начале урока она занимала среди учениц первое место, но за какую-то ошибку в
произношении или за невнимание ее вдруг отправили на последнее место.
Однако даже и тут мисс Скетчерд не оставляла ее в покое, она то и дело
обращалась к ней с замечаниями!
- Бернс (видимо, это была ее фамилия; здесь всех девочек звали по
фамилии, как принято звать мальчиков-школьников), Бернс, опять ты ставишь
ноги боком; выверни носки наружу немедленно! - Бернс, опять ты выставляешь
вперед подбородок! - Бернс, я требую, чтобы ты держала голову прямо. Я не
позволю тебе стоять передо мной в такой позе! - и так далее, и так далее.
После того как глава была дважды прочитана, учительница приказала
закрыть книги и начала спрашивать. Речь шла о царствовании Карла I, и то и
дело возникали вопросы о тоннаже, о пошлине, о так называемых таможенных
правилах, о "корабельных деньгах", причем большинство учениц затруднялось
ответом; однако когда учительница обращалась к Бернс, для той будто не
существовало никаких трудностей: ее память, видимо, легко удерживала самую
суть урока, и у нее был готов ответ на каждый вопрос. Я ждала, что мисс
Скетчерд похвалит ее за внимание, но вместо этого учительница вдруг
крикнула:
- Грязная,противная девчонка! Ты сегодня утром даже ногтей не
вычистила!
Бернс, к моему удивлению, ничего не ответила.
"Отчего, - думала я, - она не объяснит, что не могла ни умыться, ни
вычистить ногти, так как вода замерзла?"
Однако мое внимание было отвлечено мисс Смит, которая попросила меня
подержать ей моток ниток. Разматывая их, она время от времени задавала мне
вопросы: училась ли я до этого в школе, умею ли я метить, вышивать, вязать и
так далее. Пока она не отпускала меня, я была лишена возможности наблюдать
за мисс Скетчерд; когда же я, наконец, вернулась на свое место, учительница
только что отдала какое-то приказание, смысла которого я не уловила, - и
Бернс немедленно вышла из класса и направилась в чуланчик, где хранились
книги и откуда она вышла через полминуты, держа с руках пучок розог. Это
орудие наказания она с почтительным книксеном протянула мисс Скетчерд, затем
спокойно, не ожидая приказаний, сняла фартук, и учительница несколько раз
пребольно ударила ее розгами по обнаженной шее. На глазах Бернс не появилось
ни одной слезинки, и хотя я при виде этого зрелища вынуждена была отложить
шитье, так как пальцы у меня дрожали от чувства беспомощного и горького
гнева, ее лицо сохраняло обычное выражение кроткой задумчивости.
- Упрямая девчонка! - воскликнула мисс Скетчерд. - Видно, тебя ничем не
исправишь! Неряха! Унеси розги!
Бернс послушно выполнила приказание. Когда она снова вышла из чулана, я
пристально посмотрела на нее: она прятала в карман носовой платок, и на ее
худой щечке виднелся след стертой слезы.
Под вечер наступил час игр. Впоследствии он казался мне самым приятным
временем в Ловуде. Кусочек хлеба и кружка кофе, которые мы получали в пять
часов, если не насыщали нас, то все же подкрепляли наши силы; напряжение
длинного учебного дня ослабевало; в школьной комнате было теплее, чем утром,
- камины горели немного ярче, так как должны были заменять еще не зажженные
свечи; отблески багрового пламени, непринужденная резвость и смешанный гул
многих голосов давали ощущение желанной свободы.
Вечером того дня, когда мисс Скетчерд наказала розгами свою ученицу
Бернс, я бродила между партами, столами и группами смеющихся девушек, как
обычно, без подруги, но не чувствуя одиночества. Проходя мимо окон, я время
от времени приподнимала шторы и выглядывала наружу: падал густой снег, и на
нижних звеньях окон уже намело целые сугробы; прижав ухо к стеклу, я могла
различить сквозь веселый шум в комнате безутешные завывания ветра в саду.
Если бы я оставила позади уютный семейный очаг и ласковых родителей, я,
вероятно, в этот час особенно остро ощущала бы разлуку; вероятно, ветер
родил бы печаль в моем сердце, а хаотический шум смущал бы мой душевный мир.
Теперь же мною овладело лихорадочное возбуждение: мне хотелось, чтобы ветер
выл еще громче, чтобы сумерки скорее превратились в густой мрак, а
окружающий беспорядок - в открытое неповиновение.
Перепрыгивая через скамьи и проползая под столами, я добралась до
одного из каминов; там я увидела Бернс, она стояла на коленях возле высокой
каминной решетки,молча,не замечая ничего, что происходит вокруг,
погруженная в книгу, которую она читала при тусклом свете углей.
- Это все еще "Расселас"? - спросила я, остановившись подле нее.
- Да, - сказала она, - я сейчас кончаю.
Через пять минут она захлопнула книгу. Я обрадовалась.
"Теперь, - подумала я, - мне, может быть, удастся вызвать ее на
разговор"; и я опустилась рядом с ней на пол.
- Как тебя зовут?
- Элен.
- Ты издалека сюда приехала?
- Я приехала с севера, это почти на границе Шотландии.
- Ты когда-нибудь вернешься туда?
- Надеюсь, хотя трудно загадывать вперед.
- Тебе, наверно, хочется уехать из Ловуда?
- Нет!Отчего же? Меня прислали в Ловуд, чтобы здесь получить
образование; какой смысл уезжать, не добившись этой цели?
- Но ведь эта учительница - мисс Скетчерд - так несправедлива к тебе.
- Несправедлива? Нисколько. Она просто строгая: она указывает мне на
мои недостатки.
- А я бы на твоем месте ее возненавидела; я бы ни за что не покорилась.
Посмела бы она только тронуть меня! Я бы вырвала розги у нее из рук, я бы
изломала их у нее перед носом.
- А по-моему, ничего бы ты не сделала, а если бы и сделала - мистер
Брокльхерст тебя живо исключил бы из школы. А сколько горя это доставило бы
твоим родным! Так не лучше ли терпеливо снести обиду, от которой никто не
страдает, кроме тебя самой, чем совершить необдуманный поступок, который
будет ударом для твоих близких? Да и Библия учит нас отвечать добром за зло.
- Но ведь это унизительно, когда тебя секут или ставят посреди комнаты,
где столько народу. И ведь ты уже большая девочка! Я гораздо моложе тебя, а
я бы этого не вынесла.
- И все-таки твой долг - все вынести, раз это неизбежно; только глупые
ибезвольные говорят:"Янемогу вынести",если это их крест,
предназначенный им судьбой.
Яслушала ее с изумлением:я не могла понять этой философии
безропотности, и еще меньше могла понять или одобрить ту снисходительность,
с какой Элен относилась к своей мучительнице. И все же я догадывалась, что
Элен Бернс видит вещи в каком-то особом свете, для меня недоступном. Я
подозревала, что, может быть, права она, а я ошибаюсь, но не собиралась в
это углубляться и отложила свои размышления до более подходящего случая.
- Ты говоришь, у тебя есть недостатки, Элен, какие же? Мне ты кажешься
очень хорошей.
- Вот тебе доказательство, что нельзя судить по первому впечатлению:
мисс Скетчерд говорит, что я неряшлива, - и действительно, мне никак не
удается держать свои вещи в порядке. Я очень беззаботна, не выполняю правил,
читаю, когда нужно учить уроки, ничего не умею делать методически и иногда
говорю, как и ты, что я просто не могу выносить никакой системы и порядка.
Все это очень раздражает мисс Скетчерд, которая по природе аккуратна, точна
и требовательна.
- И к тому же раздражительна и жестока, - добавила я. Но Элен Бернс не
соглашалась со мной; она мол" чала.
- А что, мисс Темпль так же строга, как и мисс Скетчерд?
Когда я произнесла имя мисс Темпль, по серьезному лицу девочки
скользнула мягкая улыбка.
- Мисс Темпль очень добрая, ей трудно быть строгой даже с самой дурной
девочкой из нашей школы. Она видит мои недостатки и ласково указывает мне на
них, а если я делаю что-нибудь достойное похвалы, никогда не скупится на
поощрения. И вот тебе доказательство моей испорченности: даже ее замечания,
такие кроткие, такие разумные, не могут излечить меня от моих недостатков; и
даже ее похвала, которую я так высоко ценю, не в силах заставить меня всегда
быть аккуратной и внимательной.
- Как странно, - сказала я, - неужели это так трудно?
- Тебе легко, без сомнения. Я наблюдала за тобой сегодня утром в классе
и видела, как ты внимательна: ты, кажется, ни на минуту не отвлекалась от
объяснений мисс Миллер. А мои мысли постоянно где-то бродят. Мне нужно
слушать мисс Скетчерд и запомнить, что она говорит, - а я иногда даже не
слышу ее голоса; я точно грежу наяву. Порой мне кажется, что я на родине, в
Нортумберленде, и звуки, которые я слышу, - это журчание ручейка, который
протекает мимо нашего дома в Дипдине, и если приходится отвечать на вопрос,
мне надо сперва проснуться; но так как я ничего не слышала, занятая своим
ручейком, я не знаю, что отвечать.
- А как ты хорошо отвечала сегодня!
- Это чистая случайность; то, о чем мы читали, заинтересовало меня.
Сегодня, вместо того чтобы думать о Дипдине, я размышляла, как может
человек, желающий добра, поступать так несправедливо и опрометчиво, как
поступал Карл Первый. И я думала: жаль, что он, такой хороший и честный,
ничего и знать не хотел, кроме своих королевских прав; что, если бы он был
более справедлив и дальновиден и прислушивался к духу времени! И все же мне
нравится Карл, я уважаю и жалею его, бедного короля, сложившего голову на
плахе. Да, его враги хуже его: они пролили кровь, которую были не вправе
проливать. Как они смели убить его!
Казалось, Элен говорит сама с собой. Она забыла, что я с трудом могу
понять ее, - ведь я ничего, или почти ничего, не знала о предмете, который
навел ее на эти размышления. Я постаралась вернуть ее к интересовавшему меня
вопросу.
- А когда урок дает мисс Темпль, твои мысли тоже где-то бродят?
- Конечно, нет, разве только изредка. Ведь мисс Темпль всегда скажет
что-нибудь новое, что гораздо интереснее моих собственных мыслей; ее приятно
слушать, а часто она рассказывает о том, что мне давно хотелось бы знать.
- Значит, на уроках мисс Темпль ты хорошо ведешь себя?
- Да, но это выходит само собой: я не делаю для этого никаких усилий, а
только следую своим склонностям, и значит - это не моя заслуга.
- Нет, это большая заслуга. Ты хороша с теми, кто хорош с тобой. А
по-моему, так и надо. Если бы люди всегда слушались тех, кто жесток и
несправедлив, злые так бы все и делали по-своему: они бы ничего не боялись и
становились бы все хуже и хуже. Когда нас бьют без причины, мы должны
отвечать ударом на удар - я уверена в этом, - и притом с такой силой, чтобы
навсегда отучить людей бить нас.
- Я надеюсь, ты изменишь свою точку зрения, когда подрастешь; пока ты
только маленькая, несмышленая девочка.
- Но я так чувствую, Элен. Я должна ненавидеть тех, кто, несмотря на
мои усилия угодить им, продолжает ненавидеть меня: это так же естественно,
как любить того, кто к нам ласков, или подчиняться наказанию, когда оно
заслужено.
- Не насилием можно победить ненависть и уж, конечно, не мщением
загладить несправедливость.
- А чем же тогда?
- Почитай Новый завет и обрати внимание на то, что говорит Христос и
как он поступает.
- Что же он говорит?
- Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, творите добро
ненавидящим и презирающим вас.
- Тогда, значит, я должна была бы любить миссис Рид, - а я не могу! Я
должна была бы благословлять ее сына Джона, - а это совершенно невозможно!
Теперь Элен Бернс, в свою очередь, попросила меня рассказать о себе, и
я рассказала ей всю повесть моих страданий и обид. Я говорила так, как
чувствовала, страстно и с горечью, ни о чем не умалчивая и ничего не
смягчая.
Элен терпеливо дослушала меня до конца. Я ждала от нее какого-нибудь
замечания, но она молчала.
- Нучто ж,-спросила янетерпеливо,-разве миссис не
жестокосердечная, дурная женщина?
- Она была жестокой к тебе, без сомнения, но, видимо, ей не нравился
твой характер, как мисс Скетчерд не нравится мой. Удивительно, что ты
помнишь до мелочей все ее слова,все обиды.Как странно, что ее
несправедливое отношение так глубоко запало тебе вдушу!Наменя
несправедливость не производит такого неизгладимого впечатления. Разве ты не
чувствовала бы себя счастливее, если бы постаралась забыть и ее суровость и
то негодование, которое она в тебе вызвала?
Элен сказала это, и ее голова, и без того всегда слегка склоненная,
опустилась еще ниже. Я видела, что ей не хочется продолжать разговор и что
она предпочитает остаться наедине со своими мыслями. Однако ей не дали
времени на размышление: к ней подошла одна из старших, рослая грубоватая
девушка, и заявила с резким кемберлендским акцентом:
- Элен Бернс, если ты сейчас же не приведешь в порядок свой ящик в
комоде и не сложишь рукоделие, я позову мисс Скетчерд и покажу ей, что у
тебя делается!
Элен очнулась от грез, она вздохнула, встала и пошла выполнять
приказание старшей, не медля и не прекословя.
Глава VII
Первые три месяца в Ловуде показались мне веком, и отнюдь не золотым. Я
с трудом привыкала к новым правилам и обязанностям. Страх, что я не
справлюсь, мучил меня больше, чем выпавшие на мою долю физические лишения,
хотя переносить их было тоже нелегко.
В течение января, февраля и части марта - сначала из-за глубоких
снегов, а затем, после их таяния, из-за весенней распутицы - наши прогулки
ограничивались садом; исключением являлось лишь путешествие в церковь, но в
саду мы должны были проводить ежедневно час, чтобы дышать свежим воздухом.
Убогая одежда не могла защитить нас от резкого холода; у нас не было
подходящей обуви, снег набивался в башмаки и таял там; руки без перчаток
вечно зябли и покрывались цыпками. Я помню, как нестерпимо зудели по вечерам
мои опухшие ноги, и те муки, которые я испытывала утром, всовывая их,
израненные и онемевшие, в башмаки. Доводила нас до отчаяния и крайняя
скудость пищи; у нас был здоровый аппетит растущих детей, а получали мы едва
ли достаточно, чтобы поддержать жизнь больного, дышащего на ладан. Особенно
страдали отнедостатка пищи младшие воспитанницы.Взрослые девушки,
изголодавшись,пользовались каждым случаем, чтобы лаской или угрозой
выманить у младших их порцию. Сколько раз приходилось мне делить между двумя
претендентками драгоценный кусочек серого хлеба, который мы получали в пять
часов! Отдав третьей претендентке по крайней мере половину моего кофе, я
проглатывала остаток вместе с тайными слезами, вызванными мучительным
голодом.
В эти зимние месяцы особенно унылы бывали воскресенья. Нам приходилось
плестись за две мили в брокльбриджскую церковь, где служил наш патрон.
Выходили мы уже озябшие, а до места добирались совершенно окоченевшие: во
время утренней службы руки и ноги у нас немели от стужи. Возвращаться домой
обедать было слишком далеко, и мы получали между двумя службами такую же
крошечную порцию мяса и хлеба, какая нам полагалась за обедом.
По окончании вечерней службы мы возвращались домой открытой холмистой
дорогой; резкий ветер дул с севера, с заснеженных холмов и буквально обжигал
нам лицо.
Я вспоминаю, как мисс Темпль быстро и легко шагала вдоль нашей унылой
вереницы, плотно завернувшись в свой шотландский плащ, полы которого трепал
ветер, и ободряла нас словом и примером, призывая идти вперед, подобно
"храбрым солдатам". Другие учительницы, бедняжки, были обычно слишком
угнетены, чтобы поддерживать нас.
Как мечтали мы, возвращаясь, о свете и тепле яркого камина! Но малышам
и в этом было отказано: перед обоими каминами немедленно выстраивался
двойной ряд взрослых девушек, а позади них, присев на корточки, жались друг
к другу малыши, пряча иззябшие руки под передники.
Небольшим утешением являлся чай, во время которого полагалась двойная
порция хлеба - то есть целый ломоть вместо половины - и, кроме того,
восхитительная добавка в виде тончайшего слоя масла. Мы мечтали об этом
удовольствии от воскресенья до воскресенья. Обычно мне удавалось сохранить
для себя лишь половину этого роскошного угощения, остальное я неизменно
должна была отдавать.
В воскресенье вечером мы обычно читали наизусть отрывки из катехизиса,
а также V, VI и VII главы от Матфея и слушали длинную проповедь, которую нам
читала мисс Миллер; она судорожно зевала, не скрывая утомления. Сон
настолько овладевал младшими девочками, что они валились со своих скамеек и
их поднимали полумертвыми от усталости. Помогало одно: бедняжек выталкивали
на середину комнаты и заставляли стоя дослушать проповедь до конца. Иногда
ноги у них подкашивались, и они, обессилев, опускались на пол; тогда старшие
девочки подпирали их высокими стульями.
Я еще ни разу не упомянула о посещениях мистера Брокльхерста. Надо
сказать, что этот джентльмен отсутствовал почти весь первый месяц моего
пребывания в Ловуде; может быть, он продолжал гостить у своего друга
викария. Во всяком случае, в его отсутствие я была спокойна. Мне незачем
говорить о том, почему я так боялась его. Но в конце концов он явился.
Однажды, после обеда (я находилась в Ловуде уже свыше трех недель), я
сидела, держа в руках аспидную доску, и размышляла над трудным примером на
деление, как вдруг, рассеянно подняв глаза, я увидела, что мимо окна прошла
какая-то фигура. Я почти инстинктивно узнала этот тощий силуэт; и когда две
минуты спустя вся школа, включая и преподавательниц, поднялась en masse [как
один человек (фр.)], мне незачем было искать глазами того, кого так
приветствовали. Кто-то большими шагами прошел через классную комнату, и
возле мисс Темпль - она тоже поднялась - вырос тот самый черный столб,
который так грозно взирал на меня, стоя на предкаминном коврике в Гейтсхэде.
Я пугливо покосилась на него. Да, я не ошиблась: это был мистер Брокльхерст,
в застегнутом на все пуговицы пальто, еще больше подчеркивавшем его рост и
худобу.
У меня были свои причины опасаться его приезда: я слишком хорошо
помнила ехидные намеки, которые ему делала миссис Рид по поводу моего
характера, а также обещание мистера Брокльхерста поставить мисс Темпль и
других учительниц в известность относительно порочности моей натуры. Все это
время я с ужасом вспоминала его угрозу и каждый день с трепетом ждала этого
человека, сообщение которого о моей прошлой жизни должно было навеки
заклеймить меня как дурную девочку. И вот теперь он был здесь.
Он стоял возле мисс Темпль и что-то тихонько говорил ей на ухо. Я
нисколько не сомневалась, что он рассказывает ей, какая я испорченная, и с
мукой следила за ее взглядом, ожидая каждую минуту, что ее черные глаза
обратятся на меня с отвращением и гневом. Я старалась вслушаться в его
шепот, и так как сидела тут же неподалеку, то мне удалось разобрать большую
часть того, что он говорил. То, что я услышала, на несколько мгновений
вернуло мне спокойствие.
- Я полагаю, мисс Темпль, что нитки, которые я закупил в Лоутоне, можно
пустить в дело, они пригодятся для коленкоровых рубашек, и я подобрал к ним
иголки. Пожалуйста, не забудьте сказать мисс Смит, что я не записал
штопальные иголки, но ей на той неделе пришлют несколько пачек; и,
пожалуйста, чтобы она ни в каком случае не выдавала каждой ученице больше
чем по одной: если давать им по нескольку, они будут небрежничать и
растеряют все. И потом, сударыня, я хотел бы, чтобы с шерстяными чулками
обращались поаккуратнее. Когда я здесь был в последний раз, я пошел на
огород и осмотрел белье, висевшее на веревках; там было много очень худо
заштопанных чулок: дыры на них доказывают, что они чинятся редко и небрежно.
Он замолчал.
- Ваши указания будут исполнены, сэр, - ответила мисс Темпль.
- И потом, сударыня, - продолжал он, - прачка доложила мне, что вы
разрешили некоторым воспитанницам переменить за неделю два раза рюшки на
воротниках. Это слишком часто, - согласно правилам, они могут менять их
только однажды.
- Случай был вполне законный, сэр. Агнес и Катарина Джонстон в тот
четверг получили приглашение на чашку чая к своим друзьям в Лоутон, и когда
они уходили, я разрешила им переменить рюшки.
Мистер Брокльхерст кивнул.
- Ну, один раз - куда ни шло! Но, пожалуйста, чтобы это не повторялось
слишком часто. И потом есть еще одно обстоятельство, крайне меня удивившее:
принимая отчет от экономки, я обнаружил, что за две недели воспитанницам был
дважды выдан второй завтрак, состоявший из хлеба и сыра. Как это могло
произойти? Я еще раз пересмотрел устав и нашел, что там нет никакого
упоминания о втором завтраке. Кто ввел это новшество, кто его разрешил?
- Это я распорядилась, сэр, - отозвалась мисс Темпль, - завтрак был так
дурно приготовлен, что воспитанницы не могли его есть, а я не рискнула
оставить их голодными до обеда.
- Разрешите мне, сударыня, заметить вам следующее: вы понимаете, что
моя цель при воспитании этих девушек состоит в том, чтобы привить им
выносливость, терпение и способность к самоотречению. Если их и постигло
маленькое разочарование в виде испорченного завтрака -какого-нибудь
пересоленного или недосоленного блюда, то это испытание отнюдь не следовало
смягчать, предлагая им взамен более вкусное кушанье; поступая так, вы просто
тешите их плоть, а значит - извращаете в корне основную цель данного
благотворительного заведения; наоборот, всякий такой случай дает нам лишний
повод для того, чтобы укрепить дух воспитанниц, научить их мужественно
переносить земные лишения. Очень уместна была бы небольшая речь; опытный
воспитатель воспользовался бы таким поводом для того, чтобы упомянуть о
страданиях первых христиан, о пытках, которые переносили мученики, и,
наконец, о призыве господа нашего Иисуса Христа, предложившего своим
ученикам взять свой крест и идти за ним; о его наставлениях, что не единым
хлебом жив человек, но каждым словом, исходящим из уст божьих; о его
божественном утешении: "Если вы жаждете или страждете во имя мое, благо вам
будет". О сударыня, вложив хлеб и сыр вместо пригоревшей овсянки в уста этих
детей, вы, может быть, и накормили их бренную плоть, но не подумали о том,
какому голоду вы подвергли их бессмертные души!
Мистер Брокльхерст снова сделал паузу, видимо взволнованный собственным
красноречием. Когда он заговорил, мисс Темпль опустила взор; теперь же она
смотрела прямо перед собой, и ее лицо, и обычно-то бледное, постепенно
становилось таким же холодным и неподвижным, как мрамор, и рот ее был сжат
так, что, казалось, только резец скульптора может открыть его.
Тем временем мистер Брокльхерст, стоя возле камина с заложенными за
спину руками, величественно рассматривал воспитанниц. Вдруг он заморгал, как
будто ему что-то попало в глаз, и, обернувшись, сказал торопливее, чем
говорил до сих пор:
- Мисс Темпль, мисс Темпль, что это за девочка с кудрявыми волосами?
Рыжие волосы, сударыня, и кудрявые, вся голова кудрявая! - И, подняв трость,
он указал на ужаснувшую его воспитанницу, причем его рука дрожала.
- Это Джулия Северн, - отозвалась мисс Темпль очень спокойно.
- Джулия Северн или кто другой, сударыня, но по какому праву она
разрешает себе ходить растрепой? Как смеет она так дерзко нарушать все
правила и предписания этого дома, этого благочестивого заведения? Да у нее
на голове целая шапка кудрей!
- Волосы у Джулии вьются от природы, - ответила мисс Темпль еще
спокойнее.
- От природы! Но мы не можем подчиняться природе, - я хочу, чтобы эти
девочки стали детьми Милосердия; и потом, зачем такие космы? Я повторял без
конца мое требование, чтобы волосы были зачесаны скромно и гладко. Мисс
Темпль, эту девушку надо остричь наголо. Завтра же у вас будет парикмахер! Я
вижу, что и у других девушек волосы длиннее, чем полагается, - вон у той
высокой; скажите ей, пусть повернется затылком. Пусть весь первый класс
встанет и обернется лицом к стене.
Мисс Темпль провела носовым платком по губам, словно стирая невольную
улыбку. Однако она отдала приказание, и девушки, наконец поняв, что от них
требуется, выполнили его. Я слегка откинулась назад, и мне были видны с моей
парты взгляды и гримасы, которыми они сопровождали этот маневр. Жаль, что
мистер Брокльхерст не видел их: возможно, он тогда понял бы, что, сколько бы
он ни трудился над внешней оболочкой, внутренний мир девочек был от него
бесконечно далек.
В течение пяти минут рассматривал он оборотную сторону этих живых
медалей, затем изрек, - и слова его прозвучали как смертный приговор:
- А космы следует остричь!
Мисс Темпль, видимо, что-то ему возразила.
- Сударыня, - продолжал он, - я служу владыке, царство которого не от
мира сего. И моя миссия - умерщвлять в этих девушках вожделения плоти,
научить их сохранять стыдливость и скромность, а не умащать свои волосы и
рядиться в пышные одежды; каждая из этих молодых особ носит косы, и их,
конечно, заплело тщеславие; всех их, повторяю я, нужно остричь... Вы только
подумайте о том, сколько времени они теряют...
Здесь мистера Брокльхерста прервали: в комнату вошли гости, это были
три дамы. Им следовало бы прийти несколько раньше и выслушать его проповедь
об одежде, ибо они были пышно разряжены в бархат, шелк и меха. На двух
молоденьких (красивые девушки лет шестнадцати-семнадцати) были входившие
тогда в моду касторовые шляпки, украшенные страусовыми перьями, а из-под
этих изящных головных уборов ниспадали на шею густые пряди тщательно завитых
волос; пожилая дама куталась в дорогую бархатную шаль, обшитую горностаем, а
на лбу у нее красовались фальшивые локоны.
Это были барышни Брокльхерст с матерью; мисс Темпль встретила их и
проводила на почетные места. Они, видимо, приехали вместе с достоуважаемым
мистером Брокльхерстом и производили в верхних комнатах самый тщательный
обыск, пока он беседовал о делах с экономкой, выспрашивал прачку и поучал
директрису. Теперь они обрушились со всевозможными упреками и замечаниями на
мисс Смит, которой было поручено наблюдение за бельем и надзор за спальнями.
Но у меня не было времени вслушиваться в то, что они говорят, - другое
отвлекло и приковало мое внимание.
Прислушиваясь к речам мистера Брокльхерста и мисс Темпль, я не забыла
принять меры для собственной безопасности.Решив,что самое лучшее
оставаться незамеченной, я притворилась чрезвычайно углубленной в свою
задачу и держала доску так, чтобы заслонить ею лицо. Может быть, меня и не
заметили бы, но моя доска вдруг выскользнула у меня из рук и упала на пол, -
раздался ужасный, предательский треск. Все взоры обратились ко мне; теперь я
знала, что все погибло, и, наклонившись, чтобы подобрать осколки доски,
приготовилась к худшему. Оно не замедлило разразиться.
- Какая неосторожная девочка! - сказал мистер Брокльхерст и сейчас же
добавил: - Кстати - это новая воспитанница. - Я не успела перевести дыхание,
как он уже продолжал: - Я должен сказать по поводу нее несколько слов. -
Затем, возвысив голос, - каким громким он показался мне! - заявил: - Пусть
девочка, разбившая доску, выйдет вперед.
Своими силами я бы не могла подняться, все мои члены точно онемели; но
две взрослые девушки,сидевшие по бокам, поставили меня на ноги и
подтолкнули навстречу грозному судье, а мисс Темпль ласково подвела меня к
нему и ободряюще шепнула:
- Не бойся, Джен, я видела, что ты не нарочно; ты не будешь наказана.
Но этот ласковый шепот вонзился в мое сердце, как кинжал.
"Еще минута, и она будет считать меня низкой лицемеркой", - подумала я;
и мое сердце забилось от приступа страшного гнева против таких людей, как
господа Риды, Брокльхерсты и компания: я ведь не Элен Бернс.
- Принесите вон тот стул, - сказал мистер Брокльхерст, указывая на
очень высокий стул, с которого только что встала одна из старших девушек;
стул был принесен. - Поставьте на него эту девочку.
Кто-то поставил меня на стул. Кто, не помню: я ничего не сознавала; я
только видела, что стою на одном уровне с носом мистера Брокльхерста и что
этот нос в двух шагах от меня, а подо мною волнуются оранжевые и лиловые
шелка и целое облако серебристых перьев.
Мистер Брокльхерст пристально посмотрел на меня и откашлялся.
- Сударыни, - сказал он, обращаясь к своему семейству, - мисс Темпль,
наставницы и дети! Вы видите эту девочку?
Конечно, они видели; я чувствовала, что все глаза устремлены на меня, и
они, точно зажигательные стекла, обжигают мою кожу.
- Смотрите, она еще молода и кажется обычным ребенком. Бог, по своему
милосердию, дал ей ту же оболочку, какую он дал всем нам; она не отмечена
никаким уродством. Кто мог бы предположить, что отец зла уже нашел в ней
слугу и помощника? Однако, к моему прискорбию, я должен сказать, что это
так.
Наступила пауза, во время которой я почувствовала, что мне уже удается
сдержать дрожь, сотрясавшую все мои члены: ведь так или иначе суда не
избежать, а испытание нужно вынести с твердостью.
- Дорогие дети! - продолжал с пафосом проповедник. - Это печальный, это
горестный случай! Но мой долг предупредить вас, ибо девочка, которая могла
бы быть одной из смиренных овец господних на самом деле - отверженная, это
не член верного стада, она втерлась в него. Она - враг. Берегитесь ее,
остерегайтесь следовать ее примеру; если нужно - избегайте ее общества,
исключите ее из ваших игр, держитесь от нее подальше. А вы, наставницы,
следите за ней: наблюдайте за каждым ее движением, взвешивайте каждое слово,
расследуйте каждый поступок, наказывайте плоть, чтобы спасти душу, - если
только спасение возможно, ибо это дитя (мой язык едва мне повинуется), этот
ребенок, родившийся в христианской стране, хуже любой маленькой язычницы,
которая молится Браме и стоит на коленях перед Джаганатом... Эта девочка -
лгунья!
Затем последовала десятиминутная пауза, в течение которой я, уже
овладев собой, наблюдала, как вся женская половина семьи Брокльхерстов
извлекла из карманов носовые платки и прижала их к глазам, причем мамаша
качала головой, а обе барышни шептали: "Какой ужас!"
Мистер Брокльхерст продолжал:
- Все это яузнал от ее благодетельницы,той благочестивой и
милосердной дамы, которая удочерила ее, сироту, воспитала, как собственную
дочь, и за чью доброту и великодушие этот злосчастный ребенок отплатил такой
черной, такой жестокой неблагодарностью, что в конце концов ее добрейшая
покровительница была вынуждена разлучить ее с собственными детьми, чтобы эта
девочка своим порочным примером не осквернила их чистоту; она прислана сюда
для исцеления, как в старину евреи посылали своих больных к озеру Вифезда. И
вы, наставницы и директриса, прошу вас, - не давайте водам застаиваться и
загнивать вокруг нее.
После этого риторического заключения мистер Брокльхерст застегнул
верхние пуговицы пальто и пробормотал что-то, обращаясь к своему семейству;
дамы встали, поклонились мисс Темпль, и вот знатные гости выплыли из
комнаты. Дойдя до двери и обернувшись, мой обличитель сказал:
- Пусть она еще полчаса стоит на стуле. И пусть с ней сегодня никто не
разговаривает.
И вот я стояла на этом возвышении; еще несколько минут назад мне
казалось постыдным стоять посреди комнаты,а теперь я была как бы
пригвождена к позорному столбу. Мои чувства трудно описать; но когда они
нахлынули на меня, подступая к горлу и прерывая мое дыхание, одна из девочек
встала и прошла мимо меня; на ходу она подняла на меня глаза. Какой странный
свет был в них! Как пронизывал их лучистый взгляд! Сколько новых, высоких
чувств пробудилось во мне! Как будто мученик или герой, пройдя мимо рабы или
обреченной жертвы, передал ей часть своей силы. Я подавила подступавшие
рыдания, подняла голову и решительно выпрямилась. Элен Бернс, подойдя к мисс
Смит, задала ей какой-то нелепый вопрос относительно своей работы, выслушала
замечание по поводу неуместности этого вопроса и тут же вернулась на место;
но, снова проходя мимо меня, она мне улыбнулась. Какая это была улыбка!
Теперь-то я понимаю, что в этой улыбке отразился ее незаурядный ум и высокое
мужество; улыбка преобразила ее резкие черты - худенькое личико, запавшие
серые глаза, и на них лег отблеск какой-то ангельской доброты, хотя в это
самое время на руке Элен Бернс красовалась "повязка неряхи" и всего лишь час
тому назад я слышала, как мисс Скетчерд отчитывала ее, обещая посадить на
хлеб и воду за то, что Элен, переписывая упражнение, закапала его чернилами.
Таково несовершенство человеческой природы! Ведь и на солнце есть пятна, но
глаза людей, подобных мисс Скетчерд, способны видеть только мелкие изъяны и
слепы к яркому блеску небесных светил.
Глава VIII
Полчаса еще не успели истечь, как часы пробили пять; воспитанницы были
отпущены и пошли в столовую пить чай. Тогда я осмелилась слезть со стула. В
комнате царил глубокий сумрак. Я забилась в уголок и села на пол. Та
волшебная сила, которая до сих пор поддерживала меня, стала иссякать,
наступила реакция, и охватившая меня скорбь была так непреодолима, что я
упала ниц и зарыдала. Элен Бернс уже не было подле меня, ничто меня не
поддерживало; предоставленная самой себе, я дала волю слезам, и они оросили
доски пола, на которых я лежала. Я так старалась быть послушной, я хотела
так много сделать в Ловуде: найти друзей, заслужить уважение и любовь! И я
уже достигла известных успехов: как раз в это утро я была переведена в число
первых учениц;мисс Миллер похвалила меня; мисс Темпль одобрительно
улыбнулась, она обещала заняться со мной рисованием и дать мне возможность
изучать французский язык, если я в течение двух ближайших месяцев буду
делать такие же успехи. Мои соученицы относились ко мне благожелательно,
сверстницы обращались, как с равной, и никто не оскорблял меня. И вот я
лежала здесь, растоптанная и опозоренная! Удастся ли мне когда-нибудь
подняться?
"Никогда!" - решила я и страстно пожелала себе смерти. В то время как
я, рыдая, бормотала это пожелание, кто-то приблизился ко мне. Я подняла
голову, - снова возле меня была Элен Бернс, в этой длинной пустой комнате
угасающий свет камина смутно озарил ее фигурку. Она принесла мне кофе и
хлеба.
- Ну-ка, поешь немного, - сказала она.
Но я отодвинула от себя и хлеб и кофе: мне казалось, что я подавлюсь
первым же глотком и первой крошкой хлеба. Элен, вероятно, смотрела на меня с
удивлением; я никак не могла овладеть собой, сколько ни старалась, и
продолжала громко рыдать. Тогда она села рядом со мной на пол, охватила
колени руками и положила на них голову. В таком положении она просидела
долго, безмолвная, как изваяние. Я первая заговорила:
- Элен, Элен, как ты можешь сидеть с девочкой, которую все считают
лгуньей?
- Неправда, Джен! Только восемьдесят человек слышали, что тебя так
назвали. А в мире сотни миллионов людей.
- Но какое мне дело до миллионов? Те восемьдесят, которых я знаю,
презирают меня.
- Джен, ты, право же, ошибаешься: наверно, никто в нашей школе не
презирает и не ненавидит тебя; наоборот, я уверена, что многие тебя очень
жалеют.
- Как они могут жалеть меня после того, что сказал мистер Брокльхерст?
- Мистер Брокльхерст не бог; он даже не почтенный, всеми уважаемый
человек. Здесь его не любят, да он ничего и не сделал, чтобы заслужить
любовь. Вот если бы он обращался с тобой, как со своей любимицей, тогда у
тебя нашлось бы много врагов, и явных и тайных; но ведь это не так, и
большинство девочек, наверно, охотно посочувствовали бы тебе, если бы только
смели. Может быть, учительницы и старшие день-два будут к тебе холоднее, но
в душе они расположены к тебе; старайся по-прежнему хорошо вести себя, и эти
чувства проявятся тем сильнее, чем больше они были скрыты. Кроме того,
Джен... - Она остановилась.
- Ну что, Элен? - сказала я, взяв ее за руку. Она нежно стала растирать
мои пальцы, чтобы согреть их, и продолжала:
- Если весь мир будет ненавидеть тебя и считать тебя дурной, но ты
чиста перед собственной совестью, ты всегда найдешь друзей.
- Да, Элен! Я понимаю, главное - знать, что я не виновата; но этого
недостаточно: если никто не будет любить меня, лучше мне умереть. Я не
вынесу одиночества и ненависти, Элен. Чтобы заслужить любовь твою, или мисс
Темпль, или еще кого-нибудь, кого я действительно люблю, я согласилась бы,
чтобы мне сломали руку или бык забодал меня. Я охотно бы стала позади
брыкающейся лошади, чтобы она ударила меня копытом в грудь...
- Успокойся, Джен! Ты слишком заботишься о любви окружающих. Ты слишком
горячо все принимаешь к сердцу. Творец, создавший твое тело и вдохнувший в
него жизнь, дал тебе более твердую опору, чем твое слабое "я" или чем
подобные тебе слабые создания. Кроме нашей земли, кроме человеческого рода,
существует незримый мир, царство духов. Этот мир окружает нас, он повсюду; и
духи оберегают нас, их дело - стоять на страже; и хотя бы мы умирали от
стыда и горя, хотя бы нас окружало презрение и ненависть угнетала бы нас, -
ангелы видят наши мучения, они скажут, что мы не виноваты (если это
действительно так; а я знаю, что ты невиновна и что низкое обвинение мистера
Брокльхерста исходит от миссис Рид; сразу же увидела по твоим горящим
глазам, по твоему чистому лбу, что у тебя правдивая душа). А бог только
ждет, когда наш дух отделится от плоти, чтобы увенчать нас всей полнотою
награды. Зачем же поддаваться отчаянию, если жизнь недолга, а смерть -
верный путь к счастью и свету?
Я молчала. Элен успокоила меня, но в этом покое была какая-то
неизъяснимая печаль. Я чувствовала веяние скорби в ее словах, но не могла
понять, откуда эта скорбь. А когда она замолчала, ее дыхание стало учащенным
и она закашлялась коротким, сухим кашлем, я мгновенно забыла о собственном
горе, охваченная смутной тревогой за нее.
Положив голову на плечо Элен, я обняла ее; она привлекла меня к себе, и
мы сидели молча. Но это продолжалось недолго, ибо в комнате появился кто-то
третий. Ветер прогнал тяжелые тучи, и ярко засияла полная луна; ее луч, упав
в одно из окон, осветил и нас и приближавшуюся к нам фигуру, в которой мы
узнали мисс Темпль.
- Я ищу тебя, Джен Эйр, - сказала она, - я хочу, чтобы ты зашла ко мне
в комнату; а раз здесь Элен Бернс, пусть зайдет и она.
Мы встали и, следуя за нашей наставницей, прошли по лабиринту коридоров
и поднялись по лестнице.
В ее комнате ярко горел камин и было очень уютно. Мисс Темпль
предложила Элен Бернс сесть в низенькое кресло у камина, а сама села в
другое кресло и привлекла меня к себе.
- Ну что, все прошло? - спросила она, вглядываясь в мое лицо. - Ты
утешилась наконец?
- Боюсь, что я никогда не утешусь.
- Отчего же?
- Оттого, что меня несправедливо обвинили; и вы, мисс Темпль, и все
другие будут теперь считать, что я дурная.
- Мы будем считать тебя такой, какой ты себя покажешь, дитя мое.
Продолжай вести себя хорошо, и мы будем довольны тобой.
- Правда, мисс Темпль?
- Ну конечно, - сказала она, обняв меня одной рукой. - А теперь
расскажи мне, кто эта дама, которую мистер Брокльхерст назвал твоей
благодетельницей?
- Это миссис Рид, жена моего дяди. Мой дядя умер и оставил меня на ее
попечение.
- Значит, она удочерила тебя не по собственному желанию?
- Нет, мисс Темпль, она очень этого не хотела, но я часто слышала от
слуг, будто дядя перед смертью взял с нее обещание, что она всегда будет
заботиться обо мне.
- Ну, так вот, Джен. Ты знаешь, или во всяком случае должна знать, что
когда на суде в чем-нибудь обвиняют человека, ему дают право защищаться.
Расскажи правдиво все, что ты помнишь; но ничего не прибавляй и не
преувеличивай.
Я твердо решила, что буду как можно сдержанней, как можно справедливее,
и, помолчав несколько минут, чтобы обдумать свои слова, рассказала ей
печальную повесть моего детства. Обессиленная предшествующими волнениями, я
была в своем рассказе гораздо сдержаннее, чем обычно, когда касалась этой
печальной темы, и, крепко памятуя предостережения Элен не поддаваться
безудержной мстительности,вложилавсвойрассказгораздо меньше
запальчивости и раздражения, чем обычно. Будучи, таким образом, более
сдержанным и простым, рассказ мой произвел более сильное впечатление: я
чувствовала, что мисс Темпль верит мне до конца.
Во время своего рассказа я упомянула имя мистера Ллойда, посетившего
меня после припадка; я кажется, до самой смерти не могла бы забыть ужасный
случай в красной комнате: боюсь, что при описании его мне не удалось
сохранить хладнокровие, так как ничто не могло смягчить воспоминаний о том
смертном страхе, который сжал мне сердце, когда миссис Рид отвергла мои
горячие мольбы о прощении и вторично заперла меня в темной красной комнате
наедине с призраком.
Я кончила. Мисс Темпль некоторое время смотрела на меня в молчании.
Затем она сказала:
- Я немного знаю мистера Ллойда. Я напишу ему. Если он подтвердит то,
что ты рассказала, с тебя при всех будет снято обвинение; что касается меня,
Джен, в моих глазах ты оправдана уже сейчас.
Она поцеловала меня и, все еще не отпуская от себя (мне было очень
хорошо возле нее, я испытывала детскую радость, глядя на ее лицо, на ее
платье, на скромные украшения, на белый лоб с густыми шелковистыми кудрями и
лучистые темные глаза), продолжала, обращаясь к Элен Бернс:
- А ты как чувствуешь себя сегодня, Элен? Ты днем много кашляла?
- Не так много, сударыня.
- А боль в груди?
- Она теперь слабее.
Мисс Темпль встала, взяла ее за руку, сосчитала пульс; затем опять
опустилась в свое кресло; при этом я услышала, как она тихонько вздохнула.
Несколько минут она была погружена в задумчивость, потом, овладев собой,
весело сказала:
- Ну, сегодня вы мои гости, и я должна принимать вас, как гостей. Она
позвонила.
- Барбара, - сказала она вошедшей горничной, - я еще не пила чаю.
Принесите поднос и поставьте две чашки для этих двух молодых барышень.
Поднос был принесен. Какими красивыми казались мне фарфоровые чашки и
ярко начищенный чайник, стоявший на маленьком круглом столике возле камина.
Как благоухал горячий чай и поджаренный хлеб! Но, к сожалению (ибо я
начинала испытывать голод), гренков оказалось очень мало. Мисс Темпль тоже
обратила на это внимание.
- Барбара, - сказала она, - не можете ли вы принести нам побольше хлеба
с маслом? Здесь на троих не хватит. Барбара вышла, но вскоре вернулась.
- Сударыня, миссис Харден говорит, что она прислала обычную порцию.
К сведению читателей, миссис Харден была экономка; эта женщина, которой
мистер Брокльхерст весьма доверял, вся состояла из китового уса и железа.
- Ну, хорошо, - отозвалась мисс Темпль, - мы как-нибудь обойдемся,
Барбара. - И, когда девушка ушла, она пояснила улыбаясь: - К счастью, я могу
добавить кое-что к этому скудному угощению.
Предложив мне и Элен сесть за стол, она поставила перед каждой из нас
чашку чая с восхитительным, хотя и очень тоненьким кусочком поджаренного
хлеба, а затем поднялась, отперла шкаф и вынула из него что-то завернутое в
бумагу и оказавшееся большим сладким пирогом.
- Я хотела дать вам это с собою, когда вы уйдете, - сказала она, - но
так как хлеба мало, то вы получите его сейчас, - и она нарезала пирог
большими кусками.
Нам казалось в этот вечер, что мы питаемся нектаром и амброзией;
немалую радость доставляло нам и присутствие ласковой хозяйки, которая с
улыбкой смотрела на то, как мы утоляли свой голод, наслаждаясь столь
изысканным и щедрым угощением. Когда мы кончили чай и поднос был убран, она
снова подозвала нас к камину; мы сели по обе стороны от нее, и затем между
мисс Темпль и Элен начался разговор, присутствовать при котором оказалось
для меня действительно большой честью.
На всем облике мисс Темпль лежал отпечаток внутреннего покоя, ее черты
выражаливозвышенноеблагородство,онаговориланеторопливо ис
достоинством, исключавшим всякую несдержанность, порывистость, горячность; в
ней было что-то, внушавшее тем, кто смотрел на нее и слушал се, чистую
радость и чувство благоговейного почитания; таковы и сейчас были мои
ощущения. Что касается Элен Бернс, то я не могла надивиться на нее.
Быть может, вкусный чай, яркое пламя камина, присутствие и ласка ее
обожаемой наставницы были тому причиной, а может быть, оказались еще
неизвестные мне черты ее своеобразной натуры, но в ней точно пробудились
какие-то новые силы. Ее всегда бледные и бескровные щеки окрасились ярким
румянцем, а глаза засияли влажным блеском, что придало им вдруг необычайную
красоту, и они казались теперь красивее, чем глаза мисс Темпль, но поражал
не их яркий блеск, не длинные ресницы и словно нарисованные брови - красота
этих глаз была вся в их выражении, живости, сиянии. И вот сердце заговорило
ее устами, и ее речь полилась из неведомых мне глубин, - ибо как может
четырнадцатилетняя девочка иметь душу, достаточно сильную, чтобы из нее бил
родник чистого, всеобъемлющего и пламенного красноречия? А именно такими
казались мне рассуждения Элен в тот знаменательный вечер; словно ее дух
стремился пережить в несколько часов все то, что у многих растягивается на
целую долгую жизнь.
Они беседовали о предметах, о которых я никогда не слышала: о канувших
в вечность временах и народах, о дальних странах, об уже открытых или едва
подслушанных тайнах природы; они говорили о книгах. И сколько же книг они
успели прочесть! Какими сокровищами знаний они владели! И как хорошо они,
видимо, знали Францию и французских писателей! Однако мое изумление достигло
предела, когда мисс Темпль спросила Элен, не пытается ли она в свободную
минуту вспомнить латынь, которой ее учил отец, и затем, взяв с полки книгу,
предложила ей перевести страничку Вергилия; девочка выполнила ее просьбу, и
мое благоговение росло с каждым прочитанным стихом. Едва она успела кончить,
как прозвонил звонок, возвещая о том, что настало время ложиться спать.
Медлить было нельзя. Мисс Темпль обняла нас обеих и, прижав к своему сердцу,
сказала:
- Бог да благословит вас, дети!
Она задержала мою подругу в своих объятиях чуть дольше, чем меня, и
отпустила ее с большой неохотой; за Элен, а не за мною следили ее глаза,
когда мы шли к двери, о ней она второй раз тяжело вздохнула, из-за нее
отерла слезу.
Едва войдя в спальню, мы услышали голос мисс Скетчерд. Она осматривала
ящики комода и только что обнаружила беспорядок в вещах Элен Бернс. Встретив
девочку резким замечанием, она тут же пригрозила, что завтра приколет к ее
плечу с полдюжины неаккуратно сложенных предметов.
- Мои вещи действительно были в позорном беспорядке, - прошептала мне
Элен. - Я хотела убрать их, но забыла.
На другой день мисс Скетчерд написала крупными буквами на куске картона
слово "неряха" и украсила этой надписью широкий, умный и спокойный лоб
девочки. Та ходила с ним до вечера, терпеливо и кротко, считая, что
заслужила наказание. Едва мисс Скетчерд, закончив вечерние уроки, ушла, как
я побежала к Элен, сорвала картон и швырнула его в камин. Ярость - чувство,
совершенно ей незнакомое, - жгла меня весь день, и горячие, крупные слезы то
и дело набегали на глаза, ибо зрелище этого смирения причиняло мне
невыносимую боль.
Примерно неделю спустя после описанных событий мисс Темпль получила от
мистера Ллойда ответ на свое письмо, видимо, подтвердивший правоту моих
слов. Собрав всю школу, мисс Темпль объявила, что в связи с обвинением,
выдвинутым против Джен Эйр, было произведено самое тщательное расследование,
и она счастлива, что может заявить перед всеми о моем полном оправдании.
Учительницы окружили меня. Все жали мне руки и целовали меня, а по рядам
моих подруг пробежал шепот удовлетворения.
Таким образом, с меня была снята мучительная тяжесть, и я с новыми
силами принялась за работу, твердо решив преодолеть все препятствия. Я
упорно трудилась, и мои усилия увенчались успехом; постоянные занятия
укрепляли мою память и развивали во мне ум и способности. Через две-три
недели я была переведена в следующий класс, а меньше чем через два месяца
мне было разрешено начать уроки французского языка и рисования. Помню, что в
один день я выучила первые два времени глагола etre [быть (фр.)] и
нарисовала свой первый домик (его стены были так кривы, что могли поспорить
с Пизанской башней). Вечером, ложась в постель, я даже забыла представить
себе роскошный ужин из жареной картошки или же из булки и парного молока -
мои излюбленные яства, которыми я обычно старалась в воображении утолить
постоянно мучивший меня голод. Вместо этого я представляла себе в темноте
прекрасные рисунки, и все они были сделаны мной: дома и деревья, живописные
скалы и развалины, стада на пастбище во вкусе голландских живописцев,
пестрые бабочки, трепещущие над полураскрытыми розами, птицы, клюющие зрелые
вишни, или окруженное молодыми побегами плюща гнездо королька с похожими на
жемчуг яйцами. Я старалась также прикинуть в уме, скоро ли я смогу
переводить французские сказки, томик которых мне сегодня показывала мадам
Пьеро; однако я не успела всего додумать, так как крепко уснула.
Прав был Соломон, сказав: "Угощение из зелени, но при любви лучше,
нежели откормленный бык, но при нем ненависть".
Теперь я уже не променяла бы Ловуд со всеми его лишениями на Гейтсхэд с
его навязчивой роскошью.
Глава IX
Однако лишения, вернее - трудности жизни в Ловуде становились все менее
ощутимы.Приближалась весна.Онапришланезаметно.Зимние морозы
прекратились, снега растаяли, ледяные ветры потеплели. Мои несчастные ноги,
обмороженные и распухавшие в дни резких январских холодов, начали заживать
под действием мягкого апрельского тепла. Ночью и утром уже не было той чисто
канадской температуры,откоторой застывает кровьвжилах.Час,
предназначенный для игр, мы теперь охотнее проводили в саду, а в солнечные
дни пребывание там становилось просто удовольствием и радостью; зеленая
поросль покрывала темно-бурые клумбы и с каждым днем становилась все гуще,
словно ночами здесь проносилась легкокрылая надежда, оставляя наутро все
более явственный след. Между листьев проглянули цветы - подснежники,
крокусы, золотистые анютины глазки. По четвергам, когда занятия кончались,
мы предпринимали далекие прогулки и находили еще более прелестные цветы по
обочинам дороги и вдоль изгородей.
Я открыла также бесконечное удовольствие в созерцании вида - его
ограничивал только горизонт, - открывавшегося поверх высокой, утыканной
гвоздями ограды нашего сада: там тянулись величественные холмы, окружавшие
венцом глубокую горную долину, полную яркой зелени и густой тени, а на
каменистом темном ложе ее шумела веселая речушка, подернутая сверкающей
рябью. Совсем иным казался этот пейзаж под свинцовым зимним небом, скованный
морозом, засыпанный снегом! Тогда из-за фиолетовых вершин наплывали туманы,
холодные, как смерть, их гнали восточные ветры, и они стлались по склонам и
сливались с морозной мглой, стоявшей над речкой, и сама речка неслась тогда
бурно и неудержимо. Она мчалась сквозь лес, наполняя окрестности своим
ревом, к которому нередко примешивался шум проливного дождя или вой вьюги, а
по берегам стояли рядами остовы мертвых деревьев.
Апрель сменился маем. Это был ясный и кроткий май. Каждый день ярко
синело небо, грели мягкие солнечные лучи, и ласковые ветерки дули с запада
или юга. Растительность мощно пробивалась повсюду. Ловуд встряхивал своими
пышными кудрями, он весь зазеленел и расцвел. Его высокие тополя и дубы
вновь ожили и облеклись в величественные зеленые мантии, кусты в лесу
покрылись листьями, бесчисленные виды мхов затянули бархатом каждую ямку, а
золотые первоцветы казались лучами солнца, светившими с земли. В тенистых
местах их бледное сияние походило на брызги света. Всем этим я наслаждалась
часто,долго, беспрепятственно и почти всегда в одиночестве, - эта
неожиданная возможность пользоваться свободой имела свою особую причину, о
которой пора теперь сказать.
Разве описанная мною восхитительная местность среди гор и лесов, в
речной излучине не напоминала райский уголок? Да, она была прекрасна; но
здорова ли - это другой вопрос.
Лесная долина, где находился Ловуд, была колыбелью ядовитых туманов и
рождаемых туманами болезней. И сейчас началась эпидемия тифа; болезнь
распространялась и росла по мере того, как расцветала весна; заползла она и
внаш сиротский приют -многолюдная классная и дортуары оказались
рассадником заразы; и не успел еще наступить май, как школа превратилась в
больницу.
Полуголодное существование и застарелые простуды создали у большинства
воспитанниц предрасположение к заболеванию - из восьмидесяти девочек сорок
пятьслегли одновременно.Уроки былипрерваны,правила распорядка
соблюдались менее строго, и те немногие, что еще не заболели, пользовались
неограниченной свободой. Врач настаивал на том, что им для сохранения
здоровья необходимо как можно дольше находиться на открытом воздухе; но и
без того ни у кого не было ни времени, ни охоты удерживать нас в комнатах.
Все внимание мисс Темпль было поглощено больными: она все время находилась в
лазарете и уходила только ночью на несколько часов, чтобы отдохнуть. Все
остальные учителя были заняты сборами в дорогу тех немногих девочек,
которые, по счастью, имели друзей или родственников, согласившихся взять их
к себе. Однако многие были уже заражены и, вернувшись домой, вскоре умерли
там. Другие умерли в школе, и их похоронили быстро и незаметно, так как
опасность распространения эпидемии не допускала промедления.
В то время как жестокая болезнь стала постоянной обитательницей Ловуда,
а смерть - его частой гостьей, в то время как в его стенах царили страх и
уныние, а в коридорах и комнатах стояли больничные запахи, которые нельзя
было заглушить ни ароматичными растворами, ни курениями, - над крутыми
холмами и кудрявыми рощами сиял безмятежный май. В саду цвело множество
мальв ростом чуть не с дерево, раскрывались лилии, разноцветные тюльпаны и
розы,маленькие клумбыбылиокружены веселойтемно-розовой каймой
маргариток. По вечерам и по утрам благоухал шиповник, от него пахло яблоками
и пряностями. Но в большинстве своем обитатели Ловуда не могли наслаждаться
этими дарами природы, и только мы носили на могилы умерших девочек пучки
трав и цветов.
Однако те дети, которые оставались здоровыми, полностью наслаждались
красотой окрестностей и сияющей весной. Никто не обращал на нас внимания, и
мы как цыгане, с утра до ночи бродили по долинам и рощам. Мы делали все, что
нам нравилось, и шли, куда нас влекло. Условия нашей жизни тоже стали лучше.
Ни мистер Брокльхерст, ни его семейство не решались даже приблизиться к
Ловуду. Никто не надзирал за хозяйством, злая экономка ушла, испугавшись
эпидемии.Еезаместительница,которая раньшезаведовала лоутонским
лазаретом, еще не переняла ее обычаев и была щедрее, да и кормить
приходилось гораздо меньше девочек: больные ели мало. Во время завтрака наши
мисочки были налиты до краев. Когда кухарка не успевала приготовить
настоящий обед, а это случалось довольно часто, нам давали по большому куску
холодного пирога или ломоть хлеба с сыром, и мы уходили в лес, где у каждой
из нас было свое излюбленное местечко, и там с удовольствием съедали
принесенное.
Я больше всего любила гладкий широкий камень, сухой и белый, лежавший
посредине ручья; к нему можно было пробраться только по воде, и я переходила
ручей босиком. На камне хватало места для двоих, и мы располагались на нем с
моей новой подругой.Этобыла некая Мери-Энн Вильсон,неглупая и
наблюдательная девочка; ее общество мне нравилось - она была большая шутница
и оригиналка, и я чувствовала себя с ней просто и легко. Мери-Энн была на
несколько лет старше меня, больше знала жизнь, ее рассказы были для меня
интересны, и она умела удовлетворить мое любопытство. Будучи снисходительна
к моим недостаткам, она никогда не удерживала и не порицала меня. У нее был
дар повествования, у меня - анализа; она любила поучать, я - спрашивать.
Поэтому мы прекрасно ладили, и если это общение и не приносило нам особой
пользы, оно было приятно.
А где же была Элен Бернс? Отчего я не с ней проводила эти сладостные
дни свободы? Разве я забыла ее? Или я была так легкомысленна, что начала
тяготиться ее благородной дружбой? Конечно, Мери-Энн Вильсон была несравнима
с моей первой подругой: она рассказывала занятные истории и охотно болтала и
шутила со мной, в то время как Элен всегда умела пробудить в тех, кто имел
счастье общаться с ней, интерес к возвышенному.
Все это верно, читатель; и я это прекрасно знала и чувствовала. Хотя я
и очень несовершенное создание, с многочисленными недостатками, которые вряд
ли могут искупить мои слабые достоинства, я никогда бы не устала от общества
Элен Бернс; в моей душе продолжало жить чувство привязанности к ней, такое
сильное, нежное и благоговейное, какое я редко патом испытывала. Да и как
могло быть иначе, ведь Элен всегда и при всех обстоятельствах дарила мне
спокойную,верную дружбу, которую не могло смутить или ослабить ни
раздражение, ни непонимание. Но Элен была больна: вот уже несколько недель,
как мы с ней не виделись; я даже не знала, в какой комнате верхнего этажа
она находится. Ее не положили, как я выяснила, в лазарет, где лежали
тифозные больные, ибо у нее была чахотка, а не тиф. Мне же, по моему
неведению, чахотка представлялась чем-то очень безобидным, такой болезнью,
которую уход и время могут излечить.
Эту уверенность поддерживало во мне и то обстоятельство, что в
солнечные дни ее иногда выносили в сад; но и тут мне не разрешалось
приближаться к ней и разговаривать; я видела ее только из школьного окна и
притом очень неясно: она была закутана в одеяло и сидела довольно далеко от
меня, в саду возле веранды.
Однажды, в начале июля, мы с Мери-Энн очень поздно загулялись в лесу;
отделившись, как обычно, от остальных, мы забрели в глушь так далеко, что
начали плутать и вынуждены были, чтобы расспросить о дороге, зайти в
уединенный домик, где жили мужчина и женщина, пасшие в этом лесу стадо
полудиких свиней. Когда мы наконец вернулись домой, уже всходила луна. У
ворот дома мы увидели лошадь, которая, как мы знали, принадлежала врачу.
Мери-Энн высказала предположение, что, вероятно, кому-нибудь стало очень
худо, если за мистером Бейтсом послали так поздно. Она вошла в дом, а я еще
задержалась в саду, чтобы посадить несколько кустиков растений, принесенных
из леса, так как боялась, что они завянут, если я это отложу до утра.
Закончив посадку, я все еще медлила вернуться в комнаты: садилась роса, и
цветы благоухали особенно нежно. Вечер был такой чудесный, спокойный,
теплый; все еще алевший закат обещал и на завтра ясный день. Луна
величественно всходила на потемневшем востоке. Я наслаждалась всем этим, как
настоящее дитя, и вдруг во мне с небывалой остротой мелькнула мысль:
"Как грустно сейчас лежать в постели, зная, что тебе грозит смерть.
Ведь этот мир прекрасен! Как тяжело быть из него отозванной, уйти неведомо
куда!"
И тут я впервые попыталась осмыслить привитые мне представления о небе
и аде и отступила растерянная; впервые, оглядевшись кругом, я увидела
повсюду зияющую бездну. Незыблемой была только одна точка - настоящее; все
остальное рисовалось мне в виде бесформенных облаков и зияющей пропасти; и я
содрогнулась от ужаса перед возможностью сорваться и рухнуть в хаос.
Погруженная в эти размышления, я вдруг услышала, как открылась парадная
дверь: вышел мистер Бейтс, а с ним одна из нянек. Он сел на лошадь и уехал,
и она уже собиралась запереть дверь, когда я подбежала к ней.
- Как чувствует себя Элен Бернс?
- Очень плохо, - ответила она.
- Это к ней приезжал мистер Бейтс?
- Да.
- А что он говорит?
- Он говорит, что ей уже недолго быть с нами.
Эта фраза, услышь я ее вчера, вызвала бы во мне только мысль, что Элен
собираются отправить домой, в Нортумберленд. Я бы не заподозрила в этих
словах намек на ее близкую смерть; но сейчас я поняла это сразу. Мне тут же
стало ясно, что дни Элен Бернс сочтены и что она скоро уйдет в царство
духов,-если это царство существует. Меня охватил ужас, затем я
почувствовала приступ глубокой скорби, затем желание, просто потребность
увидеть ее; и я спросила, в какой комнате она лежит.
- Она в комнате у мисс Темпль, - сказала няня.
- А можно мне пойти поговорить с ней?
- О нет, девочка. Едва ли это возможно. Да и тебе пора домой. Ты тоже
заболеешь, если останешься в саду, когда выпала роса.
Няня заперла парадную дверь. Я направилась по коридору в классную
комнату. Как раз пробило девять, и мисс Миллер звала воспитанниц в дортуар.
Прошло не больше двух часов. Было, вероятно, около одиннадцати.
Чувствуя, что я не в силах заснуть, и убедившись по наступившей в спальне
тишине, что мои подруги крепко спят, я неслышно поднялась, надела платье
поверх ночной рубашки, босиком прокралась к двери и отправилась в ту часть
здания, где была комната мисс Темпль. Мне надо было пройти в другой конец
корпуса, но я знала дорогу, а лившийся в окна яркий свет сиявшей в чистом
небе летней луны освещал мне путь. Резкий запах камфоры и древесного уксуса
подсказал мне, что я прохожу мимо тифозной палаты, - и я миновала дверь как
можно быстрее, опасаясь, как бы дежурная няня не заметила меня. Больше всего
на свете я боялась, что кто-нибудь заставит меня вернуться. Я должна была
увидеть Элен! Я должна была обнять ее перед смертью, поцеловать в последний
раз, обменяться с ней последним словом!
Я спустилась по лестнице, прошла длинным коридором, бесшумно открыла и
притворила две двери и, наконец, дошла до другой лестницы; поднявшись по
ней, я оказалась прямо перед комнатой мисс Темпль. Сквозь замочную скважину
и из-под двери просачивался свет. Царила глубокая тишина. Подойдя еще ближе,
я увидела, что дверь слегка приоткрыта, - вероятно, для того, чтобы
пропустить хоть немного свежего воздуха в эту обитель болезни. Полная
решимости и нетерпения, взволнованная до глубины души, я с трепетом открыла
дверь. Мои взоры искали Элен и опасались увидеть смерть.
Рядом с кроватью мисс Темпль, полускрытая белым пологом, стояла
маленькая кровать. Я увидела под простыней очертания лежавшей Элен, но ее
лицо заслонял полог. Няня, с которой я говорила в саду, спала в кресле, на
столе тускло горела свеча. Мисс Темпль нигде не было видно. Впоследствии я
узнала, что ее вызвали в тифозную палату к бредившей девочке. Я осторожно
подошла к кровати и остановилась возле нее; рука моя уже коснулась полога,
но я решила сначала заговорить, а потом уже отдернуть его. Мною все еще
владел страх, что я увижу мертвое тело.
- Элен, - прошептала я тихо, - ты не спишь?
Она приподнялась, откинула полог, и я увидела ее лицо - бледное,
изможденное, но совершенно спокойное. Она так мало изменилась, что мои
опасения тотчас же рассеялись.
- Неужели это ты Джен? - спросила она своим обычным кротким голосом.
"О нет, - подумала я, - она не умирает, они ошибаются! У нее такое
ясное лицо и такой спокойный голос; этого не может быть!"
Я села на кровать и поцеловала ее. Лоб у нее был холодный, лицо заметно
похудело, а также пальцы и кисти рук; но она улыбалась по-старому.
- Как ты попала сюда, Джен? Ведь уже двенадцатый час, я слышала, как
пробило одиннадцать несколько минут назад.
- Я пришла повидать тебя, Элен: я узнала, что ты очень больна, и не
могла уснуть, не поговорив с тобой.
- Значит, ты пришла проститься, и, вероятно, как раз вовремя.
- Ты разве уезжаешь куда-нибудь, Элен? Ты едешь домой?
- Да, я собираюсь в длинную дорогу, в мой последний дом.
- Нет, нет, Элен! - остановила я ее с отчаянием, стараясь сдержать
слезы. В это время у Элен начался приступ кашля, однако няня не проснулась;
когда приступ кончился, Элен пролежала несколько минут в полном изнеможении,
затем шепнула:
- Джен, у тебя ножки озябли. Ложись со мной и укройся моим одеялом.
Я так и сделала. Она охватила меня рукой, и я прижалась к ней. После
долгого молчания она продолжала, все так же шепотом:
- Я очень счастлива, Джен, и когда ты узнаешь, что я умерла, будь
спокойна и не грусти, - грустить не о чем. Все мы когда-нибудь умрем, а моя
болезнь не такая уж мучительная, она незаметно и мягко сводит меня в могилу.
Моя душа спокойна. Я не оставляю никого, кто бы сильно горевал обо мне: у
меня есть только отец, но он недавно женился и не очень будет скучать. Я
умираю молодой ипотому избегну многих страданий.У меня нет тех
способностей и талантов, которые помогают пробить себе дорогу в жизни. Я
вечно попадала бы впросак.
- Но куда же ты уходишь, Элен? Разве ты видишь, разве ты знаешь?
- Я верю и надеюсь: я иду к богу.
- А где бог? Что такое бог?
- Мой творец и твой, он никогда не разрушит того, что создал. Я
доверяюсь его всемогуществу и его доброте. Я считаю часы до той великой
минуты, когда возвращусь к нему.
- Значит, ты уверена, что есть такое место на небе и что наши души
попадут туда, когда мы умрем?
- Я убеждена, что есть будущая жизнь, и я верю, что бог добр.
- А я увижусь с тобой, Элен, когда умру?
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000