неугомонность у меня в характере, и я не однажды страдала из-за нее. Тогда
моим единственным утешением было ходить по коридору третьего этажа взад и
вперед, в тишине и уединении, и отдаваться внутреннему созерцанию тех ярких
образов, которые теснились передо мною, прислушиваться к нараставшему в моем
сердце волнению, смущавшему меня, но полному жизни, и в лучшие минуты
внимать той бесконечной повести, которую создавала моя фантазия, насыщая ее
событиями, огнем, чувством - всем, чего я желала и чего лишена была в этот
период моего существования.
Напрасно утверждают, что человек должен довольствоваться спокойной
жизнью: ему необходима жизнь деятельная; и он создает ее, если она не дана
емусудьбой.Миллионы людейобречены наещеболееоднообразное
существование, чем то, которое выпало на мою долю, - и миллионы безмолвно
против него бунтуют. Никто не знает, сколько мятежей - помимо политических -
зреет в недрах обыденной жизни.Предполагается, что женщине присуще
спокойствие; но женщины испытывают то же, что и мужчины; у них та же
потребность проявлять свои способности и искать для себя поле деятельности,
как и у их собратьев мужчин; вынужденные жить под суровым гнетом традиций, в
косной среде, они страдают совершенно так же, как страдали бы на их месте
мужчины. И когда привилегированный пол утверждает, что призвание женщины
только печь пудинги да вязать чулки, играть на рояле да вышивать сумочки, то
это слишком ограниченное суждение. Неразумно порицать их или смеяться над
ними, если они хотят делать нечто большее и учиться большему, чем то, к чему
обычай принуждает их пол.
Во время этих одиноких прогулок по коридору я нередко слышала смех
Грэйс Пул. Это был все тот же отрывистый, низкий, глухой смех, который так
взволновал меня, когда я впервые услышала его. До меня доносилось также ее
бормотание, еще более странное, чем смех. В иные дни она безмолвствовала; но
звуки ее голоса всегда вызывали у меня недоумение. Я не раз видела ее; она
выходила из своей комнаты то с тазом, то с тарелкой или подносом в руках,
направлялась на кухню и обычно возвращалась оттуда с кружкой портера (прости
мне эту грубую правду, романтический читатель). При виде ее мое любопытство,
вызванное ее странным смехом, гасло: ни в этой неповоротливой фигуре, ни в
лице с резкими чертами не было ничего, способного вызвать интерес. Я не раз
старалась вовлечь Грейс в разговор, но она была чрезвычайно молчалива: все
мои попытки пресекались ее односложными ответами.
Остальные обитатели этого дома: Джон и его жена, Ли - горничная и Софи
- няня-француженка - были вполне достойные, однако ничем не примечательные
люди. С Софи я болтала по-французски и иногда расспрашивала ее о родине; но
у нее не было дара ни к описанию, ни к рассказу, и она обычно давала такие
краткие и неопределенные ответы, что они могли скорее отбить охоту к
расспросам, чем вызвать ее.
Так прошли октябрь, ноябрь и декабрь. Однажды в январе, после обеда,
миссис Фэйрфакс попросила, чтобы я не занималась с Аделью ввиду того, что
девочка простужена; Адель горячо поддержала эту просьбу; я вспомнила ту
радость, которую доставляли мне такие случайные праздники, когда я была
ребенком, и, сочтя необходимым проявить известную уступчивость, согласилась.
Был ясный, спокойный день, хотя очень холодный. Я устала, просидев все
долгое утро в библиотеке. Миссис Фэйрфакс только что написала письмо,
которое нужно было отправить на почту, поэтому я надела шляпу и плащ и
предложила отнести его в Хэй: до этой деревушки всего две мили - это будет
только приятной прогулкой. Усадив Адель в маленькое креслице возле камина в
комнате миссис Фэйрфакс и дав ей ее лучшую восковую куклу (которую я обычно
хранила в шкафу завернутой в серебряную бумагу),а также книжку с
картинками, я ушла, ответив поцелуем на ее "Возвращайтесь скорее, моя милая,
моя дорогая мадемуазель Жаннет".
Земля была застывшая, воздух тих, ни один человек не встретился мне на
дороге. Сначала я шла быстро, чтобы согреться, потом замедлила шаг,
наслаждаясь и предвкушая те удовольствия, которые сулило это время дня и
года. Было три часа; церковный колокол только что прозвонил, когда я
проходила мимо колокольни. Угасающий день и низко стоявшее над горизонтом
бледное лучистое солнце придавали особое очарование этому часу. Я отошла уже
на милю от Торнфильда, передо мной тянулась узкая дорога, славившаяся летом
своими зарослями шиповника, а осенью орехами и ежевикой. Еще и сейчас между
ветвями кое-где алели уцелевшие ягоды боярышника и шиповника. Но главная
прелесть этой дороги состояла зимой в полной пустынности и безгласной
тишине. Если и долетало сюда дыхание ветра, то оно не вызывало ни малейшего
шороха, ибо здесь не было ни деревца остролиста, ни какого-либо другого
представителя той же вечнозеленой породы,а нагие кусты орешника и
боярышника были так же безмолвны, как белые истертые камни, которыми была
выложена дорога. По обе стороны ее широко и вольно раскинулись поля, где уже
бродил скот; а маленькие коричневые птички, порой трепыхавшиеся в кустах,
были похожи на блеклые листья, которые забыли упасть.
Дорога, ведшая в Хэй, непрерывно поднималась в гору. Пройдя половину
пути, я присела на ступеньку изгороди, которой огорожено было поле. Я
закуталась в плащ и сунула руки в муфту, так что мне не было холодно, хотя
морозило все сильнее: это доказывала толстая корка льда, покрывавшая
тропинку, по которой еще недавно, после внезапной оттепели, стекал ручеек. С
моего места мне хорошо был виден весь Торнфильд; подо мной, в центре долины,
высился серый массив дома с зубчатыми стенами: он резко выделялся на фоне
рощицы с черными грачиными гнездами. Я сидела до тех пор, пока среди
деревьев не опустилось солнце, пунцовое и ясное. Тогда я повернула на
восток.
Над холмом стояла луна; она была еще бледна, как облачко, но быстро
становилась все ярче и поднималась все выше, озаряя деревню, которая
тянулась по верху холма, полускрытая деревьями, и посылала в небо голубые
струйки дыма из своих многочисленных труб. До нее оставалась еще миля, но в
глубокой тишине уже доносились ко мне несложные звуки ее жизни. Мой слух
улавливал также ропот ручьев, текущих где-то в ущельях и оврагах; по ту
сторону Хэя было много возвышенностей, и, конечно, там были ручьи: в
прозрачной вечерней тишине доносилось их журчание - не только самых близких,
но и самых отдаленных.
И вдруг в тихий ропот и журчание, такие далекие и вместе с тем такие
отчетливые,ворвались иные звуки:раздался громкий топот,какой-то
металлический лязг, заглушившие мягкий лепет струй; не так ли на картине
кряжистый утес или мощные извилины старого дуба, выступив отчетливо и резко,
вдруг закроют от вас и лазурный холм вдали, и солнечный горизонт, и
жемчужные облака, где краски неуловимо переходят одна в другую.
Шум доносился с дороги: видимо, приближалась лошадь. Ее еще не видно
было за поворотом, но топот становился все громче. Я быстро поднялась со
ступеньки, однако дорога была здесь слишком узка, и пришлось снова сесть,
чтобы лошадь могла пройти. В те дни я была молода, и какие только
фантастические образы, то смутные, то ослепительные, не волновали мое
воображение! Среди прочего вздора в моей душе жили и далекие воспоминания о
детских сказках; и когда они снова всплывали, юность придавала им ту силу и
живость, каких не знает детство. Пока я ожидала в сумерках появления лошади,
все более приближавшейся, мне вспомнились некоторые из сказок Бесси, где
фигурировал дух, известный жителям Северной Англии под названием Гитраша: он
появляется в образе коня, мула или большой собаки и бегает по пустынным
дорогам, иногда настигая запоздалых путников, - так же как сейчас меня
настигала эта лошадь.
Она была уже совсем рядом, но я все еще не видела ее. И вдруг, кроме
топота, я услышала шорох, и из кустов выбежала огромная собака, резко
выделявшаяся на фоне бурого орешника своей черной с белым шерстью. Она в
точности соответствовала воплощению Гитраша, как его описывала Бесси:
существо, похожее на льва, с длинной шерстью и крупной головой. Пес спокойно
пробежал мимо, даже не обратив на меня загадочного собачьего взора, как мне
и представлялось заранее. Позади шла лошадь, очень крупная; на ней сидел
всадник. Появление человеческого существа - всадника - сразу же рассеяло
чары. Никто никогда не ездил верхом на Гитраше, он всегда появлялся один;
духи же, насколько я понимала, хотя и могли принимать образ бессловесного
животного, вряд ли соблазнились бы оболочкой обыкновенного человека. Нет,
это был не Гитраш, а просто путник, спешивший в Милкот ближайшей дорогой. Он
миновал меня, и я продолжала идти вперед, но, сделав несколько шагов,
обернулась: я услышала, что лошадь скользит по обледенелой тропинке. Путник
воскликнул: "Этого еще не хватало!", и тут же лошадь грохнулась. Я
остановилась.Конь и всадник лежали на земле.Собака подбежала и,
убедившись, что и всадник и лошадь беспомощны, начала лаять так громко, что
вечерние холмы отозвались звонким эхом на этот басистый лай, неожиданно
гулкий и мощный. Она обнюхала поверженного всадника, и его коня, а затем
подбежала ко мне, - ведь это все, что она могла сделать: кругом не было
никого, чтобы просить о помощи. И я вняла ее молчаливой мольбе и подошла к
всаднику, который силился выпутаться из стремян. Судя по его энергичным
движениям, он, видимо, не очень пострадал при падении; все же я не
удержалась и спросила его:
- Вы ушиблись, сэр?
Кажется, он выругался, но я и сейчас в этом не уверена; во всяком
случае, он пробормотал что-то и не сразу ответил.
- Не могу ли я вам чем-нибудь помочь? - снова спросила я.
- Отойдите куда-нибудь подальше, - ответил он наконец и приподнялся,
сначала встав на колени, а затем во весь рост. После этого раздался грохот
скользящих копыт, стук и звон, сопровождаемые понуканием всадника, а также
лаем и прыжками пса, и я невольно отступила как можно дальше. Однако мне не
хотелось уходить,не увидев результата этих усилий. Наконец попытки
увенчались успехом: лошадь снова стала на ноги, а собака успокоилась после
приказа хозяина: "Куш, Пилот!" Тогда путник, наклонившись, стал ощупывать
свое колено и ступню, словно проверяя их целость; видимо, он все же
испытывал боль, ибо схватился за ступеньку, с которой я только что
поднялась, и сел на нее.
Мне очень хотелось быть ему полезной или по крайней мере проявить
внимание, и я опять подошла к нему.
- Если вы ушиблись, сэр, и вам нужна помощь, я могу сходить в
Торнфильдхолл или Хэй.
- Благодарю вас, я и так обойдусь! Кости у меня целы, просто вывих, - и
он, снова приподнявшись, сделал попытку стать на ноги, однако это движение
вызвало у него болезненное "ой!".
Еще не окончательно стемнело, да и луна светила все ярче, так что я
видела его совершенно отчетливо. На нем был плащ для верховой езды с меховым
воротником и стальными застежками. Фигуру его было трудно рассмотреть, но он
казался среднего роста и широкоплеч. Лицо смуглое, черты суровые, лоб
массивный. Глаза под густыми сросшимися бровями горели гневным упрямством.
Уже не юноша, он, пожалуй, еще не достиг средних лет, - ему могло быть около
тридцати пяти. Я не чувствовала перед ним ни страха, ни особой робости. Будь
он романтическим молодым героем,ябы не отважилась надоедать ему
расспросами и навязывать свои услуги, но я, вероятно, еще не видела красивых
юношей и, уж конечно, ни с одним не говорила. В теории я преклонялась перед
красотой, галантностью, обаятельностью; но если бы я встретила все эти
достоинства, воплощенными в мужском образе, я бы сразу поняла, что такой
человек не найдет во мне ничего притягательного, и бежала бы от него, как от
огня или молнии, которые скорее пугают, чем влекут к себе.
Если бы незнакомец улыбнулся мне и добродушно ответил, когда я
обратилась кнему,еслибыотклонил моюпросьбу сприветливой
благодарностью, - я, может быть, пошла бы дальше, не возобновив своих
вопросов; но его сердитый вид и резкий тон придали мне смелости. Корда он
сделал мне знак уйти, я осталась на месте и заявила:
- Я ни в коем случае не могу бросить вас здесь, сэр, в такой поздний
час, на пустынной дороге; по крайней мере пока вы не окажетесь в силах сесть
на лошадь.
Когда я сказала это, он поднял глаза. До сих пор он едва ли хоть раз
взглянул на меня.
- Вам самой давно пора быть дома, - сказал он, - если ваш дом по
соседству. Откуда вы взялись?
- Вон оттуда, снизу. И я ничуть не боюсь, - ведь светит луна; я с
удовольствием сбегаю в Хэй, если хотите; да мне и нужно туда на почту -
отправить письмо.
- Вы живете там, внизу? Вы хотите сказать - вон в том доме с башнями? -
спросил он, указывая на Торнфильдхолл, залитый ярким лунным светом и тем
резче выделявшийся на фоне лесов, которые издали казались сплошной темной
массой.
- Да, сэр.
- А чей это дом?
- Мистера Рочестера.
- Вы знаете мистера Рочестера?
- Нет, я его никогда не видела.
- Разве он не живет там?
- Нет.
- А вы знаете, где он теперь?
- Нет, не знаю.
- Вы не прислуга в доме, это ясно. Вы... - Он остановился, окинув
взглядом мою одежду, которая была, как всегда, очень проста: черный
мериносовый плащ и черная касторовая шляпка; и то и другое не надела бы даже
камеристка знатной дамы. Он, видимо, затруднялся решить, кто же перед ним. Я
помогла ему:
- Я гувернантка.
- Ах,гувернантка,- повторил он. - Черт побери, я и забыл!
Гувернантка! - и снова принялся рассматривать меня. Минуты через две он
поднялся со ступеньки, но едва сделал движение, как лицо его снова
исказилось от боли.
- Я не стану посылать вас за помощью, - сказал он, - но вы сами можете
мне помочь, если будете так добры.
- Хорошо, сэр.
- У вас нет зонтика, которым я мог бы воспользоваться как тростью?
- Нет.
- Тогда постарайтесь взять мою лошадь и подвести ее ко мне. Вы не
боитесь?
Сама я побоялась бы коснуться лошади, но так как мне было предложено
это сделать, пришлось послушаться. Положив свою муфту на ограду, я подошла к
рослому коню и попыталась схватить его за уздечку, однако лошадь была
горячая и не давала мне приблизиться. Я делала все новые попытки, но тщетно.
При этом я смертельно боялась ее передних копыт, которыми она непрерывно
била. Путник ждал, наблюдая за мной; наконец он рассмеялся.
- Да, уж я вижу, - сказал он, - гора отказывается идти к Магомету!
Поэтому все, что вы можете сделать, это помочь Магомету подойти к горе.
Я приблизилась к нему.
- Извините меня,-сказал он, - необходимость заставляет меня
воспользоваться вашей помощью.
Его рука тяжело легла на мое плечо, и, весьма ощутительно надавив на
него, путник доковылял до своей лошади. Как только ему удалось взять в руки
уздечку, он сразу же подчинил себе коня и вскочил в седло, делая при этом
ужасные гримасы, так как вывихнутая щиколотка причиняла ему при каждом
движении резкую боль.
- Ну вот, - сказал он; и я видела, что он уже не кусает себе губы. -
Дайте мне мой хлыст, вон он лежит возле изгороди.
Я поискала хлыст и подала ему.
- Благодарю вас, а теперь бегите с вашим письмом в Хэй и возвращайтесь
как можно скорее домой.
Он коснулся лошади шпорами, она взвилась на дыбы, затем поскакала
галопом. Собака бросилась следом, и все трое быстро исчезли из виду, -
Как вереск, что в степи сухой
Уносит, воя, ветер.
Я подобрала свою муфту и зашагала дальше. Эпизод был закончен и уже
отошел в прошлое; в нем не было ничего значительного, ничего романтического
и, пожалуй, ничего интересного; и все же он внес какое-то разнообразие хотя
бы в один час моей бесцветной жизни. Кто-то нуждался в моей помощи и
попросил ее; я ее оказала. Мне удалось что-то сделать, и я была рада этому;
и хотя услуга эта была ничтожной и случайной, все же я имела возможность
действовать, а я так устала от своего однообразного существования. Это новое
лицо было как новая картина в галерее моей памяти, оно резко отличалось от
всех хранившихся там образов: во-первых, это было лицо мужчины; во-вторых,
оно было смуглое, решительное и суровое. И это лицо все еще стояло перед
моими глазами, когда я вошла в Хэй и бросила письмо в почтовый ящик. Я
видела это лицо перед собой, пока спускалась под гору, торопясь домой. Дойдя
до изгороди, я приостановилась, словно ожидая, что опять услышу на дороге
топот копыт, увижу всадника в плаще и большого ньюфаундлендского пса,
похожего на Гитраша. Но передо мной лишь темнела изгородь и серебристая
подстриженная ива безмолвно возносила свою стройную вершину навстречу лучам
луны. Я ощущала только легчайшее дуновение ветра, проносившегося за милю
отсюда между деревьями, обступившими Торнфильд. И когда я посмотрела вниз,
туда, откуда доносился этот непрерывный шелест, мой взгляд невольно отметил
одно из окон фасада, в котором трепетал огонек. Это напомнило мне о том, что
уже поздно, и я поспешила домой.
Мне не хотелось возвращаться в Торнфильд: переступить через его порог -
значило вернуться домой, в стоячее болото; опять бродить по безмолвному
холлу, подниматься по мрачной лестнице, сидеть в своей одинокой комнатке, а
затем беседовать с безмятежной миссис Фэйрфакс и проводить длинные зимние
вечера только с ней, с ней одной - одна мысль об этом была способна погасить
то легкое возбуждение, которое было вызвано моей прогулкой, и снова сковать
мои силы цепями однообразного и слишком тихого существования, безмятежность
и спокойствие которого я уже переставала ценить. Как полезно было бы мне
тогда очутиться среди бурь и треволнений необеспеченной жизни, чтобы тоска
по тишине и миру, которые меня сейчас так угнетали, пришли ко мне как
результат сурового и горького опыта; да, это было мне так же необходимо, как
долгая прогулка человеку, засидевшемуся в слишком удобном кресле.
У ворот я помедлила, помедлила и на лужайке перед домом. Я ходила взад
и вперед по мощеной аллее; ставни стеклянной входной двери были прикрыты, и
я не могла заглянуть внутрь. Казалось, и взор мой и душа влеклись прочь от
этого мрачного здания, от этой серой громады, полной темных закоулков, -
таким оно по крайней мере мне тогда представлялось, - к распростертому надо
мною небу, к этому голубому морю без единого облачка. Луна торжественно
поднималась все выше, ее лик словно парил над холмами, из-за которых она
показалась; и они отступали все дальше и дальше вниз, тогда как она
стремилась к зениту, в неизмеримые и неизведанные бездны полуночного мрака.
А за ней следовали трепетные звезды; при виде их мое сердце задрожало и
горячее побежала в жилах кровь. Но иногда достаточно пустяка, чтобы
возвратить нас на землю: в холле пробили часы, и это заставило меня
оторваться от луны и звезд; я открыла боковую дверь и вошла.
В холле было полутемно, горела только бронзовая лампа высоко под
потолком; на нижних ступеньках дубовой лестницы лежал теплый красноватый
отблеск, - он падал из большой столовой, раздвижные двери которой были
открыты; в камине жарко пылал огонь, бросая яркие блики на мраморную
облицовку и медную каминную решетку, на пышные пунцовые шторы и полированную
мебель; он озарял также и расположившуюся перед камином группу. Но едва я
успела взглянуть на нее, едва до меня донеслись веселые голоса, среди
которых мне послышался и голос Адели, как дверь уже захлопнулась.
Я поспешила в комнату миссис Фэйрфакс; здесь тоже топился камин, но
свечи не были зажжены, и хозяйка отсутствовала. Зато перед камином важно
уселся большой, черный с белым, пес, совершенно такой же, как встреченный
мною на дороге Гитраш. Он настолько был похож на того пса, что я невольно
произнесла: "Пилот!" - и собака поднялась, подошла и стала обнюхивать меня.
Я погладила ее, а она помахала пушистым хвостом. Но животное все еще
казалось мне каким-то фантастическим существом, я не могла представить себе,
откуда оно взялось. Позвонив, я попросила, чтобы принесли свечу; кроме того,
мне хотелось узнать, что у нас за гость. Вошла Ли.
- Откуда эта собака?
- Она прибежала за хозяином.
- За кем?
- За хозяином, за мистером Рочестером. Он только что приехал.
- Да что вы? И миссис Фэйрфакс у него?
- Да, и мисс Адель. Они все в столовой, а Джона послали за врачом. С
хозяином случилось несчастье: его лошадь упала, и он вывихнул себе ногу.
- Лошадь упала на дороге в Хэй?
- Да, когда он спускался с холма. Она поскользнулась на обледеневшей
тропинке.
- А... Принесите мне, пожалуйста, свечу, Ли.
Ли принесла свечу, а за ней следом вошла миссис Фэйрфакс, повторившая
мне ту же новость. Она добавила, что мистер Картер, врач, уже прибыл и
находится сейчас у мистера Рочестера.Затем она вышла распорядиться
относительно чая, а я поднялась наверх, чтобы раздеться.
Глава XIII
По требованию врача мистер Рочестер рано лег в этот вечер и поздно
поднялся на следующее утро, А когда наконец сошел вниз, то сразу же занялся
делами: явился его управляющий и кое-кто из арендаторов.
Нам с Аделью пришлось освободить библиотеку. Она служила теперь
приемной для посетителей. В одной из комнат наверху затопили камин, я
перенесла туда наши книги и устроила там классную комнату. В это же утро мне
пришлось убедиться, что Торнфильд стал иным. В доме уже не царила тишина,
как в церкви: через каждый час или два раздавался стук в парадную дверь или
звон колокольчика, в холле слышались шаги и разнообразные голоса, - ручеек
из внешнего мира заструился через наш дом, ибо этот дом обрел хозяина. Что
касается меня - так он мне нравился больше.
В этот день нелегко было заниматься с Аделью. Она то и дело выбегала из
комнаты и, перегнувшись через перила, высматривала, не видно ли где мистера
Рочестера, и то и дело изобретала предлоги, чтобы сойти вниз, но я
подозревала, что у нее одна цель - библиотека, где ее отнюдь не желали
видеть; а когда я, наконец, рассердилась и велела ей сидеть смирно, она
продолжала все время болтать о своем друге, monsieur Edouard Fairfax de
Rochester, как она его называла (я до сих пор не знала всех его имен), строя
предположения относительно тех подарков, какие он ей привез: он, видимо,
вчера вечером намекнул ей, что, когда из Милкота приедет его багаж, она
найдет там коробку, содержимое которой будет для нее небезынтересно.
- А это значит, - продолжала она по-французски, - что там есть подарок
для меня, а может быть, и для вас, мадемуазель. Он спросил меня, как зовут
мою гувернантку.Говорит:"Это такая маленькая особа,худенькая и
бледненькая?" Я сказала, что да, такая. Ведь это же правда, мадемуазель?
Мы с моей ученицей, как обычно, обедали в комнате миссис Фэйрфакс; во
вторую половину дня пошел снег, и мы остались в классной комнате. В сумерки
я разрешила Адели убрать книги и сойти вниз, ибо, судя по тишине и по тому,
что никто не звонил у парадного входа, можно было предположить, что мистер
Рочестер, наконец, свободен. Оставшись одна, я подошла к окну, но ничего не
было видно - снег и сумерки образовали плотную пелену и скрыли от глаз даже
кусты на лужайке. Я опустила штору и вернулась к камину.
Вглядываясь в причудливый пейзаж, возникший из пылающих углей и пепла,
ястаралась уловить внемсходство свиденным мною изображением
Гейдельбергского замка на Рейне,когда вошла миссис Фэйрфакс. С ее
появлением рассеялись мрачные мысли,которые ужеподстерегали меня,
воспользовавшись моим одиночеством.
- Мистеру Рочестеру будет очень приятно, если вы и ваша ученица придете
сегодня вечером пить чай в гостиную, - сказала она. - Он был так занят весь
день, что не мог пригласить вас к себе раньше.
- А в котором часу будет чай? - осведомилась я.
- О, в шесть часов. В деревне он ведет правильный образ жизни. Самое
лучшее, если вы переоденетесь сейчас же. Я пойду с вами и помогу вам. Вот
вам свеча.
- Разве необходимо переодеваться?
- Да, лучше бы. Я всегда к вечеру переодеваюсь, когда мистер Рочестер
дома.
Этацеремония показалась мне несколько претенциозной,однако я
вернулась к себе и вместо черного шерстяного надела черное шелковое платье;
это было мое лучшее платье, и притом единственная смена, если не считать
светло-серого, которое, по моим ловудским понятиям о туалетах, я считала
слишком нарядным и годным лишь для высокоторжественных случаев.
- Сюда нужно брошку, - сказала миссис Фэйрфакс.
У меня было лишь одно украшение - жемчужная брошка, которую мне
подарила на память мисс Темпль. Я приколола ее, и мы сошли вниз. Не имея
привычки к общению с посторонними, я чувствовала себя особенно смущенной
оттого, что предстану перед мистером Рочестером после столь официального
вызова. Я предоставила миссис Фэйрфакс войти в столовую первой и спряталась
за нее, когда мы проходили через комнату; затем, миновав арку с опущенной
драпировкой, я вошла в элегантную гостиную.
На столе стояли две зажженные восковые свечи и еще две - на камине. В
тепле и свете ослепительно пылавшего камина растянулся Пилот, а рядом с ним
стояла на коленях Адель. На кушетке, слегка откинувшись назад, полулежал
мистер Рочестер, его нога покоилась на валике; он смотрел на Адель и на
собаку. Пламя ярко освещало все его лицо. Я сразу же узнала в нем вчерашнего
незнакомца, - это были те же черные густые брови, тот же массивный угловатый
лоб, казавшийся квадратным в рамке темных волос, зачесанных набок. Я узнала
его резко очерченный нос, скорее характерный, чем красивый, раздувающиеся
ноздри, говорившие о желчности натуры, жесткие очертания губ и подбородка, -
да, все это носило, несомненно, отпечаток угрюмости. Его фигура - он был
теперь без плаща - соответствовала массивной голове; не отличаясь ни высоким
ростом, ни изяществом, он все же был сложен превосходно, ибо при широких
плечах и груди имел стройный стан.
Мне казалось, что мистер Рочестер заметил, как мы вошли, но, может
быть, не хотел это обнаружить, ибо не поднял головы, когда мы приблизились.
- Вот мисс Эйр,сэр, - сказала миссис Фэйрфакс с присущим ей
спокойствием.
Он поклонился, все еще не отводя глаз от ребенка и собаки.
- Пусть мисс Эйр сядет, - сказал он. И в его чопорном и принужденном
поклоне, в нетерпеливых, однако вежливых интонациях его голоса было что-то,
как бы говорившее: какое мне, черт побери, дело до того, здесь мисс Эйр или
нет! В данную минуту я нисколько не расположен ее видеть.
Я села, и мое смущение исчезло. Безукоризненно вежливый прием вызвал
бы, вероятно, во мне чувство неловкости. Я бы не сумела ответить на него с
подобающей изысканной любезностью; но эта своенравная резкость снимала с
меня всякие обязательства, спокойствие же и самообладание, наоборот, давали
мне преимущество над ним. Кроме того, в эксцентричности его поведения было
что-то неожиданное и вызывающее. И мне было интересно посмотреть, как он
будет держаться дальше.
Впрочем, он продолжал вести себя так, как вел бы себя истукан, то есть
не двигался и не говорил. Миссис Фэйрфакс, видимо, находила, что кто-нибудь
должен же быть любезен, и начала говорить сама - как обычно, очень ласково
и, как обычно, одни банальности. Она выразила мистеру Рочестеру сочувствие
по поводу того, что ему весь день докучали делами и что у него такая
невыносимая боль, и заметила напоследок, что надо быть очень терпеливым и
осторожным, если он хочет скорее поправиться.
- Сударыня, я попросил бы чашку чая, - был единственный ответ,
последовавший на эту тираду.
Она торопливо позвонила и, когда Ли принесла чайный прибор, принялась с
хлопотливым усердием расставлять чашки. Мы с Аделью перешли к столу, однако
хозяин остался на кушетке.
- Будьте добры, передайте мистеру Рочестеру его чашку, - обратилась ко
мне миссис Фэйрфакс, - как бы Адель не пролила.
Я исполнила ее просьбу. Когда он брал чашку из моих рук, Адель, видимо,
решила, что настала подходящая минута и надо напомнить и обо мне.
- А ведь в вашем чемодане, мсье, наверное есть подарок и для мисс Эйр?
- О каких подарках ты говоришь? - сердито спросил он. - Вы разве
ожидали подарки, мисс Эйр? Вы любите получать подарки? - и он испытующе
посмотрел мне в лицо своими темными, злыми и недоверчивыми глазами.
- Право, не знаю, сэр. У меня в этом отношении мало опыта, но обычно
считается, что получать подарки очень приятно.
- Обычно считается? А что вы думаете?
- Мне, вероятно, понадобилось бы некоторое время, сэр, чтобы дать вам
удовлетворительный ответ. Ведь подарки бывают разные, и тут надо еще
поразмыслить, прежде чем ответить.
- Вы, мисс Эйр, не так простодушны, как Адель: она откровенно требует
от меня подарка, вы же действуете исподтишка.
- У меня меньше уверенности в моих правах, чем у Адели, она может
опираться на права давнего знакомства и на силу обычая: она утверждает, что
вы всегда ей дарили игрушки. Мне же не на что опереться в моих требованиях,
так как я здесь чужая и не сделала решительно ничего, заслуживающего
благодарности.
- Ах, не напускайте на себя, пожалуйста, еще сверхскромность. Я
экзаменовал Адель и вижу, что вы немало потрудились. У нее не бог весть
какие способности и уж вовсе нет никаких талантов, и все-таки за короткое
время она достигла больших успехов.
- Вот вы мне и сделали подарок, сэр; и я вам чрезвычайно признательна.
Самая большая радость для учителя, когда похвалят его ученика.
- Гм... - мистер Рочестер промычал что-то невразумительное и начал
молча пить чай.
- Присядьте к огню, - сказал мне мой хозяин, когда чай был убран и
миссис Фэйрфакс уселась в уголке со своим вязаньем, а Адель принялась водить
меня за руку по комнате, показывая книги в роскошных переплетах и красивые
безделушки на консолях и шифоньерках. Мы послушались, как нам и полагалось.
Адель хотела усесться у меня на коленях, но ей было приказано играть с
Пилотом.
- Вы прожили в моем доме три месяца?
- Да, сэр.
- Вы приехали из... ?
- Из Ловудской школы в ...ширском графстве.
- А, из благотворительного учреждения! Сколько вы там пробыли?
- Восемь лет.
- Восемь лет! Ну, значит, вы очень живучи. Мне кажется, если прожить
тамполовину этого времени,такподорвешь инетакое здоровье.
Неудивительно, что вы похожи на существо из другого мира. А я-то спрашивал
себя, откуда у вас такое лицо! Когда вы вчера вечером встретились мне на
дороге в Хэй, я почему-то вспомнил о феях и чуть не спросил вас, не вы ли
напустили порчу на мою лошадь; я и сейчас еще не разубедился в этом. Кто
ваши родители?
- У меня их нет.
- Наверно, никогда и не было, а? Вы их помните?
- Нет.
- Я так и думал. И что же, вы ждали своих сородичей, сидя у изгороди?
- Кого ждала, сэр?
- Маленьких человечков в зеленом? Был как раз подходящий лунный вечер.
Я, вероятно, помешал вашим танцам, поэтому вы и сковали льдом проклятую
тропинку?
Я покачала головой.
- Маленькие человечки в зеленом покинули Англию лет сто назад, -
сказала я, продолжая разговор в том же тане, что и он. - И теперь ни в Хэе,
ни в окрестных селах не осталось от них и следа. Я думаю, что ни летняя, ни
осенняя, ни зимняя луна больше никогда не озарит их игр.
Миссис Фэйрфакс уронила на колени вязанье и, удивленно подняв брови,
прислушивалась к нашему странному разговору.
- Что ж, - продолжал мистер Рочестер. - Если у вас нет родителей, то
должны быть какие-нибудь родственники - дяди и тети?
- Нет. По крайней мере я о них ничего не знаю.
- А где ваш дом?
- У меня нет дома.
- Где живут ваши братья и сестры?
- У меня нет братьев и сестер.
- Кто же посоветовал вам приехать сюда?
- Я дала объявление в газетах, и миссис Фэйрфакс написала мне.
- Да, - сказала добрая старушка, для которой последние вопросы были
гораздо понятнее, - и я каждый день благодарю провидение за то, что оно
помогло мне сделать этот выбор. Общество мисс Эйр для меня неоценимо, а в
отношении Адели она оказалась доброй и внимательной воспитательницей.
- Пожалуйста,не трудитесь превозносить ее,- отозвался мистер
Рочестер, - похвалы меня не убедят, я буду сам судить о ней. Она начала с
того, что заставила упасть мою лошадь.
- Сэр?! - удивилась миссис Фэйрфакс.
- Я ей обязан этим вывихом. Вдова, видимо, растерялась.
- Мисс Эйр, вы когда-нибудь жили в городе?
- Нет, сэр.
- Вы бывали в обществе?
- Нет, только в обществе учениц и учительниц Ловуда, а теперь -
обитателей Торнфильда.
- Вы много читали?
- Только те книги, которые случайно попадали мне в руки, да и тех было
не слишком много и не очень-то ученые.
- Вы жили, как монахиня, и, без сомнения, хорошо знаете религиозные
обряды.Ведь Брокльхерст,который, насколько мне известно, является
директором Ловуда, священник? Не так ли?
- Да, сэр.
- И вы, девочки, наверное, обожали его, как монашки в монастыре обожают
своего настоятеля?
- О нет!
- Как равнодушно вы об этом говорите. Подумайте - послушница и не
обожает своего настоятеля! Это звучит почти кощунственно!
- Мистер Брокльхерст был мне антипатичен, и не я одна испытывала это
чувство. Он грубый человек, напыщенный и в то же время мелочный; он
заставлял нас стричь волосы и из экономии покупал плохие нитки и иголки,
которыми нельзя было шить.
- Это очень плохая экономия,- заметила миссис Фэйрфакс, снова
почувствовавшая себя в своей сфере.
- И это главное, чем он обижал вас? - спросил мистер Рочестер.
- Когда он один ведал провизией, еще до того, как был назначен комитет,
онморил нас голодом,акроме того,изводил своими бесконечными
наставлениями и вечерними чтениями книг его собственного сочинения - о
грешниках, пораженных внезапной смертью или страшными карами, так что мы
боялись ложиться спать.
- Сколько вам было лет, когда вы поступили в Ловуд?
- Около десяти.
- И вы пробыли там восемь лет. Значит, вам теперь восемнадцать.
Я кивнула.
- Как видите, арифметика вещь полезная; без нее я едва ли угадал бы ваш
возраст.Этотрудное дело,когда детский облик исерьезность не
соответствуют одно другому, - как у вас, например. Ну, и чему же вы
научились в Ловуде? Вы умеете играть на рояле?
- Немножко.
- Конечно, всегда так отвечают. Пойдите в библиотеку... я хочу сказать:
пожалуйста. (Извините мой тон, я привык говорить "сделайте" и привык, что
все делается по моему приказанию. Я не могу менять своих привычек ради новой
обитательницы моего дома.) Итак, пойдите в библиотеку, захватите с собой
свечу, оставьте дверь открытой, сядьте за рояль и сыграйте что-нибудь.
Я встала и пошла исполнять его желание.
- Довольно! - крикнул он спустя несколько минут. - Вы действительно
играете "немножко", я вижу. Как любая английская школьница. Может быть,
чуть-чуть лучше, но не хорошо.
Я закрыла рояль и вернулась. Мистер Рочестер продолжал:
- Адель показывала мне сегодня утром рисунки и сказала, что это ваши. Я
не знаю, принадлежат ли они только вам Вероятно, к ним приложил руку и ваш
учитель?
- О нет! - воскликнула я.
- А, это задевает вашу гордость! Ну, пойдите принесите вашу папку, если
вы можете поручиться, что ее содержимое принадлежит только вам; но не
давайте слова, если не уверены, я сейчас же отличу подделку.
- Тогда я ничего не скажу, а вы судите сами, сэр. Я принесла папку из
библиотеки.
- Пододвиньте стол, - сказал он, и я подкатила столик к дивану. Адель и
миссис Фэйрфакс тоже подошли.
- Не мешайте, - сказал мистер Рочестер, - вы получите от меня рисунки,
когда я их посмотрю. О господи! Да не заслоняйте мне...
Оннеторопливо принялся рассматривать каждый набросок икаждую
акварель. Три из них он отложил, остальные после осмотра отодвинул.
- Возьмите их на тот стол, миссис Фэйрфакс, - сказал он, - и посмотрите
вместе с Аделью. А вы, - он взглянул на меня, - садитесь на свое место и
отвечайте на мои вопросы. Я вижу, что эти рисунки сделаны одной и той же
рукой Это - ваша рука?
- Да.
- А когда вы это успели? Ведь тут понадобилось немало времени и
кое-какие мысли.
- Я сделала их во время последних двух каникул в Ловуде. У меня тогда
не было других занятий.
- Откуда вы взяли сюжеты?
- Я сама их придумала.
- Вот эта самая голова придумала, которая сидит на ваших плечах?
- Да, сэр.
- И там есть еще такие же мысли?
- Думаю, что есть, вернее - надеюсь.
Онразложил перед собой наброски иснова стал по очереди их
рассматривать.
Пока он занят ими, я вам расскажу, читатель, их содержание. Во-первых,
должна предупредить, что в них не было ничего примечательного. Эти образы
возникли в моем воображении, и когда я видела их умственным взором, еще до
того, как перенесла их на бумагу, они поражали меня своей живостью; но моя
рука была бессильна, она не поспевала за моей фантазией, и я набросала
только слабое подобие представшего мне видения.
Рисунки были сделаны акварелью. На первом - низкие, синевато-багровые
тучи клубились над бурным морем.Все морское пространство тонуло в
полумраке, сквозь мглу проступал лишь передний план, или вернее ближайшие
волны, так как земли не было видно. Луч света падал на полузатопленную
мачту, на которой сидел баклан, большой и темный, с обрызганными пеной
крыльями; в клюве он держал золотой браслет с драгоценными камнями, которым
я придала всю ту яркость, какую могла извлечь из своей палитры, и всю ту
выпуклость и четкость, на которую был способен мой карандаш. Под мачтой и
сидевшей на ней птицей сквозь зеленую воду просвечивало тело утопленницы.
Отчетливо виднелась только прекрасная стройная рука, с которой был сорван
или смыт браслет
На переднем плане второй картины выступал высокий горный пик, поросший
травой, по которой ветер как будто гнал сухие листья. Над ним и за ним
широко раскинулось небо - темно-голубое, каким оно бывает в сумерках. А на
фоне этого неба, со всей той мягкостью и воздушностью, какую только я могла
ей придать, я набросала фигуру женщины, видную по пояс. Туманное чело
венчала звезда; черты лица, казалось, были затянуты дымкой, но глаза
светились каким-то темным огнем, а волосы, подобно черной туче, разорванной
бурей или молнией, окутывали плечи. На шее лежал бледный отблеск, как бы от
лунного света. Тот же легкий отблеск озарял и прозрачные облака, из которых
вставало это видение вечерней звезды.
На третьей была изображена вершина айсберга, вздымавшаяся к полярному
зимнему небу. Сноп северного сияния разбросал свои туманные копья по
горизонту. На переднемпланевырисовываласьгигантскаяголова,
прислонившаяся к айсбергу, две прозрачных руки закрывали лицо черным вуалем.
Были видны только бескровный лоб, белый, как кость, и тускло блестевший,
лишенный всякого выражения глаз. Над висками, среди складок черного тюрбана,
смутное и прозрачное, как облако, светилось кольцо белого пламени, служившее
оправой для нескольких более ярких искр. Это кольцо было как бы "подобьем
царственной короны", и оно венчало "ту форму, что формы не имеет".
- Вы чувствовали себя счастливой, когда рисовали эти картины? - вдруг
спросил меня мистер Рочестер.
- Я была целиком поглощена ими, сэр; да, я была счастлива. Словом,
когда я их рисовала, я испытывала самую сильную радость в своей жизни.
- Ну, это еще немного. Как вы рассказывали, ваша жизнь не богата
радостями, но мне кажется, что когда вы запечатлевали эти странные образы,
вы жили в том фантастическом мире, в котором живет художник. Вы подолгу
сидели над ними каждый день?
- Мне нечего было делать во время каникул, и я просиживала над ними с
утра до ночи. Этому благоприятствовали и длинные летние дни.
- И вы чувствовали себя удовлетворенной результатом вашей усердной
работы?
- О нет. Меня все время мучил контраст между замыслом и выполнением.
Каждый раз я представляла себе то, что была бессильна воплотить.
- Не совсем: вам все же удалось закрепить на бумаге хотя бы тень ваших
видений; но, вероятно, не больше. Чтобы довести дело до конца, вам не
хватало ни мастерства, ни знаний; все же для девушки, только что окончившей
школу, это странные рисунки. Что касается замысла, то он принадлежит царству
фей. Эти глаза вечерней звезды вам, вероятно, приснились? Как могли вы
придать. им эту ясность, и притом без всякого блеска? Ведь звезда над ними
затмевает их лучи. И что таится в их суровой глубине? А кто научил вас
рисовать ветер? Чувствуешь, что в небе над горой настоящая буря. И где вы
видели. Латмос? Ибо это Латмос! Нате, возьмите ваши рисунки..
Едва я успела завязать папку, как он взглянул на часы и откровенно
сказал:
- Уже девять часов. О чем вы думаете, мисс Эйр? Адели давно пора спать.
Пойдите и уложите ее.
Перед тем как выйти из комнаты, Адель подошла и поцеловала его. Он
терпеливо принял эту ласку, но, видимо, она не произвела на него большого
впечатления. Пилот и то ответил бы приветливее.
- Ну, я вам всем пожелаю спокойной ночи. - Он сделал рукой жест,
указывая на дверь и как бы говоря этим, что устал от нашего общества и
отпускает нас. Миссис Фэйрфакс сложила вязанье, я взяла свою папку. Мы
поклонились ему - он ответил нам коротким кивком - и вышли.
- Вы сказали, что в мистере Рочестере нет никаких бросающихся в глаза
особенностей, миссис Фэйрфакс, - заметила я, войдя к ней в комнату, после
того как уложила Адель.
- А по-вашему, есть?
- Мне кажется, он очень непостоянен и резок.
- Верно. Он может показаться таким новому человеку, но я настолько
привыкла к его манере, что просто не замечаю ее. Да если и есть у него
странности в характере, то их можно извинить.
- Чем же?
- Отчасти тем, что у него такая натура, - а кто из нас в силах бороться
со своей натурой? Отчасти, конечно, тем, что тяжелые мысли мучают его и
лишают душевного равновесия.
- Мысли о чем?
- Прежде всего о семейных неприятностях.
- Но ведь у него нет семьи?
- Теперь нет, но была, по крайней мере были родные. Он потерял старшего
брата всего несколько лет назад.
- Старшего брата?
- Да. Наш мистер Рочестер не так давно стал владельцем этого поместья,
всего девять лет.
- Девять лет - срок немалый. Разве он так любил своего брата, что до
сих пор не может утешиться?
- Ну,это вряд ли; насколько я знаю, между ними часто бывали
недоразумения. Мистер Роланд Рочестер был не совсем справедлив к нашему
мистеру Эдварду. Возможно, он восстановил против него отца. Старик очень
любил деньги и старался сохранить семейную собственность неприкосновенной.
Ему не хотелось делить имение, но все же он мечтал о том, чтобы и мистер
Эдвард был богат и поддерживал их имя на должной высоте. И едва сын достиг
известного возраста, как отец предпринял кое-какие меры - не очень-то
красивые - и в результате натворил кучу бед. Старик и мистер Роланд
действовали заодно ради того, чтобы приобрести богатство, и из-за них мистер
Эдвард попал в затруднительное положение. В чем там было дело, я толком так
и не знаю, но он не мог вынести всего того, что на него свалилось. Мистер
Рочестер не очень-то легко прощает. Вот он и порвал с семьей и уже много лет
скитается по свету. Мне кажется, он никогда не живал в Торнфильде больше
двух недель сряду, с тех пор как сделался владельцем этого имения после
смерти брата, не оставившего завещания. Неудивительно, что он ненавидит
старый дом и избегает его.
- А почему бы мистеру Рочестеру избегать его?
- Может быть, он кажется ему слишком мрачным.
Этот ответ не удовлетворил меня. Мне хотелось знать больше; однако
миссис Фэйрфакс или не желала, или не могла дать мне более подробных
сведений о происхождении и причинах этих горестей мистера Рочестера. Она
утверждала, что они тайна для нее самой и все ее сведения сводятся к
догадкам. Мне было ясно, что она не намерена продолжать разговор на эту
тему, и я прекратила расспросы.
Глава XIV
В последующие дни я мало видела мистера Рочестера. По утрам он был
занят всевозможными делами, а во вторую половину дня приезжали джентльмены
из Милкота и из соседних поместий и нередко оставались обедать. Когда его
нога зажила и можно было садиться на лошадь, он стал много выезжать -
очевидно, отдавал визиты - и возвращался домой только поздно вечером.
В эти дни он даже Адель вызывал к себе только изредка, а я лишь
случайно встречалась с ним в холле, на лестнице или в коридоре, причем
иногда он проходил мимо с холодным и надменным видом, отвечая на мой поклон
только кивком или равнодушным взглядом, - а иногда приветливо кланялся, с
чисто светской улыбкой. Эти перемены в его настроениях не обижали меня, я
чувствовала, что все это ко мне не имеет отношения. Тут действовали какие-то
иные причины.
Однажды, когда у него были гости к обеду, он прислал за моей папкой:
видимо, хотел показать мои рисунки. Джентльмены уехали рано; в Милкоте, -
так сообщила миссис Фэйрфакс,-предполагалось какое-то многолюдное
собрание. Так как вечер оказался дождливым и холодным, мистер Рочестер не
поехал. Едва гости отбыли, как он позвонил, - Адель и меня позвали вниз. Я
пригладила ей волосы щеткой, одела поизящнее и, убедившись, что сама, как
обычно, несколько напоминаю квакершу и в моем туалете нечего поправлять,
настолько было все просто и скромно, включая и гладкую прическу, спустилась
с Аделью вниз, причем маленькая француженка оживленно обсуждала вопрос о
том, пришел ли, наконец, ее "ящик", который вследствие какой-то ошибки
задержался в пути. На этот раз ее надежды оправдались: когда мы вошли, то
увидели на столе долгожданную картонную коробку. Адель словно инстинктивно
угадала, что это ее коробка.
- Ma boite, ma boite! [Моя коробка, моя коробка! (фр.)] - воскликнула
она, подбегая к столу.
- Да, это твоя boite наконец-то! Садись с ней в уголок, о ты, истинная
дочь Парижа, и открой ее, - услышала я низкий насмешливый голос мистера
Рочестера, донесшийся из глубины огромного кресла возле камина. - И смотри,
- продолжал он, - не надоедай мне подробностями этого увлекательного
процесса или какими-нибудь замечаниями относительно содержимого коробки.
Словом, производи все операции в полном молчании. Tiens toi tranquille,
enfant comprends tu? [Сиди смирно, дитя, понимаешь? (фр.)]
Но Адель, видимо, не нуждалась в этом предупреждении. Она забралась
вместе со своим сокровищем на диван и торопливо развязывала бечевку,
придерживавшую крышку. Открыв коробку и развернув покровы шелковой бумаги,
она только тихо воскликнула:
- Oh ciel! Que c'est beau! [О боже! Какая прелесть! (фр.)] - и
предалась восхищенному созерцанию своих сокровищ.
- А мисс Эйр здесь? - спросил хозяин, приподнимаясь в кресле и
оглядываясь на дверь, возле которой я стояла.
- Так вот вы где! Идите сюда, садитесь. - Он подвинул стул к своему
креслу. - Я не люблю детской болтовни, - продолжал он, - так как я старый
холостяк и у меня нет никаких приятных воспоминаний, связанных с детским
лепетом. Я был бы не в состоянии провести целый вечер наедине с малышом. Не
отодвигайте ваш стул, мисс Эйр. Пусть он стоит там, где я его поставил, то
есть - пожалуйста... Черт побери все эти вежливости! Я постоянно забываю о
них... Не испытываю я также особой симпатии и к простодушным старушкам.
Однако о своей мне приходится помнить. Я не имею права забывать о ней, она
все-таки носит фамилию Фэйрфакс, или была замужем за Фэйрфаксом, - а
говорят, что родственниками нельзя пренебрегать.
Он позвонил, прося пригласить миссис Фэйрфакс, которая вскоре явилась
со своей корзиночкой для вязанья.
- Добрый вечер, сударыня! Я послал за вами, рассчитывая на ваше
милосердие: я запретил Адели разговаривать со мной о своих подарках, а она
жаждет излиться перед кем-нибудь. Будьте столь добры, возьмите на себя роль
публики и собеседницы. Это будет истинным благодеянием.
И действительно, едва Адель увидала миссис Фэйрфакс, как усадила ее на
диван и тотчас же выложила ей на колени все те вещицы из фарфора, слоновой
кости и воска, которые нашла в своей boite. Она засыпала ее объяснениями на
ломаном английском языке, на котором тогда говорила.
- Теперь я выполнил свой долг внимательного хозяина, - продолжал мистер
Рочестер, - то есть предоставил гостям занимать друг друга, и могу на
свободе подумать о собственных удовольствиях. Мисс Эйр, подвиньте ваш стул
еще немного вперед, вы все-таки сидите слишком позади меня. Чтобы видеть
вас, я должен переменить свое положение в удобном кресле, а я отнюдь не
собираюсь этого делать.
Я исполнила его требование, хотя гораздо охотнее осталась бы в тени; но
мистер Рочестер так умел приказывать, что вы поневоле ему повиновались.
Мы сидели, как я уже упоминала, в столовой; люстра, зажженная к обеду,
заливала комнату праздничным светом. Ярко пылал камин, красные драпировки
тяжелыми пышными складками свисали с высокого окна и с еще более высокой
арки; все было тихо, слышалась только сдержанная болтовня Адели (она не
смела говорить слишком громко) да во время пауз доносился шум зимнего дождя,
хлеставшего в оконные стекла.
Сейчас мистер Рочестер, сидевший в своем роскошном кресле, выглядел
иначе, чем обычно. Он был не такой строгий, не такой угрюмый. Его губы
улыбались, глаза блестели, может быть от выпитого вина, - в чем я не
уверена, но что было весьма вероятно. Словом, после обеда его настроение
слегка поднялось. Он стал гораздо общительнее и откровеннее, гораздо
снисходительнее и добродушнее, чем казался по утрам. И все же лицо его
оставалось довольно мрачным, голова была откинута на мягкую спинку кресла;
словно высеченные из гранита черты и темные глаза озаряло пламя камина, - а
глаза у него были действительно прекрасные - большие, черные, и в их глубине
что-то все время менялось, в них на мгновение вспыхивала какая-то мягкость
или что-то близкое к ней.
Минуты две он смотрел на огонь, а я смотрела на него. Вдруг он
обернулся и перехватил мой взгляд, прикованный к его лицу.
- Вы рассматриваете меня, мисс Эйр, - сказал он. - Как вы находите, я
красив?
Если бы у меня было время подумать, я бы ответила на этот вопрос так,
как принято отвечать в подобных случаях: что-нибудь неопределенное и
вежливое, но ответ вырвался у меня до того, как я успела удержать его:
- Нет, сэр!..
- Честное слово,в вас есть что-то своеобразное! Вы похожи на
монашенку, когда сидите вот так, сложив руки, - тихая, строгая, спокойная,
устремив глаза на ковер, за исключением тех минут, впрочем, когда ваш
испытующий взор устремлен на мое лицо, как, например, сейчас; а когда
задаешь вам вопрос или делаешь замечание, на которое вы принуждены ответить,
вы сразу ошеломляете человека если не резкостью, то, во всяком случае,
неожиданностью своего ответа. Ну, так как же?
- Сэр, я слишком поторопилась, прошу простить меня. Мне следовало
сказать, что нелегко ответить сразу на вопрос о наружности, что вкусы бывают
различны, что дело не в красоте и так далее.
- Вот уж нет, вам не следовало говорить ничего подобного. Скажите тоже
- дело не в красоте! Вместо того чтобы смягчить ваше первое оскорбление,
утешить меня и успокоить, вы говорите мне новую колкость. Продолжайте. Какие
вы находите во мне недостатки? По-моему, у меня все на месте и лицо, как у
всякого другого?..
- Мистер Рочестер, разрешите мне взять назад мои слова; я не то хотела
сказать, это была просто глупость.
- Вот именно, я тоже так думаю, и вам придется поплатиться за нее. Ну,
давайте разберемся: мой лоб вам не нравится?
Он приподнял черную прядь волос, лежавшую над его бровями, и показал
высокий, умный лоб; лицу его, однако, недоставало выражения доброты и
снисходительности.
- Что ж, сударыня, я, по-вашему, дурак?
- Отнюдь нет, сэр. Но не примите за грубость, если я отвечу вам другим
вопросом: считаете ли вы себя человеком гуманным?
- Ну вот опять! Колкость вместо ожидаемого комплимента. А все потому,
что я заявил о своей нелюбви к детям и старушкам. Нет, молодая особа, я не
слишком гуманен, но совесть у меня есть. - И он указал на выпуклости своего
лба, которые, как говорят, свидетельствуют о чувствительной совести и
которые были у него, к счастью, достаточно развиты, придавая особую
выразительность верхней части лица. - Кроме того, - продолжал он, - в моей
душе жила когда-то своеобразная грубоватая нежность, и в вашем возрасте я
был довольно отзывчив, особенно по отношению к угнетенным, несчастным и
забитым. Но с тех пор жизнь сильно потрепала меня, она основательно
обработала меня своими кулаками, и теперь я могу похвастаться тем, что тверд
и упруг, как резиновый мяч, хотя в двух-трех местах сквозь оболочку мяча
можно проникнуть вглубь и коснуться чувствительной точки, таящейся в самой
средине. Так вот, смею я надеяться?
- Надеяться на что, сэр?
- На мое превращение из резинового мяча в живого человека.
"Нет, он, наверное, выпил лишнее!" - решила я, не зная, что ответить на
этот странный вопрос. Действительно, откуда мне было знать, способен он на
это превращение или нет?
- Вы очень смущены, мисс Эйр, и хотя вас нельзя назвать хорошенькой,
так же как меня нельзя назвать красавцем, смущение вам идет; кроме того, оно
отвлекает ваш взгляд от моей физиономии и заставляет вас рассматривать цветы
на ковре; поэтому продолжайте смущаться. Сударыня, я расположен быть сегодня
общительным и откровенным!
После этого заявления он поднялся с кресла и встал, положив руку на
мраморную каминную доску. В этой позе его фигура была видна так же
отчетливо, как и лицо. Ширина плеч не соответствовала росту. Вероятно,
многие сочли бы его некрасивым, однако в его манере держаться было столько
бессознательнойгордости,стольконепринужденности,такоеглубокое
равнодушие ксвоему внешнему облику,такая надменная уверенность в
превосходстве своих более высоких качеств, заменяющих физическую красоту,
что, глядя на него, вы невольно готовы были поверить в него, как он сам в
себя верил.
- Я расположен сегодня быть общительным и откровенным, - повторил он. -
Вот почему я послал за вами. Меня не удовлетворяет общество камина и
подсвечников, а также Пилота, ибо они вовсе лишены дара речи. Адель уже
чуть-чуть лучше, но и она не годится; то же самое и миссис Фэйрфакс. Вы же,
я в этом уверен, можете, если захотите, удовлетворить моим требованиям. Вы
заинтересовали меня в первый же раз, когда я вас сюда позвал. С тех пор я
почти забыл вас, другие мысли занимали меня. Но сегодня я решил провести
спокойный вечер, отбросив все, что докучает мне, и помнить только приятное.
Мне хотелось бы заставить вас высказаться, узнать вас лучше, поэтому -
говорите.
Вместо того чтобы заговорить, я улыбнулась. Это была отнюдь не
снисходительная или покорная улыбка.
- Говорите же, - настаивал он.
- Но о чем, сэр?
- О чем хотите. Я целиком предоставляю вам и выбор темы и ее
обсуждение.
Я сидела и молчала. "Если он хочет, чтобы я говорила единственно ради
того, чтобы болтать, то увидит, что напрасно обратился за этим ко мне", -
думала я.
- Вы онемели, мисс Эйр?
Я все еще молчала. Он слегка наклонил ко мне голову и бросил на меня
быстрый взгляд, словно проникший в самую глубину моей души.
- Упрямитесь? - сказал он. - Рассердились? О, это понятно. Я высказал
свое требование в нелепой, почти дерзкой форме. Мисс Эйр, я прошу извинить
меня. Прежде всего имейте в виду, что я вовсе не хочу обращаться с вами, как
с существом, ниже меня стоящим, то есть (поправился он) я притязаю только на
то превосходство, которое дают мне двадцать лет разницы между нами и целый
век жизненного опыта. Это вполне законно et j'y tiens [и я на этом настаиваю
(фр.)], - как сказала бы Адель; и вот на основе этого превосходства, и
только его, я прошу вас теперь быть такой доброй и немножко поговорить со
мной, чтобы отвлечь меня от мыслей, которые окончательно мне опостылели и
тревожат меня, как больной зуб.
Он снизошел до объяснения, почти до просьбы о прощении. Я не осталась
равнодушной к его словам и не хотела этого скрыть.
- Я охотно готова развлечь вас, сэр, если смогу, очень охотно, - но с
чего же мне начать? Ведь я не знаю, что вас интересует. Задавайте мне
вопросы, и я постараюсь ответить на них.
- Тогда прежде всего скажите: вы согласны, что я имею некоторое право
на властный, а иногда, может быть, резкий тон? Я и в самом деле бываю очень
настойчив, но имею на это право по той причине, на которую уже указал, а
именно: что я гожусь вам в отцы, что я приобрел большой жизненный опыт,
общаясь со многими людьми разных национальностей, исколесил половину земного
шара, тогда как вы спокойно жили на одном месте среди все тех же людей.
- Поступайте как вам угодно, сэр.
- Это не ответ, или вернее - ответ, способный вызвать раздражение, так
как он слишком уклончив. Выскажитесь яснее.
- Я не думаю, сэр, чтобы вы имели право приказывать мне лишь потому,
что вы старше меня, или потому, что лучше знаете жизнь. Ваши притязания на
превосходство могут основываться только на том, какие вы извлекли уроки из
жизни и вашего опыта.
- Гм, неплохо сказано, но согласиться с этим я не могу, потому что
никаких уроков я не извлек, разве только самые неподходящие. Оставив в
стороне вопрос о превосходстве, вы все-таки должны примириться с тем, чтобы
иногда подчиняться моим приказаниям, не обижаясь и не сердясь на мой
повелительный тон. Согласны?
Я улыбнулась. Мне пришло в голову, что все же мистер Рочестер весьма
своеобразный человек. Он, видимо, забывает, что платит мне в год тридцать
фунтов за то, чтобы я исполняла его приказания.
- Это хорошая улыбка, - сказал он, мгновенно уловив скользнувшее по
моему лицу выражение. - Но говорите.
- Я подумала, сэр, о том, что далеко не всякий хозяин будет спрашивать
свою подчиненную, которой он платит деньги, не обижают ли ее и не сердят ли
его приказания.
- Свою подчиненную, которой он платит деньги? Это вы моя подчиненная,
которой я плачу? Ах да, я забыл про ваше жалованье! Ну, что же! Хоть на этой
меркантильной основе вы мне разрешите слегка подразнить вас?
- Нет, сэр, не поэтому, а потому, что вы забыли об этом, и потому, что
вам не безразлично, как ощущает ваша подчиненная свою зависимость, - я
соглашаюсь от всего сердца.
- И вы согласны обойтись без некоторых общепринятых фраз и форм
вежливости и не считать, что это дерзость?
- Я уверена, сэр, что никогда не приму отсутствие формальности за
дерзость.Первоемненравится,авторого непотерпит ниодно
свободнорожденное существо ни за какое жалованье.
- Вздор! Большинство свободнорожденных существ стерпит за деньги что
угодно; поэтому говорите только о себе и не судите о вещах, в которых вы
совершенно не разбираетесь; впрочем, в душе я пожимаю вам руку за ваш ответ,
хотя он и неверен, а также за то, как вы ответили. Вы говорили искренне и
прямо, - не часто слышишь такой тон: обычно на искренность отвечают
напускной любезностью, или холодностью, или тупым и грубым непониманием. Из
трех тысяч молодых гувернанток не нашлось бы и трех, которые ответили бы мне
так, как вы. Но я не собираюсь льстить вам: если вы сотворены иначе, чем
огромное большинство, - это не ваша заслуга, Такой вас сделала природа. И
потом, я слишком тороплюсь с моими заключениями. Пока что я не имею
оснований считать вас лучше других. Может быть, при кое-каких положительных
чертах вы таите в себе возмутительные недостатки.
"Может быть, и вы тоже?" - подумала я. Когда у меня мелькнула эта
мысль, наши взгляды встретились. Казалось, он прочел ее, и ответил, словно
она была высказана вслух:
- Да, да, вы правы! У меня у самого куча недостатков. Я знаю их и вовсе
не собираюсь оправдываться, уверяю вас. Одному богу известно, как у меня
мало оснований быть строгим к другим. В моей прежней жизни было немало
дурных поступков, да и весь характер этой жизни таков, что всякие насмешки и
порицания, с которыми я обратился бы к моим ближним, прежде всего обратятся
на меня самого. Когда мне шел двадцать первый год, я вступил, или, вернее
(как и все грешники, я готов переложить половину ответственности за свои
несчастия на других), я был увлечен на ложную тропу, и с тех пор так и не
вернулся на правильный путь. А ведь я мог быть совсем иным - таким же, как
вы, но только мудрее, и почти таким же непорочным. Я завидую покою вашей
души, чистоте вашей совести, незапятнанности ваших воспоминаний. Знаете,
маленькая девочка, чистые воспоминания, ничем не оскверненные, - это
восхитительное сокровище, это неиссякающий источник живительных сил! Не так
ли?
- А каковы были ваши воспоминания, когда вам было восемнадцать лет,
сэр?
- О, тогда все было хорошо! Это были чистые и здоровые воспоминания!
Никакая грязь, никакая гниль не отравляла их. В восемнадцать лет я был
подобен вам, совершенно подобен. Природа создала меня неплохим человеком,
мисс Эйр, - а вы видите, каков я теперь? Вы скажете, что не видите, - по
крайней мере я льщу себя тем, что читаю это в ваших глазах (предупреждаю,
вам нужно научиться скрывать свои мысли: я очень легко угадываю их). Так
вот, поверьте мне на слово, я не могу назвать себя негодяем, и вы не должны
приписывать мне ничего подобного, ибо, скорее в силу обстоятельств, чем
природных склонностей, я самый обычный грешник, предававшийся всем тем
убогим развлечениям, которым предаются богатые и ничтожные люди. Вас
удивляет, что я признаюсь в этом? Вам в жизни предстоит быть невольным
поверенным многих тайн ваших ближних; люди инстинктивно чувствуют, как и я,
что не в вашем характере рассказывать о себе, но что вы готовы выслушать
чужие исповеди. И они почувствуют также, что вы внимаете им не с враждебной
насмешливостью, а с участием и симпатией, и хотя не говорите красивых слов,
но можете утешить и ободрить.
- Откуда вы знаете? Как вы беретесь предсказывать все это, сэр?
- Знаю прекрасно. Поэтому и говорю, нимало не задумываясь. Вы скажете,
что я должен был подняться выше обстоятельств? Да, должен был, должен был,
но, как видите, этого не случилось. Когда судьба посмеялась надо мной, я еще
не был умудрен жизнью и не знал, что никогда нельзя терять хладнокровие. Я
предался отчаянию, и тогда я пал. И вот теперь, когда растленный глупец
вызывает во мне отвращение своими жалкими пороками, мне трудно утешить себя
мыслью, что я лучше его. Я вынужден признать, что и я такой же. А как я
жалею теперь, что не устоял! Одному богу известно, как жалею! Если вас будут
увлекать соблазны, мисс Эйр, вспомните о вашей совести. Муки совести
способны отравить жизнь.
- Говорят, сэр, раскаяние исцеляет.
- От них раскаяние не исцеляет. Исцелить может только второе рождение.
И я мог бы переродиться, у меня есть силы, но... но какой смысл думать об
этом, когда несешь на себе бремя проклятья? А уж если мне навсегда отказано
в счастье, я имею право искать в жизни хоть каких-нибудь радостей, и я не
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000