНГНМОВ *
ГЛАВА I
Авторотправляетсяв путешествие капитаном корабля. Его экипаж
составляет против него заговор, держит долгое время под стражей в каюте и
высаживает на берег в неизвестной стране. Он направляется внутрь этой
страны. Описание особенной породы животных еху. Автор встречает двух
гуигнгнмов
Я провел дома с женой и детьми около пяти месяцев и мог бы назвать себя
очень счастливым, если бы научился наконец познавать, что такое счастье. Я
оставил мою бедную жену беременной и принял выгодное предложение занять
должностькапитана на корабле "Адвенчюрер", хорошем купеческом судне
вместимостью в 550 тонн. Я хорошо изучил мореходное искусство, а обязанности
хирурга мне порядочно надоели; вот почему, не отказываясь при случае
заняться и этим делом, я пригласил в качестве корабельного врача Роберта
Пьюрефой, человека молодого, но искусного. Мы отплыли из Портсмута 7
сентября 1710 года; 14-го мы встретили у Тенерифа капитана Пококка, из
Бристоля,которыйнаправлялсяв Кампеши за сандаловым деревом. Но
поднявшаяся 16-го числа буря разъединила нас; по возвращении в Англию я
узнал, что корабль его потонул и из всего экипажа спасся один только юнга.
Этот капитан был славный парень и хороший моряк, но отличался некоторым
упрямством в своих мнениях, и этот недостаток погубил его, как он погубил
уже многих других. Ибо если бы он последовал моему совету, то теперь,
подобно мне, преспокойно находился бы дома в своей семье.
На моем корабле несколько матросов умерло от тропической лихорадки, так
что я принужден был пополнить экипаж людьми с Барбадоса и других Антильских
островов, у которых я останавливался согласно данным мне хозяевами корабля
инструкциям. Но скоро мне пришлось горько раскаяться в этом: оказалось, что
большая часть набранных мною матросов были морские разбойники. Я имел
пятьдесят человек на борту, и мне было поручено вступить в торговые сношения
с индейцами Южного океана и произвести исследование этих широт. Негодяи,
которых я взял на корабль, подговорили остальных матросов, и все они
составили заговор с целью завладеть кораблем и арестовать меня. Однажды
утром они привели свой замысел в исполнение: ворвались ко мне в каюту,
связали мне руки и ноги и угрожали выбросить за борт, если я вздумаю
сопротивляться. Мне оставалось только сказать им, что я их пленник и
покоряюсь своей участи. Они заставили меня поклясться в этом и, когда я
исполнил их требование, развязали меня, приковав лишь за ногу цепью к
кровати и поставив возле моей двери часового с заряженным ружьем, которому
приказали стрелять при малейшей моей попытке к освобождению. Они присылали
мне пищу и питье, а управление кораблем захватили в свои руки. Целью их было
сделатьсяпиратамииграбитьиспанцев; однаковследствиесвоей
малочисленности они не могли заняться этим немедленно. Поэтому они решили
распродатьтовары, находившиеся на корабле, и направиться к острову
Мадагаскар для пополнения экипажа, так как некоторые из них умерли во время
моего заключения. В течение немногих недель разбойники плавали по океану,
занимаясь торговлей с индейцами. Но я не знал взятого ими курса, так как все
это время находился под строжайшим арестом в каюте, ежеминутно ожидая
жестокой казни, которой они часто угрожали мне.
Девятого мая 1711 года ко мне в каюту спустился некий Джемс Уэлч и
объявил, что по приказанию капитана он высадит меня на берег. Я пытался было
усовестить его, но напрасно; он отказался даже сказать мне, кто был их новым
капитаном. Разбойники посадили меня в баркас, позволив надеть мое лучшее,
почти новое платье и взять небольшой узел белья, а из оружия оставили мне
только тесак; и они были настолько любезны, что не обыскали моих карманов, в
которыхнаходились деньги и кое-какие мелочи. Отплыв от корабля на
расстояние лиги, разбойники высадили меня на берег. Я просил сказать мне,
что это за страна. Мои люди побожились, что знают об этом не больше меня;
они сказали только, что капитан (как они называли его), распродав весь
корабельныйгруз, решил отделаться от меня, лишь только они увидят
где-нибудьземлю.Затем они немедленно отчалили и, посоветовав мне
торопиться, чтобы не быть захваченным приливом, пожелали мне счастливого
пути.
В этом горестном положении я направился вперед наудачу и скоро выбрался
с песчаного берега и присел на холмик отдохнуть и поразмыслить, что делать
дальше. Отдых немного подкрепил мои силы, и я продолжал путь, решив отдаться
в руки первым дикарям, которых встречу по дороге, и купить у них жизнь за
несколько браслетов, стекляшек и других безделушек, какими обыкновенно
запасаются моряки, отправляясь в дикие страны; несколько таких безделушек
находилось и у меня. Местность была пересечена длинными рядами деревьев,
которые, по-видимому, были посажены здесь не рукою человека, а природой;
между деревьями расстилались большие луга и поля, засеянные овсом. Я
осторожно подвигался вперед, оглядываясь по сторонам из боязни, как бы
кто-нибудь не напал на меня врасплох или не подстрелил сзади или сбоку из
лука. Через несколько времени я вышел на проезжую дорогу, на которой заметил
много следов человеческих ног, несколько коровьих, но больше всего
лошадиных. Наконец я увидел в поле каких-то животных; два или три таких же
животных сидели на деревьях. Их крайне странная и безобразная внешность
несколько смутила меня, и я прилег за кустом, чтобы лучше их разглядеть.
Некоторые подошли близко к тому месту, где я лежал, так что я мог видеть их
очень отчетливо. Голова и грудь у них были покрыты густыми волосами - у
одних вьющимися, у других гладкими; бороды их напоминали козлиные; вдоль
спины и передней части лап тянулись узкие полоски шерсти; но остальные части
их тела были голые, так что я мог видеть кожу темно-коричневого цвета.
Хвоста у них не было, и ягодицы были голые, исключая места вокруг заднего
прохода;яполагаю, что природа покрыла эти места волосами, чтобы
предохранить их во время сидения на земле; ибо эти существа сидели, лежали и
часто становились на задние лапы. Вооруженные сильно развитыми крючковатыми
и заостренными когтями на передних и задних лапах, они с ловкостью белки
карабкались на самые высокие деревья. Они часто прыгали, скакали и бегали с
удивительным проворством. Самки были несколько меньше самцов; на голове у
них росли длинные гладкие волосы, но лица были чистые, а другие части тела
были покрыты только легким пушком, кроме заднепроходного отверстия и срамных
частей; вымя их висело между передними лапами и часто, когда они ползли на
четвереньках, почти касалось земли. Волосы как у самцов, так и у самок были
различных цветов: коричневые, черные, красные и желтые. В общем, я никогда
еще во все мои путешествия не встречал более безобразного животного, которое
с первого же взгляда вызывало бы к себе такое отвращение. Полагая, что я
достаточно насмотрелся на них, я встал с чувством омерзения и гадливости и
продолжал свой путь по дороге в надежде, что она приведет меня к хижине
какого-нибудь индейца. Но не успел я сделать нескольких шагов, как встретил
одно из описанных мною животных, направлявшееся прямо ко мне. Заметив меня,
уродина остановилась и с ужасными гримасами вытаращила на меня глаза как на
существо, никогда ею не виданное; затем, подойдя ближе, подняла свою
переднюю лапу - то ли из любопытства, то ли со злым умыслом, - я не мог
определить. Тогда я вынул тесак и плашмя нанес им сильный удар по лапе
животного; я не хотел бить его лезвием, ибо боялся, что навлеку на себя
недовольство обитателей этой страны, если им станет известно, что я убил или
изувечил принадлежащую им скотину. Почувствовав боль, животное пустилось
наутек и завизжало так громко, что из соседнего поля прибежало целое стадо,
штук около сорока, таких же тварей, которые столпились вокруг меня с воем и
ужасными гримасами. Я бросился к дереву и, прислонясь спиной к его стволу,
стал размахивать тесаком, не подпуская их к себе. Однако же несколько
представителей этой проклятой породы, ухватившись за ветви сзади меня,
взобрались на дерево и начали оттуда испражняться мне на голову. Правда, мне
удалось увернуться, прижавшись плотнее к стволу дерева, но я чуть не задохся
от падавшего со всех сторон вокруг меня кала.
Вдруг в этом бедственном положении я увидел, что животные бросились
убегать со всех ног. Тогда я решился оставить дерево и продолжать путь,
недоумевая, что бы могло их так напугать. Но, взглянув налево, я увидел
спокойно двигавшегося по полю коня; появление этого коня, которого мои
преследователи заметили раньше, и было причиной их поспешного бегства.
Приблизившись ко мне, конь слегка вздрогнул, но скоро оправился и стал
смотреть мне прямо в лицо с выражением крайнего удивления. Он осмотрел мои
руки и ноги и несколько раз обошел кругом меня. Я хотел было идти дальше, но
конь загородил дорогу, продолжая кротко смотреть на меня и не выражая ни
малейшего намерения причинить мне какое-либо насилие. Так мы и стояли
некоторое время, оглядывая друг друга; наконец я набрался смелости протянуть
руку к шее коня с намерением его погладить, насвистывая и пустив в ход
приемы, какие обычно применяются жокеями с целью приручить незнакомую
лошадь. Но животное отнеслось к моей ласке, по-видимому, с презрением,
замотало головой, нахмурилось и, тихонько подняв правую переднюю ногу,
отстранило мою руку. Затем конь заржал три или четыре раза, так разнообразно
акцентируя это ржание, что я готов был подумать, уж не разговаривает ли он
на своем языке.
Когда мы стояли таким образом друг против друга, к нам подошел еще один
конь. Он обратился к первому с самым церемонным приветствием: они легонько
постукались друг с другом правыми передними копытами и стали поочередно
ржать, варьируязвуки на разные лады, так что они казались почти
членораздельными. Затем они отошли от меня на несколько шагов, как бы с
намерением посовещаться, и начали прогуливаться рядышком взад и вперед
подобно людям, решающим важный вопрос, но часто при этом посматривали на
меня, словно наблюдая, чтобы я не удрал. Пораженный такими действиями и
поведением неразумных животных, я пришел к заключению, что обитатели этой
страны должны быть мудрейшим народом на земле, если только они одарены
разумом в соответственной степени. Эта мысль подействовала на меня так
успокоительно, что я решил продолжать путь, пока не достигну какого-
нибудь жилья или деревни, или не встречу кого-нибудь из туземцев, оставляя
лошадей беседовать между собой, сколько им вздумается. Но первый конь, серый
в яблоках, заметив, что я ухожу, заржал мне вслед таким выразительным тоном,
что мне показалось, будто я понимаю, чего он хочет; я тотчас повернул назад
и подошел к нему в ожидании дальнейших приказаний. При этом я всячески
старался скрыть свой страх, ибо начал уже немного побаиваться исхода этого
приключения; и читатель легко может себе представить, что положение мое было
не из приятных.
Обе лошади подошли ко мне вплотную и с большим вниманием начали
рассматривать мое лицо и руки. Серый конь потер со всех сторон мою шляпу
правым копытом передней ноги, отчего она так помялась, что мне пришлось
снять ее и поправить; проделав это, я снова надел ее. Мои движения,
по-видимому, сильно поразили серого коня и его товарища (караковой масти):
последний прикоснулся к полам моего кафтана, и то обстоятельство, что они
болтались свободно, снова привело обоих в большое изумление. Караковый конь
погладил меня по правой руке, по-видимому, удивляясь ее мягкости и цвету, но
он так крепко сжал ее между копытом и бабкой, что я не вытерпел и
закричал. После этого оба коня стали прикасаться ко мне осторожнее. В
большое замешательство повергли их мои башмаки и чулки, которые они
многократно ощупывали с ржанием и жестами, очень напоминая философа,
пытающегося понять какое-либо новое и трудное явление.
Вообще поведение этих животных отличалось такой последовательностью и
целесообразностью, такой обдуманностью и рассудительностью, что в конце
концов у меня возникла мысль, уж не волшебники ли это, которые превратились
в лошадей с каким-нибудь неведомым для меня умыслом и, повстречав по дороге
чужестранца, решили позабавиться над ним, а может быть, были действительно
поражены видом человека, по своей одежде, чертам лица и телосложению очень
непохожего на людей, живущих в этой отдаленной стране. Придя к такому
заключению, я отважился обратиться к ним со следующей речью: "Господа, если
вы действительно колдуны, как я имею достаточные основания полагать, то вы
понимаете все языки; поэтому я осмеливаюсь доложить вашей милости, что я -
бедный англичанин, которого злая судьба забросила на ваш берег; и я прошу
разрешения сесть верхом на одного из вас, как на настоящую лошадь, и доехать
до какого-нибудь хутора или деревни, где я мог бы отдохнуть и найти приют. В
благодарность за эту услугу я подарю вам вот этот ножик или этот браслет, -
тут я вынул обе вещицы из кармана. Во время моей речи оба коня стояли молча,
как будто слушая меня с большим вниманием; когда я кончил, они стали
оживленно что-то ржать друг другу, словно ведя между собой серьезный
разговор. Для меня стало ясно тогда, что их язык отлично выражает чувства и
что при незначительном усилии слова его можно разложить на звуки и буквы,
пожалуй, даже легче, чем китайские слова.
Я отчетливо расслышал слово "еху", которое оба коня повторили несколько
раз. Хотя я не мог понять его значения, все же, пока они были заняты
разговором,я сам старался произнести это слово; как только лошади
замолчали, я громко прокричал "еху, еху", всячески подражая ржанью лошади.
Это, по-видимому, очень удивило их, и серый конь дважды повторил это слово,
как бы желая научить меня правильному его произношению. Я стал повторять за
ним возможно точнее и нашел, что с каждым разом делаю заметные успехи, хотя
и очень далек от совершенства. После этого караковый конь попробовал научить
меня еще одному слову, гораздо более трудному для произношения; согласно
английской орфографии его можно написать так: houyhnhnm (гуигнгнм)[138].
Произношение этого слова давалось мне не так легко, как произношение
первого, но после двух или трех попыток дело пошло лучше, и оба коня были,
по-видимому, поражены моей смышленостью. Поговорив еще немного, вероятно,
по-прежнему обо мне, друзья расстались, постукавшись копытами, как и при
встрече; затем серый конь сделал мне знак, чтобы я шел вперед, и я счел
благоразумным подчинитьсяегоприглашению,покане найду лучшего
руководителя. Когда я замедлял шаги, конь начинал ржать: "ггуун, ггуун".
Догадавшись, что означает это ржанье, я постарался по мере сил объяснить
ему, что устал и не могу идти скорее; тогда конь останавливался, чтобы дать
мне возможность отдохнуть.
ГЛАВА II
Гуигнгнм приводит автора к своему жилищу. Описание этого жилища. Прием,
оказанный автору. Пища гуигнгнмов. Затруднения автора вследствие отсутствия
подходящей для него пищи и устранение этого затруднения. Чем питался автор в
этой стране
Сделав около трех миль, мы подошли к длинному низкому строению, крытому
соломой и со стенами из вбитых в землю и перевитых прутьями кольев. Здесь я
почувствовал некоторое облегчение и вынул из кармана несколько безделушек,
которымиобыкновенно запасаются путешественники для подарков дикарям-
индейцамАмерикии другихстран; я надеялся, что благодаря этим
безделушкам хозяева дома окажут мне более радушный прием. Конь знаком
пригласил меня войти первым, и я очутился в просторной комнате с гладким
глиняным полом; по одной ее стене во всю длину тянулись ясли с решетками для
сена. Там были трое лошаков и две кобылицы: они не стояли возле яслей и не
ели, а сидели по-собачьи, что меня крайне удивило. Но я еще более удивился,
когда увидел, что другие лошади заняты домашними работами, исполняя,
по-видимому, обязанности рабочего скота. Все это окончательно укрепило меня
в моем первоначальном предположении, что народ, сумевший так выдрессировать
неразумных животных, несомненно, должен превосходить своею мудростью все
другие народы земного шара. Серый конь вошел следом за мной, предупредив,
таким образом, возможность дурного приема со стороны других лошадей. Он
несколько раз заржал повелительным тоном хозяина, на что другие отвечали
ему. Кроме этой комнаты, там было еще три, тянувшиеся одна за другой вдоль
здания; мы прошли в них через три двери, расположенные по одной линии в виде
просеки. Во второй комнате мы остановились; серый конь вошел в третью
комнату один, сделав мне знак обождать. Я остался во второй комнате и
приготовил подарки для хозяина и хозяйки дома; это были два ножа, три
браслета с фальшивыми жемчужинами, маленькое зеркальце и ожерелье из бус.
Конь заржал три или четыре раза, и я насторожился в надежде услышать в ответ
человеческий голос; но я услышал такое же ржание, только в немного более
высоком тоне. Я начал думать тогда, что дом этот принадлежит очень важной
особе, раз понадобилось столько церемоний, прежде чем быть допущенным к
хозяину. Но чтобы важная особа могла обслуживаться только лошадьми - было
выше моего понимания. Я испугался, уж не помутился ли мой рассудок от
перенесенныхмною лишений и страданий. Я сделал над собой усилие и
внимательно осмотрелся кругом: комната, в которой я остался один, была
убрана так же, как и первая, только с большим изяществом. Я несколько раз
протер глаза, но передо мной находились все те же предметы. Я стал щипать
себе руки и бока, чтобы проснуться, так как мне все еще казалось, что я вижу
сон. После этого я окончательно пришел к заключению, что вся эта видимость
есть не что иное, как волшебство и магия. Не успел я остановиться на этой
мысли, как в дверях снова показался серый конь и знаками пригласил
последовать за ним в третью комнату, где я увидел очень красивую кобылу с
двумя жеребятами; они сидели, поджав под себя задние ноги, на недурно
сделанных, очень опрятных и чистых соломенных циновках.
Когда я вошел, кобыла тотчас встала с циновки и приблизилась ко мне;
внимательноосмотрев мои руки и лицо, она отвернулась с выражением
величайшего презрения; после этого она обратилась к серому коню, и я слышал,
как в их разговоре часто повторялось слово "еху", значения которого я тогда
еще не понимал, хотя и изучил его произношение прежде других слов. Но, к
величайшему своему уничижению, я скоро узнал, что оно значит. Случилось это
таким образом: серый конь, кивнув мне головой и повторяя слово "ггуун,
ггуун", которое я часто слышал от него в дороге и которое означало
приказание следовать за ним, вывел меня на задний двор, где находилось
другое строение в некотором отдалении от дома. Когда мы вошли туда, я увидел
трех таких же отвратительных тварей, с какими я повстречался вскоре по
прибытии в эту страну; они пожирали коренья и мясо каких-то животных, -
впоследствии я узнал, что то были трупы дохлых или погибших от какого-нибудь
несчастного случая собак, ослов и изредка коров. Все они были привязаны за
шею к бревну крепкими ивовыми прутьями; пищу свою они держали в когтях
передних ног и разрывали ее зубами.
Хозяин-конь приказал своему слуге, гнедому лошаку, отвязать самое
крупное из этих животных и вывести его во двор; поставив нас рядом, хозяин и
слуга произвели тщательное сравнение нашей внешности, после чего несколько
раз повторили слово "еху". Невозможно описать ужас и удивление, овладевшие
мной, когда я заметил, что это отвратительное животное по своему строению в
точности напоминает человека. Правда, лицо у него было плоское и широкое,
носприплюснутый,губы толстые и рот огромный, но эти особенности
свойственны всем вообще дикарям, потому что матери кладут своих детей ничком
на землю и таскают их за спиной, отчего ребенок постоянно тыкается носом о
плечи матери. Передние лапы еху отличались от моих рук только длиной ногтей,
загрубелостью и коричневым цветом ладоней да тем, что их тыльная сторона
была покрыта волосами. Такое же сходство и такие же различия существовали и
между нашими ногами; я сразу понял это, хотя лошади и не могли ничего
заметить, так как на мне были чулки и башмаки; то же надо сказать и
относительно всего тела вообще, исключая только цвет кожи и волос, что было
уже описано мною выше.
Но обеих лошадей повергало, по-видимому, в большое недоумение то
обстоятельство, что благодаря платью, о котором они не имели никакого
понятия, все остальные части моего тела сильно отличались от тела еху.
Гнедой лошак подал мне какой-то корень, взяв его между копытом и бабкой
(каким образом они это делают, будет описано в своем месте), я взял его и,
понюхав, самым вежливым образом возвратил ему; тогда он принес из хлева еху
кусок ослиного мяса, но от него шел такой противный запах, что я с
омерзением отвернулся; лошак бросил мясо еху, и животное с жадностью сожрало
его. Потом он показал мне охапку сена и полный гарнец овса; но я покачал
головою, давая понять, что ни то, ни другое не годится мне в пищу. Тут я
испугался, что мне придется умереть с голоду, если я не встречу здесь
человека, подобного мне; что же касается трех гнусных еху, то хотя мало
найдется больших поклонников рода человеческого, чем я был в ту пору, но,
признаюсь, никогда я не видел столь отвратительных во всех отношениях
одушевленных существ; и чем ближе я с ними знакомился во время моего
пребывания в этой стране, тем более усиливалась моя ненависть к ним. Заметя
это отвращение по моим жестам, конь-хозяин велел отвести еху обратно в хлев.
После этого он поднес ко рту переднее копыто, чем я был немало изумлен, хотя
он совершил это движение с непринужденностью, свидетельствовавшей, что оно
было для него самым естественным, и делал также другие знаки, желая узнать,
что же я буду есть; но я не мог ответить на этот вопрос понятным для него
образом, да если бы даже он и понял меня, было бы не легче, так как я не
видел, откуда бы он мог достать мне подходящую пищу. Во время этих
переговоров прошла мимо корова; я показал на нее пальцем и выразил желание
подойти к ней и подоить ее. Меня поняли, ибо серый конь повел меня обратно в
дом и приказал кобыле-служанке открыть одну комнату, где стояло много молока
в глиняной и деревянной посуде, очень чистой и в большом порядке; кобыла
подала мне большую чашку с молоком, и я с удовольствием напился, после чего
почувствовал себя гораздо бодрее и свежее.
Около полудня к дому подкатила особенного устройства повозка, которую
тащили подобно санкам четыре еху. В повозке сидел старый конь, по-видимому,
знатная особа; он сошел на землю, опираясь на задние ноги, потому что
передняя левая нога у него была повреждена. Этот конь приехал обедать к
моему хозяину, который принял его с большой любезностью. Они обедали в
лучшей комнате, и на второе блюдо им подали овес, варенный в молоке; гость
ел это кушанье в горячем виде, а остальные лошади - в холодном. Их ясли
расположены были кругообразно посреди комнаты и разгорожены на несколько
отделений, возле которых все и уселись на подостланную солому. Над яслями
помещалась большая решетка с сеном, разгороженная на столько же отделений,
как и ясли, так что каждый конь и каждая кобыла ели отдельно свои порции
сена и овсяной каши с молоком, очень благопристойно и аккуратно. Жеребята
держали себя очень скромно, а хозяева были крайне любезны и предупредительны
к своему гостю. Серый велел мне подойти к нему и завел со своим другом
длинный разговор обо мне, как я мог заключить по тому, что гость часто
поглядывал на меня и собеседники то и дело произносили слово "еху".
Случилось, что я в то время надел перчатки; серый хозяин, заметив это,
был поражен и знаками стал спрашивать, что это я сделал со своими передними
ногами; три или четыре раза он прикоснулся к ним своим копытом, как бы давая
понять, что я должен привести их в прежнее состояние, что я и сделал, сняв
перчатки и положив их в карман. Этот эпизод вызвал оживленный разговор, и я
заметил, что мое поведение расположило всех в мою пользу, в благодетельных
последствияхчегоя вскоре убедился. Мне было приказано произнести
усвоенные мной слова, и во время обеда хозяин научил меня называть овес,
молоко, огонь, воду и некоторые другие предметы, что давалось мне очень
легко, так как еще смолоду я отличался большими способностями к языкам.
После обеда конь-хозяин отвел меня в сторону и дал понять мне знаками и
словами свое огорчение по поводу того, что для меня не было подходящей еды.
Овес на языке гуигнгнмов называется "глуннг". Это слово я произнес два или
три раза, так как хотя сначала я отказался от овса, однако по некотором
размышлении нашел, что из него можно приготовить нечто вроде хлеба; а хлеб с
молоком могли бы поддержать мое существование до тех пор, пока мне не
представится случай уйти отсюда в какую-нибудь другую страну к таким же
людям, как и я. Конь тотчас же приказал белой кобыле-служанке принести овса
на деревянном блюде. Я кое-как поджарил этот овес на огне и стал тереть,
пока не отстала шелуха, которую я постарался отвеять от зерна; затем я
истолок зерно между двумя камнями, взял воды, приготовил тесто, испек его на
огне и съел в горячем виде, запивая молоком. Сначала это кушанье показалось
мне крайне безвкусным, хотя оно очень распространено во многих европейских
странах, но с течением времени я к нему привык. К тому же это был не первый
случай в моей жизни, когда приходилось довольствоваться самой грубой пищей,
и я еще раз убедился в том, как мало взыскательна человеческая природа. Не
могу не заметить при этом, что за все время моего пребывания на острове я ни
одной минуты не был болен. Правда, иногда мне удавалось поймать в силки,
сделанные из волос еху, кролика или какую-нибудь птицу, иногда я находил
съедобные травы, которые варил и ел в виде приправы к своим лепешкам, а
изредка сбивал себе масло и пил сыворотку. Сначала я очень болезненно ощущал
отсутствие соли, но скоро привык обходиться без нее; и я убежден, что
обильное употребление этого вещества есть результат сластолюбия, и соль была
введена, главным образом, для возбуждения жажды, исключая, конечно, случаев,
когда она необходима для сохранения мяса в далеких путешествиях или в
местах, удаленных от рынков. Ведь мы не знаем ни одного животного, которое
любило бы соль. Что касается меня, то должен признаться, что, покинув эту
страну, я очень нескоро научился переносить вкус соли в кушаньях, которые я
ел[139].
Но довольно об этом; я не хочу подражать другим путешественникам,
наполняющим целые главы своих книг описанием своей пищи, как будто читателю
так уж интересно, хорошо или дурно кушал автор. Однако мне было необходимо
коснуться этого предмета, чтобы устранить всякие недоразумения относительно
того, каким образом мог я просуществовать три года в такой стране и среди
такого населения.
С наступлением вечера конь-хозяин распорядился отвести мне особое
помещение в шести ярдах от дома и отдельно от хлева еху. Я нашел там немного
соломы и, покрывшись платьем, крепко заснул. Но вскоре я устроился гораздо
удобнее, как читатель узнает из дальнейшего рассказа, посвященного более
подробному описанию моего образа жизни в этой стране.
ГЛАВА III
Автор прилежно изучает туземный язык. Гуигнгнм, его хозяин, помогает
ему в занятиях. Язык гуигнгнмов. Много знатных гуигнгнмов приходят взглянуть
излюбопытствана автора. Он вкратце рассказывает хозяину о своем
путешествии
Моим главным занятием было изучение языка; и все в доме, начиная с
хозяина (так я буду с этих пор называть серого коня) и его детей и кончая
последним слугою, усердно помогали мне в этом. Им казалось каким-то чудом,
что грубое животное обнаруживает свойства разумного существа. Я показывал на
предметпальцем и спрашивал его название, которое запоминал; затем,
оставшись наедине, записывал в свой путевой дневник; заботясь об улучшении
выговора,я просил кого- нибудь из членов семьи произносить почаще
записанные слова. Особенно охотно помогал мне в этих занятиях гнедой лошак,
слуга моего хозяина.
Произношение гуигнгнмов - носовое и гортанное, и из всех известных мне
европейских языков язык их больше всего напоминает верхнеголландский или
немецкий, но он гораздо изящнее и выразительнее. Император Карл V сделал
почти аналогичное наблюдение, сказав, что если бы ему пришлось разговаривать
со своею лошадью, то он обращался бы к ней по-верхнеголландски[140].
Любознательность и нетерпение моего хозяина были так велики, что он
посвящал много часов своего досуга на обучение меня языку. Он был убежден
(как рассказывал мне потом), что я еху; но моя понятливость, вежливость и
опрятностьпоражали его, так как подобные качества были совершенно
несвойственны этим животным. Более всего его сбивала с толку моя одежда, и
он нередко задавался вопросом, составляет ли она часть моего тела или нет,
ибо я никогда не снимал ее, пока все в доме не засыпали, и надевал рано
утром, когда все еще спали. Мой хозяин сгорал желанием узнать, откуда я
прибыл и каким образом я приобрел видимость разума, которую обнаруживал во
всех моих поступках; ему хотелось поскорее услышать из моих собственных уст
всю историю моих приключений. Он надеялся, что ждать ему придется недолго:
настолько велики были успехи, сделанные мной в заучивании и произношении
слов и фраз. Для облегчения запоминания я расположил все выученные мною
слова в порядке английского алфавита и записал их с соответствующим
переводом. Спустя некоторое время я решился производить свои записи в
присутствии хозяина. Мне стоило немало труда объяснить ему, что я делаю, ибо
гуигнгнмы не имеют ни малейшего представления о книгах и литературе.
Приблизительночерез десять недель я уже способен был понимать
большинство вопросов моего хозяина, а через три месяца мог давать на них
довольно сносные ответы. Мой хозяин особенно интересовался, из какой страны
я прибыл к ним и каким образом научился подражать разумным существам, так
как еху (на которых, по его мнению, я был поразительно похож головой, руками
и лицом, то есть теми частями тела, которые не были закрыты одеждой), при
всех свойственных им задатках хитрости и большом предрасположении к злобе,
поддаются обучению хуже всех других животных. На это я ответил, что я прибыл
по морю очень издалека со многими другими подобными мне существами в большой
полой посудине, сделанной из стволов деревьев, и что мои спутники высадили
меня на этом берегу и оставили на произвол судьбы. С большими затруднениями
и только при помощи знаков мне удалось сделать свою речь понятной. Мой
хозяин ответил мне, что я, должно быть, ошибаюсь или "говорю то, чего не
было". (Дело в том, что на языке гуигнгнмов совсем нет слов, обозначающих
ложь и обман.) Ему казалось невозможным, чтобы за морем были какие-либо
земли и чтобы кучка диких зверей двигала по воде деревянное судно, куда ей
вздумается. Он был уверен, что никто из гуигнгнмов не в состоянии соорудить
такое судно, а тем более доверить управление им еху.
Слово "гуигнгнм" на языке туземцев означает лошадь, а по своей
этимологии - совершенство природы. Я ответил хозяину, что мне еще трудно
выражать свои мысли, но я прилагаю все усилия к лучшему усвоению языка и
надеюсь, что в скором времени буду в состоянии рассказать ему много чудес.
Он был так добр, что поручил своей кобыле, жеребятам и прислуге не упускать
ни одного случая для усовершенствования моих познаний в языке, и сам
посвящал ежедневно два или три часа занятиям со мной. Скоро всюду по
окрестностям разнеслась молва о появлении удивительного еху, который говорит
как гуигнгнм и в своих словах и поступках как будто обнаруживает проблески
разума, так что многие знатные кони и кобылы часто приходили к нам взглянуть
на меня. Им доставляло удовольствие разговаривать со мной; они задавали мне
много вопросов, на которые я отвечал как умел. Благодаря всем этим
благоприятным обстоятельствам я сделал такие успехи, что через пять месяцев
поприездепонимал все, что мне говорили, и мог довольно сносно
объясняться сам.
Гуигнгнмы, приходившие в гости к моему хозяину с целью повидать меня и
поговорить со мной, с трудом верили, чтобы я был настоящий еху, потому что
поверхность моего тела отличалась от поверхности тела других еху. Гуигнгнмы
были удивлены тем, что видят у меня голую кожу и волосы только на голове,
лице и руках; однако вскоре одна случайность открыла хозяину мою тайну.
Я уже сказал читателю, что с наступлением ночи, когда весь дом ложился
спать, я раздевался и укрывался моим платьем. Однажды рано утром хозяин
послал за мной своего камердинера, гнедого лошака; когда он вошел, я крепко
спал, прикрывавшее меня платье свалилось, а рубашка задралась выше пояса.
Проснувшись от произведенного им шума, я заметил, что он находится в
некотором замешательстве. Кое- как исполнив свое поручение, он в большом
испуге прибежал к своему господину и смущенно рассказал ему все, что увидел.
Я сейчас же узнал об этом, ибо когда, наскоро одевшись, я отправился
засвидетельствовать свое почтение его милости, то первым делом хозяин
спросил меня, что означает рассказ слуги, доложившего, будто во время сна я
совсем не тот, каким бываю всегда, и будто некоторые части моего тела
совершенно белые, другие - желтые или, по крайней мере, не такие белые, а
некоторые - совсем темные.
До сих пор я сохранял тайну моей одежды, чтобы как можно больше
отличаться от гнусной породы еху; но после этого случая было бесполезно
хранить ее долее. Кроме того, моя одежда и башмаки сильно износились, и
недалеко было время, когда они совсем развалятся и мне придется заменить их
каким-нибудь изделием из кожи еху или других животных и, следовательно,
выдать всю свою тайну. Поэтому я сказал хозяину, что в стране, откуда я
прибыл, подобные мне существа всегда закрывают свое тело искусно выделанной
шерстью некоторых животных, отчасти из скромности, а отчасти для защиты тела
от жары и стужи. Что же касается лично меня, то, если ему угодно, я готов
немедленно представить доказательство справедливости сказанного мной; я
только прошу извинения, что не обнажу перед ним тех частей тела, которые
сама природа научила нас скрывать. Выслушав меня, хозяин сказал, что вся моя
речь показалась ему крайне странной и особенно ее последняя часть; он не мог
понять, каким образом природа может научить нас скрывать то, что сама же
дала нам. Ни сам он, ни его домочадцы не стыдятся никакой части своего тела;
впрочем, я могу поступать, как мне угодно. В ответ на это я расстегнул
кафтан и снял его, затем снял жилет, башмаки, чулки и штаны; спустив рубашку
до поясницы, я обмотал ею, как поясом, середину тела, чтобы скрыть мою
наготу.
Хозяин наблюдал все мои действия с огромным любопытством и удивлением.
Он брал одну за другой все принадлежности моего туалета между копытом и
бабкой и рассматривал их с большим вниманием; потом он легонько погладил мое
тело и несколько раз осмотрел его со всех сторон. Обследовав меня, он
заявил, что без всякого сомнения я - настоящий еху и отличаюсь от остальных
представителей моей породы только мягкостью, белизною и гладкостью кожи,
отсутствием волос на некоторых частях тела, формой и длиной когтей на задних
и передних ногах и, наконец, тем, что притворяюсь, будто постоянно хожу на
задних ногах. Он не пожелал производить дальнейший осмотр и разрешил мне
одеться, потому что я дрожал от холода.
Я выразил хозяину неудовольствие по поводу того, что он так часто
называет меня еху - этой гнусной скотиной, к которой я питаю глубочайшее
отвращение и презрение. Я просил его не прилагать ко мне этого слова, а
также запретить его употребление по отношению ко мне как в его семье, так и
среди его друзей, которым он позволял видеть меня. Я просил его также
сохранить тайну искусственной оболочки моего тела, по крайней мере, до тех
пор, пока она совершенно не износится; что же касается его слуги, гнедого
лошака, то его милость пусть соблаговолит приказать ему молчать.
На все это мой хозяин благосклонно согласился, и таким образом тайна
моей одежды была сохранена до тех пор, пока она не стала изнашиваться, так
что я должен был ухитриться чем-нибудь заменить ее, но об этом будет
рассказано ниже. Со своей стороны хозяин выразил желание, чтобы я как можно
старательнее продолжал изучать их язык, так как он больше поражен моим умом
и способностями к членораздельной речи, чем видом моего тела, покрыто ли оно
одеждой или нет, и с большим нетерпением ожидает услышать от меня чудеса,
которые я обещал ему рассказать.
С этих пор хозяин с удвоенным усердием стал обучать меня: он водил меня
с собой в гости и просил всех обращаться со мною вежливо, потому что, по его
словам, такое обхождение приводит меня в хорошее расположение и я становлюсь
более занятным.
Не ограничиваясь взятым на себя трудом обучать меня языку, хозяин
задавал мне ежедневно, когда я бывал в его обществе, множество вопросов
относительно меня самого, на которые я отвечал как умел; таким образом, у
него постепенно составилось некоторое общее, хотя и очень несовершенное
представление о том, что я собирался рассказать ему. Было бы скучно излагать
шаг за шагом мои успехи, позволившие мне вести более связный разговор; скажу
только что первый мой более или менее обстоятельный рассказ о себе был
приблизительно таков.
Я прибыл, как я уже пробовал разъяснить ему, из весьма отдаленной
страны вместе с пятьюдесятью такими же существами, как и я. Мы плавали по
морям в большой деревянной посудине, размерами превосходящей дом его
милости. Тут я описал хозяину корабль в возможно более понятных выражениях и
при помощи развернутого носового платка показал, каким образом он приводится
в движение ветром. После ссоры, происшедшей между нами, продолжал я, меня
высадили на этот берег, и я пошел вперед куда глаза глядят, пока не
подвергся нападению отвратительных еху, от которых его появление освободило
меня. Тогда хозяин спросил меня, кто сделал этот корабль и как случилось,
что гуигнгнмы моей страны предоставили управление им диким животным. На это
я ответил, что я только в том случае решусь продолжать свой рассказ, если он
даст мне честное слово не обижаться, что бы он ни услышал; при этом условии
я расскажу ему об обещанных мною чудесах. Он согласился. Тогда я сказал ему,
что корабль был построен такими же существами, как и я, которые во всех
странах, где мне приходилось путешествовать, так же как и в моем отечестве,
являются единственными разумными творениями, господствующими над всеми
остальными животными; и что по прибытии сюда я был так же поражен при виде
разумного поведения гуигнгнмов, как поразили бы его или его друзей проблески
ума в том создании, которое ему угодно было назвать еху, я должен, конечно,
признать полное сходство моего тела с телом этих животных, но не могу понять
причину их вырождения и одичания. Я прибавил далее, что если судьба позволит
мневозвратитьсякогда-нибудь на родину и я расскажу там об этом
путешествии, как я решил это сделать, то мне никто не поверит, и каждый
будет думать, будто я говорю то, чего не было, и что я выдумал свои
приключения от начала до конца; и, несмотря на все мое уважение к нему, к
его семье и его друзьям, я, помня его обещание не обижаться, беру на себя
смелость утверждать, что мои соотечественники едва ли признают вероятным,
чтобы гуигнгнмы были где-нибудь господствующей породой, а еху грубыми
скотами.
ГЛАВА IV
Понятие гуигнгнмов об истине и лжи. Речь автора приводит в негодование
его хозяина. Более подробный рассказ автора о себе и о своих путешествиях
Хозяин слушал меня с выражением большого неудовольствия на лице, так
как сомнение и недоверие настолько неизвестны в этой стране, что гуигнгнмы
не знают, как вести себя в таком положении. И я помню, что когда в моих
продолжительных беседах с хозяином о качествах людей, живущих в других
частях света, мне приходилось упоминать о лжи и обмане, то он лишь с большим
трудом понимал, что я хочу сказать, несмотря на то что отличался большой
остротой ума. Он рассуждал так: способность речи дана нам для того, чтобы
понимать друг друга и получать сведения о различных предметах; но если кто-
нибудь станет утверждать то, чего нет, то назначение нашей речи совершенно
извращается, потому что в этом случае тот, к кому обращена речь, не может
пониматьсвоегособеседника;и он не только не получает никакого
осведомления, но оказывается в состоянии худшем, чем неведение, потому что
его уверяют, что белое - черно, а длинное - коротко. Этим и ограничивались
все его понятия относительно способности лгать, в таком совершенстве
известной и так широко распространенной во всех человеческих обществах.
Но возвратимся к нашему рассказу. Когда я заявил, что еху являются
единственными господствующими животными на моей родине, что, по словам моего
хозяина, было совершенно недоступно его пониманию, он пожелал узнать, есть
ли у нас гуигнгнмы и чем они занимаются. Я ответил ему, что их у нас очень
много и летом они пасутся на лугах, а зимою их держат в особых домах и
кормят сеном и овсом, где слуги еху чистят их скребницами, расчесывают им
гриву, обмывают ноги, задают корм и готовят постель. "Теперь я понимаю вас,
- заметил мой хозяин, - из сказанного вами ясно, что, как ваши еху ни льстят
себя мыслью, будто они разумные существа, все-таки господами у вас являются
гуигнгнмы, и я от всей души желал бы, чтобы и наши еху были так же
послушны". Тут я стал упрашивать его милость позволить мне не продолжать
рассказ, так как я уверен, что подробности, которых он ожидает от меня,
будут для него очень неприятны. Но он настаивал, говоря, что желает знать
все, как хорошее, так и дурное. Я отвечал, что буду повиноваться, и
признался, что наши гуигнгнмы, которых мы называем лошадьми, самые красивые
исамыеблагородныеиз всех животных; что они отличаются силой и
быстротой, и когда принадлежат особам знатным, то ими пользуются для
путешествий, для бегов, запрягают в колесницы и обращаются с ними очень
ласково и заботливо, пока они здоровы и ноги у них крепкие, но едва только
силы изменяют им, как их продают и пускают во всевозможную грязную работу,
за которой они и умирают; а после смерти с них сдирают кожу, продают ее за
бесценок, труп же бросают на съедение собакам и хищным птицам. Но судьба
лошадей простой породы не так завидна. Большая часть их принадлежит
фермерам, извозчикам и другим низкого звания людям, которые заставляют их
исполнять более тяжелую работу и кормят их хуже. Я подробно описал ему наш
способ ездить верхом, форму и употребление уздечки, седла, шпор, кнута,
упряжи и колес.
Я прибавил, что к копытам наших лошадей мы прикрепляем пластины из
особого твердого вещества, называемого железом, для предохранения их от
повреждений о каменистые дороги, по которым мы часто ездим.
Несколько раз выразив свое крайнее негодование, мой хозяин был особенно
поражен тем, что мы осмеливаемся садиться верхом на гуигнгнма, так как он
был уверен, что самый слабый слуга способен сбросить самого сильного еху или
же, упав с ним на землю и катаясь на спине, раздавить скотину. На это я
ответил, что наших лошадей объезжают с трех или четырех лет для различных
целей, к которым мы их предназначаем; что тех, которые остаются все же
норовистыми, запрягают в телеги; что в молодом возрасте их жестоко бьют
кнутом за каждую своевольную выходку; что самцов, предназначаемых для упряжи
или верховой езды, по достижении двухлетнего возраста обыкновенно холостят,
чтобы выгнать из них дурь и сделать более ручными и послушными; что все они
очень чувствительны к наградам и наказаниям; но пусть его милость благоволит
принять во внимание, что, подобно здешним еху, наши гуигнгнмы не обладают ни
малейшими проблесками разума.
Мне пришлось прибегнуть ко множеству иносказаний, чтобы дать хозяину
правильное представление о том, что я говорил; дело в том, что язык
гуигнгнмов не отличается обилием и разнообразием слов, ибо потребностей и
страстей у них меньше, чем у нас. Но невозможно описать благородное
возмущение моего хозяина, которое вызвано было рассказом о нашем варварском
обращении с гуигнгнмами и особенно описанием нашего способа холостить
лошадей, чтобы сделать их более покорными и помешать им производить
потомство. Он согласился с тем, что если есть страна, в которой только одни
еху одарены разумом, то по всей справедливости им и должно принадлежать
господство над остальными животными, так как разум в конце концов всегда
возобладает над грубой силой; но, рассматривая внимательно строение нашего
тела, в частности моего, он находит, что ни одно животное одинаковой с нами
величины не является так худо приспособленным для употребления этого разума
на службу повседневным жизненным потребностям. Поэтому он желал бы знать, с
кем имеют большее сходство существа, среди которых я жил: со мною или с
здешними еху. Я стал уверять его, что я так же хорошо сложен, как и
большинство моих сверстников; но что подростки и самки гораздо более
деликатны и нежны, и кожа у самок обыкновенно бывает бела, как молоко.
Хозяин ответил мне, что я действительно отличаюсь от других еху, что я
гораздо опрятнее их и далеко не так безобразен, но с точки зрения
подлинных преимуществ сравнение с ними будет, по его мнению, не в мою
пользу. Так, мои ногти мне совсем ни к чему ни на передних, ни на задних
ногах; передние мои ноги, собственно, нельзя даже назвать ногами, так как он
никогда не видел, чтобы я ходил на них; они слишком нежны, чтобы выдержать
соприкосновение с твердой землей, и я по большей части держу их открытыми, а
если иногда и закрываю, то покровы эти не той формы и не так прочны, как те,
что я ношу на задних ногах; таким образом, я не могу ходить уверенно, потому
что если одна из моих задних ног поскользнется, то я неизбежно должен
упасть. Затем он стал находить недостатки в остальных частях моего тела:
плоское лицо, выдающийся нос, глаза, помещенные прямо во лбу, так что я не
могу смотреть по сторонам, не поворачивая головы, не могу есть, не прибегая
к помощи передних ног, для чего, вероятно, природа и наделила их столькими
суставами. Он не понимал назначения расчлененных отростков на концах моих
задних ног; по его мнению, не покрытые кожей какого-нибудь другого
животного, они слишком нежны для твердых и острых камней, да и все мое тело
не имеет никакой защиты от стужи и зноя, кроме платья, и я обречен на
скучное и утомительное занятие ежедневно надевать и снимать его. Наконец, по
его наблюдениям, все животные этой страны питают инстинктивное отвращение к
еху, причем более слабые убегают от них, а те, что посильнее, прогоняют их
от себя. Таким образом, если даже допустить, что мы одарены разумом, все же
непонятно, как мы могли не только победить эту общую к нам антипатию всех
живых существ, но даже приручить их и заставить служить себе. Однако он не
стал вести дальнейшее обсуждение этого вопроса, потому что ему больше
хотелось выслушать историю моей жизни, узнать, где я родился и что со мною
было до моего прибытия сюда.
Я заверил его, что с величайшей охотой готов удовлетворить его
любопытство, но сильно сомневаюсь, удастся ли мне быть достаточно ясным
относительно вещей, о которых у его милости не может быть никакого
представления, так как я не заметил в этой стране ничего похожего на них;
тем не менее я буду всячески стараться выражать свои мысли путем сравнений и
прошу его любезной помощи, когда я встречу затруднение в подыскании нужных
слов. Его милость обещал исполнить мою просьбу.
Я сказал ему, что родился от почтенных родителей на острове, называемом
Англией, который так далеко отсюда, что самый крепкий слуга его милости едва
ли мог бы добежать до него в течение годичного оборота солнца; что я изучал
хирургию, то есть искусство излечивать раны и повреждения, полученные от
несчастных случайностей или нанесенные чужой рукой; что моя родина находится
под управлением самки той же породы, что и я, которую мы называем королевой;
что я уехал с целью разбогатеть и по возвращении жить с семьей в достатке;
что в последнее мое путешествие я был капитаном корабля и под моей командой
находилось около пятидесяти еху, из которых многие умерли в пути, и я
принужден был заменить их другими еху, набранными среди различных народов;
что наш корабль дважды подвергался опасности потонуть - один раз во время
сильной бури, а другой - наскочив на скалу. Здесь мой хозяин остановил меня,
спросив, каким образом я мог уговорить чужеземцев из разных стран отважиться
на совместное со мной путешествие после всех понесенных мною потерь и
испытанных опасностей. Я отвечал, что это были люди, отчаявшиеся в своей
судьбе, которых выгнали с родины нищета или преступления. Одни были
разорены бесконечными тяжбами; другие промотали свое имущество благодаря
пьянству, разврату и азартной игре; многие из них обвинялись в измене,
убийстве,воровстве, отравлении, грабеже, клятвопреступлении, подлоге,
чеканке фальшивой монеты, изнасиловании или мужеложстве и дезертирстве к
неприятелю; большинство были беглые из тюрем; они не отваживались вернуться
на родину из страха быть повешенными или сгнить в заточении и потому были
вынуждены искать средств к существованию в чужих краях.
Во время этого рассказа моему хозяину угодно было несколько раз
прерывать меня. Мне часто пришлось прибегать к иносказаниям, чтобы описать
ему многочисленные преступления, принудившие большую часть моего экипажа
покинуть свою родину. Понадобилось несколько дней, прежде чем он научился
понимать меня. Он был в полном недоумении, что могло побудить или вынудить
этих людей предаваться таким порокам. Чтобы уяснить ему это, я постарался
дать ему некоторое представление о свойственной всем нам ненасытной жажде
власти и богатства, об ужасных последствиях сластолюбия, невоздержанности,
злобы и зависти. Все это приходилось определять и описывать при помощи
примеровисравнений.После моих объяснений хозяин с удивлением и
негодованием поднял глаза к небу, как мы делаем это, когда наше воображение
бывает поражено чем-нибудь никогда невиданным и неслыханным. Власть,
правительство, война, закон, наказание и тысяча других вещей не имели
соответствующихтерминов на языке гуигнгнмов, что почти лишало меня
возможности дать хозяину сколько-нибудь правильное представление о том, что
яговорилему.Но,обладая от природы большим умом, укрепленным
размышлением и беседами, он в заключение довольно удовлетворительно уяснил
себе, на что бывает способна природа человека в наших странах, и пожелал,
чтобы я дал ему более подробное описание той части света, которую мы
называем Европой, и особенно моего отечества.
ГЛАВА V
По приказанию своего хозяина автор знакомит его с положением Англии.
Причины войн между европейскими государствами. Автор приступает к изложению
английской конституции
Пусть читатель благоволит принять во внимание, что нижеследующие
выдержки из многочисленных моих бесед с хозяином содержат лишь наиболее
существенное из того, что было нами сказано в течение почти что двух лет,
его милость требовал от меня все больших подробностей, по мере того как я
совершенствовался в языке гуигнгнмов. Я изложил ему как можно яснее общее
положениеЕвропы,рассказалоторговле и промышленности, науках и
искусствах; и ответы, которые я давал ему на вопросы, возникавшие у него по
разным поводам, служили, в свою очередь, неиссякаемым источником для новых
бесед. Но я ограничусь здесь только самым существенным из того, что было
нами сказано относительно моей родины, приведя эти разговоры в возможно
более строгийпорядок,при этом я не стану обращать внимание на
хронологическую последовательность и другие побочные обстоятельства, а буду
только заботиться об истине. Меня беспокоит лишь то, что я вряд ли сумею
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000