поесть. У двери одной фермы я увидела девочку, которая собиралась выбросить
из миски холодную кашу в свиную кормушку.
- Не отдашь ли ты мне это? - спросила я.
Она посмотрела на меня с удивлением.
- Мама! - крикнула она. - Тут женщина просит у меня кашу.
- Ладно, дочка, - отвечал голос из дома, - отдай ей, ежели она нищая.
Свинья все равно не будет есть.
Девочка вытряхнула мне в руку застывшую густую массу, и я с жадностью
проглотила ее.
Когда влажные сумерки стали сгущаться, я остановилась на глухой тропе,
по которой плелась уже больше часа.
"Последние силы покинули меня, - сказала я себе. - Я чувствую, что
дальше идти не могу. Неужели и эту ночь я проведу как отверженная? Неужели
мне придется под этим дождем положить голову на холодную, мокрую землю?
Боюсь, что так и будет, кто меня приютит? Но как это будет тяжело, ведь я
голодна, ослабела, озябла, а никому до меня нет дела, а впереди полная
безнадежность. По всей вероятности, я не доживу до утра. Отчего же я не могу
примириться с близостью смерти? Зачем борюсь за ненужную жизнь? Я знаю, я
верю, что мистер Рочестер жив; а к тому же смерть от голода и холода - это
такая судьба, с которой природа не может примириться. О провидение, поддержи
меня еще немного! Помоги, направь мои стопы!"
Мой затуманенный взор блуждал по мрачной, мглистой окрестности. Я
поняла, что далеко отошла от деревни: ее совсем не было видно; исчезли даже
окружавшие ее плодородные поля. Проселки и тропинки снова привели меня к
пустоши; и лишь узкая полоса едва возделанной земли, почти такой же дикой и
бесплодной, как вересковые заросли, у которых она была отвоевана, отделяла
меня от хмурых гор.
"Что ж, лучше умереть там, чем на улице или на людной дороге, -
размышляла я. - И пусть лучше галки и вороны будут клевать мое тело, чем его
запрячут в нищенский гроб и оно сгниет в убогой могиле".
Итак, я повернула к горам. Я подошла к ним. Теперь оставалось только
найти укромное местечко, где бы можно было улечься, чувствуя себя если не в
безопасности, то по крайней мере скрытой от чужих глаз. Но вокруг меня
расстилалась пустыня, лишь окраска ее была различна - зеленая там, где
болота заросли камышом и мохом; черная там, где на сухой почве рос только
вереск. В наступающих сумерках я едва могла различить эти оттенки; я
вспоминала их лишь как чередующиеся светлые и темные пятна, ибо краски
померкли вместе с дневным светом.
Мой взор все еще блуждал по трясинам и зарослям, теряясь в диких
дебрях, как вдруг в темноте, далеко впереди, между болотами и скалами,
вспыхнул огонек. "Это блуждающий огонек", - решила я и ждала, что он вот-вот
исчезнет. Однако он продолжал гореть ровным светом, не удаляясь и не
приближаясь. "Тогда это может быть костер, который только сейчас разожгли",
- предположила я и стала наблюдать, не начнет ли огонек разгораться; но нет,
он не уменьшался и не увеличивался. "Вероятно, это свеча в доме, - решила я.
- Если так, мне ни за что до нее не добраться: она слишком далеко от меня;
но будь она даже рядом, какой от этого был бы толк? Я постучала бы в дверь,
а ее все равно захлопнули бы у меня перед носом".
И я легла и приникла лицом к земле. Некоторое время я лежала
неподвижно. Ночной ветер проносился над холмами и надо мной и, стеная,
замирал вдалеке. Лил дождь, и я промокла до костей. О, если бы окоченеть и
отдаться милосердию смерти - пусть тогда хлещет, я ничего не почувствую. Но
моя все еще живая плоть содрогалась под холодными потоками. Через некоторое
время я снова поднялась.
Огонек горел все так же упорно, поблескивая сквозь дождь. Я снова
попыталась идти; медленно повлекла я свое измученное тело навстречу этому
огоньку. Он вел меня по склону и через большое болото, непроходимое зимой;
даже сейчас,в разгаре лета,под ногами хлюпало, и я то и дело
проваливалась. Дважды я падала, но всякий раз поднималась и снова пускалась
в путь. Огонек был моей последней надеждой. Я должна до него дойти!
Перебравшись через болото, я увидала на темном вереске светлую полосу.
Я приблизилась к ней; это была дорога, она вела прямо на огонек, который
светил откуда-то сверху, точно со шпиля, окруженного деревьями, - видимо,
это были ели, в темноте я с трудом разглядела их очертания и темную хвою.
Когда я подошла поближе, моя путеводная звезда исчезла: какая-то преграда
встала между нами. Я протянула руку и нащупала впереди темную массу - это
были неотесанные камни низкой стены, над нею - нечто вроде частокола, а за
ним - высокая колючая изгородь. Я продолжала продвигаться ощупью. Вдруг
впереди что-то забелело: это была калитка; она открылась, едва я до нее
дотронулась. По обеим сторонам виднелись кусты остролиста или тиса.
Войдя в калитку и миновав кусты, я увидела силуэт дома - темное, низкое
и довольно длинное строение. Однако путеводный огонек исчез. Кругом все было
темно. Может быть, обитатели легли спать? Я боялась, что так оно и есть.
Разыскивая дверь, я повернула за угол, - и вот вновь засиял приветливый свет
сквозь ромбовидные стекла маленького решетчатого оконца, находившегося на
высоте примерно одного фута от земли; оно казалось еще меньше из-за плюща
или какого-то другого вьющегося растения, листва которого густо покрывала
всю эту часть стены. Окно было настолько узко и так прикрыто листвой, что
занавеска или ставни, видимо, оказались ненужными; наклонившись и отодвинув
в сторону свисавшие над окном листья, я заглянула внутрь. Я увидела комнату
с чисто выскобленным, посыпанным песком полом; ореховый буфет с рядами
оловянных тарелок, отражавших красноватый блеск горевшего в очаге торфа;
разглядела стенные часы, простой некрашеный стол и несколько стульев. Свеча,
яркий огонек которой послужил мне маяком, стояла на столе; при ее свете
пожилая женщина, несколько грубоватая на вид, но в платье, отличавшемся
такой же безукоризненной чистотой, как и все вокруг нее, вязала чулок.
Мой взгляд лишь скользнул по этим предметам - в них не было ничего
необычного. Гораздо интереснее была группа, расположившаяся у очага. В его
мирном тепле и розоватых отблесках сидели две молодые грациозные женщины,
леди с головы до ног; одна устроилась в низкой качалке, другая на скамеечке.
Обе они были в глубоком трауре, в платьях, отделанных крепом; этот мрачный
наряд особенно подчеркивал красоту их лица и стана. Большой старый пойнтер
положил свою массивную голову на колени одной из девушек, на коленях у
другой лежала, свернувшись, черная кошка.
Странно было видеть этих изящных дам в столь скромной кухне. Кто они?
Не могли же они быть дочерьми сидевшей за столом пожилой особы, ибо у нее
был вид крестьянки, они же казались воплощением изящества. Я никогда не
встречала этих женщин, а между тем при взгляде на их лица мне показалась
давно знакомой каждая их черта. Я не могла бы назвать их хорошенькими - они
были для этого чересчур бледны и серьезны, их лица, склоненные над книгой,
казались задумчивыми до строгости. На столике между ними стояла вторая свеча
и лежали два больших тома, они то и дело в них заглядывали, видимо сличая их
с другими книгами, меньшего размера, которые держали в руках, как делают
люди,пользующиеся словарем при чтении иностранного автора. Все это
совершалось настолько беззвучно, словно фигуры были тенями, а озаренная
свечами комната - картиной. Стояла такая тишина, что было слышно, как зола
осыпается с решетки и как тикают часы в темном углу; и мне казалось, что я
различаю даже позвякивание спиц в руках у старухи. Поэтому, когда, наконец,
чей-то голос нарушил эту странную тишину, я его хорошо расслышала.
- Слушай, Диана, - сказала одна из девушек, отрываясь от своего
занятия, - Франц и старый Даниель проводят ночь вместе, и Франц рассказывает
сон, от которого он пробудился в ужасе, - слушай! - И она прочла тихим
голосом несколько фраз, из которых я не поняла ни одного слова, так как они
были на незнакомом мне языке; это не был ни французский, ни латинский. Я не
знала, был ли то греческий или немецкий.
- Какое сильное место, - сказала она, дочитав. - Я просто в восторге.
Другая девушка, подняв голову и глядя на огонь, повторила только что
прочитанную сестрою строчку. Впоследствии я познакомилась с неведомым мне
языком и неведомой книгой, поэтому я все же приведу здесь эту строчку, хотя,
когда я впервые ее услышала, она прозвучала для меня, как бряцание металла,
лишенное всякого смысла.
- Da trat hervor einer, anzusehen wie die Sternennacht. (Тогда выступил
вперед некто, видом своим подобный звездной ночи.)
- Прекрасно! Прекрасно! - воскликнула ее сестра, и ее глубокие черные
глаза засверкали. - Видишь, как превосходно изображен мрачный и могучий
архангел. Эта строка стоит сотни высокопарных страниц. Ich wage die Gedanken
in der Schalle meines Zornes und die Werke mit dem Gewichte meines Grimms.
(Я взвешиваю мысли на чаше моего гнева и меряю дела мерой моей ярости.) Мне
очень нравится!
Обе вновь замолчали.
- А что, есть на свете страна, где говорят по-таковски? - спросила
старая женщина, подняв голову от вязанья.
- Да, Ханна, - эта страна гораздо больше Англии, и там говорят именно
так.
- Ну, уж не знаю, как это они понимают друг друга; а если бы одна из
вас поехала туда, ведь вы бы понимали, что они там говорят, правда?
- Мы, вероятно, кое-что поняли бы, но не все, потому что мы не такие
ученые, как вы думаете, Ханна. Мы не говорим по-немецки и не можем читать
без помощи словаря.
- А какой вам от этого прок?
- Мы собираемся со временем преподавать этот язык, или по крайней мере
его основы, как принято выражаться, и тогда мы будем зарабатывать больше,
чем теперь.
- Может быть. Однако кончайте-ка учиться; довольно уж вы потрудились
сегодня.
- Да, что верно, то верно. Я устала. А ты, Мери?
- Смертельно. Какая же это неблагодарная работа - корпеть над языком,
когда не имеешь другого учителя, кроме словаря.
- Ты права. Особенно над таким языком, как немецкий. Когда же, наконец,
вернется Сент-Джон?
- Теперь уж скоро; сейчас ровно десять, - и Мери взглянула на золотые
часики, которые вынула из-за пояса. - Какой сильный дождь! Ханна, будьте
добры, взгляните, не погас ли огонь в гостиной.
Женщина встала и открыла дверь, через которую я смутно разглядела
коридор. Вскоре я услышала, как она где-то за стеной помешивает угли; она
быстро вернулась.
- Ах, детки, - просто сердце сжимается, когда я вхожу в ту комнату: она
такая мрачная... и еще это пустое кресло, задвинутое в угол.
Она отерла глаза фартуком; лица девушек, и без того серьезные, стали
теперь печальными.
- Но он в лучшем мире, - продолжала Ханна. - Нечего жалеть, что его
больше нет с нами. Всякому можно пожелать такой спокойной смерти.
- Вы говорите, он не вспоминал о нас? - спросила одна из девушек.
- Не успел, голубки мои; он отошел в одну минуту, ваш отец. Накануне
ему было чуточку не по себе, но ничего серьезного, и когда мистер Сент-Джон
спросил его, не вызвать ли одну из вас, - он прямо-таки рассмеялся. Ровно
две недели назад, встав утром, он почувствовал небольшую тяжесть в голове, -
прилег отдохнуть, да так и не проснулся; он уже совсем окоченел, когда ваш
брат вошел к нему в комнату. Эх, детки, такого, как он, уже не будет, потому
что вы и мистер Сент-Джон совсем другой породы, чем те, что ушли; правда,
ваша мать была во многом такая, как и вы, и такая же ученая. Ты ее вылитый
портрет, Мери, а Диана больше похожа на отца.
Девушки казались столь схожими между собой, что мне было непонятно, в
чем видит разницу старая служанка (так я определила пожилую женщину). Обе
были стройны, у обеих были выразительные, породистые, одухотворенные черты.
Правда, у одной волосы казались чуть темнее, чем у другой, и они по-разному
причесывались:светло-каштановые косы Мери были разделены пробором и
зачесаны гладко, более темные волосы Дианы падали на шею локонами.
Часы пробили десять.
- Вы уже, наверно, проголодались? - заметила Ханна. - Да и мистер
Сент-Джон не откажется поесть, когда вернется.
И она принялась накрывать на стол. Обе девушки встали; видно, они
собирались перейти в гостиную. До этой минуты я с таким вниманием их
рассматривала, их внешность и разговор вызвали во мне столь живой интерес,
что я почти забыла о собственном бедственном положении; теперь я вновь
ощутила его, и, в силу контраста, оно представилось мне еще более отчаянным
и безнадежным. Мне казалось совершенно немыслимым пробудить у обитателей
этого дома участие к себе, заставить их поверить в реальность моей нужды и
страданий, упросить их дать приют бездомной скиталице. Нащупав дверь и
нерешительно постучав, я почувствовала, что моя надежда - не более как
химера. Ханна отворила.
- Что вам надо? - спросила она удивленно, оглядывая меня при свете
свечи, которую держала в руке.
- Могу я поговорить с вашими хозяйками? - спросила я.
- Лучше скажите, что вам от них нужно. Откуда вы пришли?
- Я не здешняя.
- Что вам нужно в такой поздний час?
- Пустите меня переночевать в сарае или еще где-нибудь и не пожалейте
для меня куска хлеба.
Выражение недоверия, которого я так опасалась, появилось на лице Ханны.
- Кусок хлеба я дам вам, - сказала она, помолчав, - но мы не можем
пустить ночевать бродягу. Где это видано?
- Позвольте мне поговорить с вашими хозяйками.
- Нет, ни в коем случае. Что они могут сделать для вас? И нечего вам
шататься в эту пору. Как вам не стыдно!
- Но куда же я пойду, если вы меня выгоняете? Что мне делать?
- О! Я уверена, вы отлично знаете, куда вам идти и что делать. Лишь бы
вы не делали ничего дурного - вот и все. Вот вам пенни. И уходите...
- Пенни не накормит меня, и у меня нет сил идти дальше. Не закрывайте
дверь. О, не закрывайте, ради бога!
- Да как же, этак мне всю кухню зальет дождем...
- Скажите молодым дамам... Пустите меня к ним...
- Ни за что на свете! Вы, видно, не из порядочных, - иначе не поднимали
бы такого шума. Пошли прочь!
- Но я умру, если вы меня прогоните!
- Как бы не так. Боюсь, что у вас на уме худое, - оттого и бродите на
ночь глядя около жилья порядочных людей. Ежели вас тут целая шайка громил
или других там злодеев и они где-нибудь поблизости, - скажите им, что мы не
одни в доме: у нас есть мужчина, и собаки, и ружья. - Тут честная, но
непреклонная служанка захлопнула дверь и закрыла ее на засов.
Это было чересчур! Меня пронзила острая, жестокая боль, взрыв отчаяния
потряс мое сердце. Измученная до крайности, не в силах сделать ни шагу, я
упала на мокрое крыльцо. Я стонала, ломала руки, рыдала в смертельной тоске.
О, этот призрак смерти! О, этот последний час, приближающийся ко мне во всем
своем ужасе! И это одиночество - изгнание из среды своих ближних! Не только
искра надежды, последняя капля мужества иссякла во мне на какие-то минуты.
Но вскоре я снова попыталась овладеть собой.
- Мне остается только умереть, - сказала я, - но я верю в бога.
Попытаюсь смиренно принять его волю.
Эти слова я произнесла не только мысленно, но и вслух, и, затаив все
свои страдания глубоко в сердце, я старалась заставить его умолкнуть.
- Все люди должны умереть, - произнес чей-то голос совсем близко от
меня, - но не все обречены на мучительный и преждевременный конец, какой
выпал бы на вашу долю, если бы вы погибли здесь от истощения.
- Кто это говорит? Кто? - спросила я, испуганная этими неожиданными
словами, ибо я уже потеряла всякую надежду на помощь. Какой-то человек стоял
подле меня, но непроглядная ночь и мое ослабевшее зрение мешали мне
рассмотреть его. Громким, продолжительным стуком в дверь прибывший возвестил
о себе.
- Это вы, мистер Сент-Джон? - крикнула Ханна.
- Да, да, открывайте скорей.
- Ух, как вы, верно, промокли да продрогли в такую собачью ночь!
Входите! Ваши сестры беспокоятся, кругом рыщет недобрый люд. Тут приходила
нищенка... Я вижу, она еще не ушла, - вишь, улеглась здесь! Вставайте! Какой
стыд! Пошли прочь, говорю вам!
- Тише, Ханна. Мне нужно сказать два слова этой женщине. Вы исполнили
свой долг, не впустив ее в дом, теперь дайте мне исполнить мой - и впустить
ее. Я стоял поблизости и слышал и вас и ее. Мне кажется, это необычайный
случай, - и я должен в нем разобраться. Молодая женщина, встаньте и войдите
со мной в дом.
Я с трудом повиновалась. Через минуту я стояла в ослепительно чистой
кухне, у самого очага, дрожащая, обессилевшая, сознавая, что произвожу
впечатление в высшей степени странное, жуткое и плачевное. Обе молодые
девушки, их брат - мистер Сент-Джон, и старая служанка пристально смотрели
на меня.
- Сент-Джон, кто это? - спросила одна из сестер.
- Не знаю; я нашел ее у дверей.
- Она совсем побелела, - сказала Ханна.
- Белая, как мел или как смерть. Она сейчас упадет, посадите ее.
И в самом деле, голова у меня закружилась; я чуть было не упала, но мне
подставили стул. Я все еще не теряла сознания, хотя уже не могла говорить.
- Может быть, глоток воды приведет ее в чувство? Ханна, принесите воды.
Она истощена до крайности. Как она худа! Ни кровинки в лице!
- Настоящее привидение!
- Что она, больна или только изголодалась?
- Изголодалась, я полагаю. Ханна, это молоко? Дайте мне его сюда и
кусок хлеба.
Диана (я узнала ее по длинным локонам, которые закрыли от меня огонь,
когда она склонилась надо мной) отломила кусок хлеба, окунула его в молоко и
положила мне в рот. Ее лицо было совсем близко от меня; я прочла в нем
участие, а ее взволнованное дыхание свидетельствовало о симпатии ко мне. В
ее простых словах звучало то же чувство; все это действовало на меня, как
бальзам.
- Попытайтесь выпить молока.
- Да, попытайтесь, - ласково повторила Мери; ее рука сняла с меня
мокрую шляпу и приподняла мою голову. Я начала есть то, что они мне
предлагали, сперва вяло, затем с жадностью.
- Не слишком много сразу, удержите ее, - сказал брат, - пока довольно.
- И он отодвинул чашку с молоком и тарелку с хлебом.
- Еще немного, Сент-Джон, - взгляни, какие у нее голодные глаза.
- Сейчас больше нельзя, сестра. Посмотрим, сможет ли она теперь
говорить; спроси, как ее зовут.
Я почувствовала, что могу говорить, и отвечала:
- Меня зовут Джен Эллиот. - Желая сохранить свою тайну, я еще раньше
решила назваться вымышленным именем.
- А где вы живете? Где ваши близкие? Я молчала.
- Можно послать за кем-нибудь из ваших знакомых? Я отрицательно
покачала головой.
- Что вы можете рассказать о себе?
Теперь, когда я, наконец, переступила порог этого дома и очутилась
перед его хозяевами, я уже больше не чувствовала себя изгнанницей, бродягой,
отверженной всеми на свете. Я решила сбросить личину нищей; и ко мне
вернулись мои обычные манеры. Я почти пришла в себя и, когда мистер
Сент-Джон попросил меня рассказать о себе, сказала после краткой паузы:
- Сэр, сегодня я не могу сообщить вам никаких подробностей.
- Но в таком случае, - спросил он, - чего вы ждете от меня?
- Ничего, - отвечала я, моих сил хватало только на самые короткие
ответы.
Тут вмешалась Диана.
- Вы хотите сказать, - спросила она, - что мы вам оказали необходимую
помощь и теперь можем отпустить вас опять скитаться по болотам, ночью, под
дождем?
Я взглянула на Диану. В ее чертах внутренняя сила сочеталась с
добротой. Я почувствовала внезапный прилив мужества. Отвечая улыбкой на ее
сострадательный взгляд, я сказала:
- Я вам доверяюсь. Я знаю, что, будь я даже бездомной, бродячей
собакой, вы и то не прогнали бы меня из дому, в такую ночь; нет, я ничего не
боюсь. Делайте со мной, что хотите, но не требуйте от меня длинного
повествования, - я едва дышу, у меня горло сжимается, когда я говорю.
Все трое смотрели на меня в молчании.
- Ханна, - сказал наконец мистер Сент-Джон, - пусть она здесь пока
посидит; не спрашивайте ее ни о чем; через десять минут дайте ей остатки
молока и хлеба. Мери и Диана, пойдем в гостиную и обсудим этот случай.
Они ушли. Вскоре одна из девушек вернулась, не могу сказать, которая из
двух. Сладостное оцепенение овладело мною в то время, как я сидела у
живительного огня. Вполголоса она отдала Ханне какие-то распоряжения. Затем,
с помощью служанки, я с трудом поднялась по лестнице, с меня сняли промокшую
одежду, уложили в теплую, сухую постель. Почувствовав сквозь невероятную
усталость вспышку благодарной радости, я обратилась к богу и заснула.
Глава XXIX
О последовавших затем трех днях и трех ночах у меня сохранилось лишь
очень смутное воспоминание. Я могу припомнить только некоторые ощущения,
испытанные мною тогда. Я лежала почти без единой мысли в голове и без
всякого движения. Я знала, что нахожусь в маленькой комнате, на узкой
кровати. К этой кровати я, казалось, приросла. Я лежала неподвижно, словно
камень, и сбросить меня - значило бы убить. Я не чувствовала течения времени
- как утро сменялось днем, а день - вечером. Если кто-нибудь входил или
выходил из комнаты, я замечала это: я даже знала, кто именно, понимала все,
что было сказано, если говоривший стоял возле меня, но не могла отвечать:
мне трудно было шевельнуть губами, трудно двинуть рукой. Чаще всего меня
навещала Ханна. Ее приход волновал меня. Я чувствовала, что мое присутствие
в доме ее раздражает, что она не понимает ни меня, ни моих обстоятельств,
что она предубеждена против меня. Раза два в день в моей комнате появлялись
Диана и Мери. Стоя у моей кровати, они шепотом обменивались короткими
фразами:
- Как хорошо, что мы ее приютили!
- Да, ее, конечно, нашли бы утром мертвой у нашей двери. Хотела бы я
знать, что ей пришлось испытать в жизни?
- Видно, бедняжка перенесла немало. Бедная, измученная скиталица!
- Судя по ее выговору, она получила образование, а ее платье, хотя и
было грязным и мокрым, мало поношено и хорошо сшито.
- Странное у нее лицо: худое и угрюмое, но все-таки оно мне нравится; и
я могу себе представить, что когда она здорова и оживлена, оно может быть
приятным.
Ниразу неуслышала янислова сожаления об оказанном мне
гостеприимстве, не заметила ни подозрительности, ни предубеждения. Это
успокаивало меня.
Мистер Сент-Джон зашел лишь раз; взглянув на меня, он сказал, что мое
состояние - это болезненная реакция после длительной и чрезмерной усталости.
Нет надобности посылать за доктором: природа прекрасно справится своими
силами. Каждый нерв у меня перенапряжен, и весь организм должен некоторое
время находиться в дремотном покое. Никакой болезни нет. Выздоровление, раз
начавшись, будет протекать достаточно быстро. Эти соображения он высказал в
немногих словах, спокойным, тихим голосом; и после паузы добавил тоном
человека, не привыкшего к пространным излияниям:
- Довольно необычное лицо; в нем безусловно нет никаких признаков
вульгарности или испорченности.
- Отнюдь нет, - отвечала Диана. - Говоря по правде, Сент-Джон, у меня
даже какое-то теплое чувство к бедной малютке. Я бы хотела, чтобы мы могли и
дальше оказывать ей покровительство.
- Едва ли это возможно, - последовал ответ. - Вероятно, выяснится, что
у этой молодой особы возникли недоразумения с ее близкими, после чего она их
безрассудно покинула. Может быть, нам удастся вернуть ее в семью, если она
не будет упорствовать; однако я замечаю в ее лице черты твердого характера,
и это заставляет меня сомневаться в ее сговорчивости. - Он несколько минут
разглядывал меня, затем добавил: - Она не глупа, но совсем не красива.
- Она так больна, Сент-Джон.
- Больная или здоровая,она всегда будет невзрачной.Ее черты
совершенно лишены изящества и гармонии, присущих красоте.
На третий день я почувствовала себя лучше; на четвертый уже могла
говорить, двигаться, приподниматься в кровати и повертываться. Ханна - это
было в обеденное время - принесла мне каши и поджаренного хлеба. Я ела с
наслаждением; пища мне нравилась, она была лишена того неприятного привкуса,
который вызван был жаром и отравлял все, что бы я ни отведала. Когда Ханна
ушла, я почувствовала, что силы возвращаются ко мне, я как бы ожила;
бездействие угнетало меня. Хорошо бы встать. Но что я могла надеть? Только
сырое, испачканное платье, в котором я спала на земле и проваливалась в
болото? Мне было стыдно показаться моим благодетелям в таком неприглядном
виде. Но я была избавлена от этого унижения.
На стуле возле кровати оказались все мои вещи, чистые и сухие. Мое
черное шелковое платье висело на стене. На нем уже не было пятен, оно было
тщательно выглажено и имело вполне приличный вид. Даже мои башмаки были
вычищены и чулки приведены в порядок. Я увидела также все нужное для
умывания и гребень и щетку, чтобы причесаться. После утомительных усилий,
отдыхая каждые пять минут, я, наконец, оделась. Платье висело на мне, так
как я очень похудела, но я прикрыла его шалью и в прежнем опрятном и
приличном виде (не осталось ни пятна, ни следа беспорядка, который я так
ненавидела и который, как мне казалось, унижал меня), держась за перила,
спустилась по каменной лестнице в узкий коридор и, наконец, добралась до
кухни.
Она была полна ароматом свежеиспеченного хлеба и теплом живительного
огня. Ханна пекла хлебы. Как известно, предрассудки труднее всего искоренить
из сердца,почва которого никогда не была вспахана и оплодотворена
образованием; они произрастают упорно, стойко, как плевелы среди камней. При
первом знакомстве Ханна отнеслась ко мне недоброжелательно; затем она
понемногу смягчилась; а теперь, увидав, что я вхожу опрятно и хорошо одетая,
она даже улыбнулась.
- Как? Вы уже встали? - заметила она. - Так вам, значит, лучше? Если
хотите, садитесь в мое кресло возле очага.
Ханна указала на качалку; я села в нее. Она продолжала хлопотать, то и
дело поглядывая на меня уголком глаза. Вынув хлебы из печи и повернувшись ко
мне, она вдруг спросила меня в упор:
- А вам приходилось просить милостыню до того как вы пришли к нам?
На миг во мне вспыхнуло негодование; но, вспомнив, что мне не за что
обижаться и что я в самом деле явилась сюда как нищая, я ответила спокойно и
твердо:
- Вы ошибаетесь, принимая меня за попрошайку. Я не нищая; не больше,
чем вы и ваши молодые хозяйки. Помолчав, она сказала:
- Этого я никак в толк не возьму, - ведь у вас нет ни дома, ни денег?
- Отсутствие дома или денег еще не означает нищенства в вашем смысле
слова.
- Вы из ученых? - спросила она вслед за этим.
- Да.
- Но вы никогда не были в пансионе?
- Я была в пансионе восемь лет. Она широко раскрыла глаза.
- Так почему же вы не можете заработать себе на хлеб?
- Я зарабатывала и,надеюсь,опять буду зарабатывать.Что вы
собираетесь делать с этим крыжовником? - спросила я, когда она принесла
корзину с ягодами.
- Положу в пироги.
- Дайте мне, я почищу.
- Нет, я не позволю вам ничего делать.
- Но я должна же что-нибудь делать; дайте.
Ханна согласилась и даже принесла чистое полотенце, чтобы прикрыть мое
платье.
- Не то испачкаетесь, - пояснила она. - Вы не привыкли к грязной
работе, я вижу это по вашим рукам. Может быть, вы были портнихой?
- Нет, вы ошибаетесь. Да и не все ли равно, чем я была, пусть вас это
не беспокоит. Скажите лучше, как называется эта усадьба?
- Одни называют ее Марш-энд, другие - Мурхауз.
- А джентльмена, который здесь живет, зовут мистер Сент-Джон?
- Нет, он не живет здесь; он только гостит у нас. А живет он в своем
приходе в Мортоне.
- Это деревушка в нескольких милях отсюда?
- Ну да.
- Кто же он?
- Он пастор.
Я вспомнила ответ старой экономки из церковного дома, когда я выразила
желание повидать священника.
- Так, значит, это дом его отца?
- Ну да; старый мистер Риверс жил здесь, и его отец, и дед, и прадед.
- Значит, имя этого джентльмена - мистер Сент-Джон Риверс?
- Сент-Джон - это его имя, а Риверс фамилия.
- А его сестер зовут Диана и Мери Риверс?
- Да.
- Их отец умер?
- Умер три недели назад от удара.
- Матери у них нет?
- Хозяйка умерла ровно год назад.
- Вы долго прожили в этой семье?
- Я живу здесь тридцать лет. Всех троих вынянчила.
- Значит, вы честная и преданная служанка. Я отдаю вам должное, хотя вы
и были невежливы, что назвали меня нищенкой...
Она снова с изумлением посмотрела на меня.
- Видно, я, - сказала она, - здорово ошиблась на ваш счет; но тут
шляется столько всякого жулья, что вы должны простить меня.
- ...и хотя вы, - продолжала я строго, - собрались прогнать меня в
такую ночь, когда и собаку не выгонишь.
- Ну да, это было нехорошо; но что поделаешь! Я больше думала о детях,
чем о себе. Бедняжки! Некому о них позаботиться, кроме меня. Волей-неволей
будешь сердитой.
Я несколько минут хранила строгое молчание.
- Не осуждайте меня очень, - снова заговорила она.
- Нет, я все-таки буду осуждать вас, - сказала я, - и скажу вам,
почему. Не столько за то, что вы отказали мне в приюте и сочли обманщицей, а
за ваш упрек, что у меня нет ни денег, ни дома. А между тем некоторые из
самых лучших людей на свете были так же бедны, как я; и, как христианка, вы
не должны считать бедность преступлением.
- И правда, не должна бы, - сказала она, - мистер Сент-Джон говорит то
же самое. Неправа я была; и теперь я вижу, что вы совсем не такая, как мне
показалось сначала. Вы очень милая и вполне приличная барышня.
- Пусть будет так. Я вас прощаю. Дайте вашу руку.
Она вложила свою белую от муки, мозолистую руку в мою; еще более
приветливая улыбка озарила ее грубое лицо, и с этой минуты мы стали
друзьями.
Старушка, видимо, любила поговорить. Пока я чистила ягоды, Ханна
разделывала тесто для пирогов и рассказывала мне различные подробности о
своих покойных хозяине и хозяйке и о "детях" - так она называла молодых
девушек и их брата.
Старый мистер Риверс, рассказывала она, был человек довольно простой,
но это не мешало ему быть джентльменом, и притом из очень старинного рода.
Марш-энд принадлежал Риверсам с того самого дня, как был построен, добрых
двести лет тому назад; правда, с виду это небольшой и скромный дом - не
сравнить его с хоромами мистера Оливера в Мортон-Вейле. Но она еще помнит
отца, Билла Оливера, - тот был всего-навсего рабочим на игольной фабрике, а
Риверсы - дворяне еще со времен всех этих Генрихов, в этом может убедиться
всякий, кто заглянет в книгу метрических записей, что хранится в мортонской
церкви. Правда, старый джентльмен был человек простой, как все здешние. Он
был страстный охотник и хороший хозяин, и все в таком роде. Ну, а хозяйка,
та была совсем другая. Очень читать любила и вечно что-то изучала; и детки
пошли в нее. Таких, как они, нет в здешнем краю, да и никогда и не было;
полюбили они учение, все трое, чуть не с того самого дня, как говорить
начали; и всегда они были особенные, не другим чета. Мистер Сент-Джон, как
подрос, поступил в колледж, а потом сделался пастором; а девочки, как только
окончили школу, решили пойти в гувернантки. Они говорили, что их отец
потерял много денег из-за одного человека, которому доверился, а тот взял да
и обанкротился; и так как отец теперь недостаточно богат, чтобы дать за ними
приданое, они должны сами о себе позаботиться. Сестры почти не живут дома и
приехали только на короткое время, по случаю смерти мистера Риверса; но они
так любят Марш-энд, и Мортон, и вересковые пустоши, и наши горы! Обе барышни
побывали в Лондоне и еще во многих больших городах; но они всегда говорят,
что дома лучше всего. А как они дружны между собой! Никогда не поспорят, не
поссорятся! Уж другой такой дружной семьи, вероятно, и на свете нет.
Покончив с чисткой крыжовника, я спросила, где сейчас обе девушки и их
брат.
- Пошли гулять в Мортон, но они вернутся через полчаса, к чаю.
Они действительно вскоре вернулись и вошли через кухню.Мистер
Сент-Джон, увидев меня, молча поклонился и прошел мимо, но обе девушки
остановились. Мери в немногих словах ласково и спокойно выразила свое
удовольствие, что я уже совсем поправилась и встала с постели; Диана взяла
меня за руку и покачала головой.
- Надо было подождать, пока я вам позволю спуститься вниз, - сказала
она. - Вы все еще очень бледны и худы. Бедное дитя! Бедная девочка.
Голос Дианы звучал для меня, как воркование голубки. Взгляд ее глаз мне
было радостно встречать. Ее лицо казалось мне прелестным. Лицо Мери было
таким же одухотворенным, ее черты так же привлекательны; но она была более
замкнута и держалась, несмотря на мягкость, несколько отчужденно. Во взгляде
и в речах Дианы была известная властность; по всему было видно, что это
волевая натура. Мне всегда доставляло удовольствие уступать власти - если
эта власть была разумной - и подчиняться твердой воле тогда, когда мне
позволяли совесть и собственное достоинство.
- А что вы тут делаете? - продолжала она. - Вам здесь не место. Мы с
Мери сидим иногда на кухне, потому что дома хотим пользоваться полной
свободой и даже позволяем себе некоторые вольности, но вы - наша гостья, и
ваше место в гостиной.
- Мне и здесь хорошо.
- Здесь возится Ханна, и вы перепачкаетесь в муке.
- К тому же в кухне для вас слишком жарко, - вставила Мери.
- Конечно, - прибавила сестра. - Идемте, извольте слушаться! - Не
выпуская моей руки, она заставила меня встать и повела в соседнюю комнату.
- Посидите здесь, - сказала она, усаживая меня на диван, - пока мы
снимем пальто и приготовим чай. Это тоже привилегия, которой мы пользуемся в
нашем уединенном домике среди болот; мы сами обслуживаем себя, когда нам
захочется или когда Ханна занята - печет, варит пиво, стирает или гладит.
Она закрыла дверь и оставила меня наедине с мистером Сент-Джоном,
сидевшим напротив с книгой или газетой в руках. Я сначала оглядела гостиную,
затем ее хозяина.
Это была сравнительно небольшая комната, очень просто обставленная, но
уютная благодаря царившим в ней чистоте и порядку. Старомодные кресла
блестели,а ореховый стол сверкал как зеркало.Несколько поблекших
портретов, изображавших мужчин и женщин былых времен, украшали оклеенные
обоями стены; в шкафах со стеклянными дверцами виднелись книги и старинный
фарфор. В комнате не было никаких излишних украшений, никакой современной
мебели, кроме двух рабочих столиков и стоявшего у стены дамского секретера
из розового дерева; мебель, ковер и занавески казались очень подержанными,
но хорошо сохранились.
Мистер Сент-Джон,сидевший так же неподвижно, как и фигуры на
потемневших портретах, не отрывая взгляда от страницы, которую он читал, и
безмолвно сжав губы, был весьма удобным предметом для наблюдений. Своей
неподвижностью он напоминал статую. Он был молод, вероятно лет двадцати
восьми - двадцати девяти, высокий, стройный; его лицо невольно запоминалось.
Безукоризненные, правильные черты, прямой классический нос, рот и подбородок
афинянина. Редко встретишь английское лицо, столь близкое к античным
образцам. Немудрено, что его шокировала неправильность моих черт - по
контрасту с гармоничностью его собственных. У него были большие синие глаза
с темными ресницами; над высоким лбом, белым, как слоновая кость, небрежно
вились светлые волосы.
Пленительный образ, - не правда ли, читатель? Однако оригинал едва ли
производил впечатление мягкой, уступчивой, чувствительной и кроткой натуры.
Несмотря на его спокойствие, мне чудилось в линиях его лба и губ, в трепете
ноздрей что-то неистовое, исступленное или беспощадное. Он не сказал ни
слова и даже ни разу на меня не взглянул, пока не вернулись его сестры.
Диана, занятая приготовлением чая, то и дело входила и выходила из комнаты,
она принесла мне только что испеченный пирожок.
- Скушайте его сейчас, - сказала она, - вы, наверно, голодны. Ханна
говорит, что после завтрака не давала вам ничего, кроме каши.
Я не отказалась, так как у меня появился сильный аппетит.
Между тем мистер Риверс закрыл книгу, подошел к столу и, усевшись,
устремил на меня свои красивые синие глаза. Теперь его взгляд выражал
бесцеремонную пытливость и настойчивость, которые показывали, что до сих пор
он намеренно, а не из застенчивости, избегал смотреть на меня.
- Вы очень голодны? - спросил он.
- Да, сэр.
Мне всегда было свойственно отвечать коротко на краткий вопрос, и прямо
- на прямой.
- Этохорошо,чтолегкий жар заставил вас последние три дня
воздерживаться от пищи; было бы опасно сразу утолить ваш голод. Теперь вы
уже можете кушать, хотя все же надо соблюдать меру.
- Я надеюсь, что недолго буду кормиться за ваш счет, сэр, - был мой
весьма смущенный, неловкий и невежливый ответ.
- Нет,-сказал онхолодно.-Как только вы сообщите нам
местопребывание ваших близких, мы известим их, и вы возвратитесь домой.
- Это - я должна сказать вам прямо - не в моей власти; у меня нет
никакого дома и никаких близких.
Все трое взглянули на меня, однако без тени недоверия. Я не чувствовала
подозрительности в их взглядах, скорее любопытство. Я говорю о молодых
девушках. Глаза Сент-Джона, хотя и очень ясные и прозрачные, - были, так
сказать, труднопроницаемы. Казалось, он пользуется ими как орудием для
проникновения в мысли других людей, а не для того, чтобы открывать
собственные; это сочетание проницательности и замкнутости могло скорее
привести в замешательство, чем ободрить.
- Вы хотите сказать, - спросил он, - что совершенно не имеете
родственников?
- Да. Никакие узы не связывают меня с людьми; я не имею права
постучаться ни в один дом в Англии.
- Довольно странное положение для вашего возраста. - Тут я увидела, что
его взгляд устремлен на мои руки, которые я сложила перед собой на столе. Я
недоумевала, зачем они ему понадобились; его слова скоро разъяснили все это.
- Вы еще не были замужем? Диана засмеялась.
- Да ведь ей не больше семнадцати-восемнадцати лет, Сент-Джон, -
сказала она.
- Мне около девятнадцати; но я незамужем. Нет.
Я почувствовала, как жгучий румянец вспыхнул на моем лице, ибо разговор
о замужестве вызвал во мне горькие воспоминания. Все они заметили мое
смятение и замешательство. Диана и Мери, сжалившись надо мной, отвели свой
взор от моего покрасневшего лица; но их более холодный и суровый брат
продолжал смотреть на меня, пока я не расплакалась.
- Где вы жили в последнее время? - спросил он тогда.
- Зачем ты так много спрашиваешь, Сент-Джон? - прошептала Мери.
Но он смотрел на меня, перегнувшись через стол, и, казалось, его
неумолимый и пронзительный взгляд требует ответа.
- Я не могу назвать место и лицо, в доме которого проживала, - это моя
тайна, - коротко отвечала я.
- И эту тайну вы, по-моему, вправе не открывать ни Сент-Джону, ни
кому-либо другому, кто станет вас спрашивать, - заметила Диана.
- Однако если я ничего не буду знать ни о вас, ни о вашем прошлом, я
ничем не смогу вам помочь, - сказал ее брат. - А ведь вы нуждаетесь в
помощи, не так ли?
- Я нуждаюсь в ней и ее ищу. Мне надо, сэр, чтобы какой-нибудь подлинно
добрый человек помог мне получить работу, которую я в силах выполнять; мне
нужен заработок, который дал бы мне хотя бы самое необходимое.
- Не знаю, являюсь ли я подлинно добрым человеком, - однако я готов
помочь вам как только могу, раз у вас такие честные намерения. Поэтому
прежде всего скажите мне, чем вы занимались последнее время и что вы умеете
делать?
Я уже допила свой чай. Он чрезвычайно подкрепил меня, как вино
подкрепило бы великана; он дал новую силу моим ослабевшим нервам и
возможность твердо отвечать проницательному молодому судье.
- Мистер Риверс! - сказала я, повернувшись к нему и глядя на него так
же, как он глядел на меня, открыто и без всякой застенчивости. - Вы и ваши
сестры оказали мне великую услугу, больше которой человек не может оказать
ближнему: своим великодушным гостеприимством вы спасли мне жизнь. Это дает
вам неограниченные права на мою благодарность и некоторое право на мою
откровенность. Я расскажу вам историю скиталицы, которую вы приютили,
насколько это возможно сделать без ущерба Для моего собственного душевного
спокойствия и моральной и физической безопасности, а также без ущерба для
других.
Я сирота, дочь священника. Мои родители умерли, прежде чем я могла их
узнать.Я воспитывалась на положении бедной родственницы и получила
образование в благотворительном заведении. Назову вам даже школу, где
провела шесть лет в качестве ученицы и два года в качестве учительницы, -
это Ловудский приют для сирот в ...ширском графстве. Вы, вероятно, слыхали о
ней, мистер Риверс. Там казначеем достопочтенный Роберт Брокльхерст.
- Я слышал о мистере Брокльхерсте и видел эту школу.
- Я оставила Ловуд около года назад и решила поступить гувернанткой в
частный дом; получила хорошее место и была счастлива. Это место я вынуждена
была оставить за четыре дня до того, как пришла к вам. Причину моего ухода я
не могу и не вправе открыть: это было бы бесполезно, даже не безопасно, и
прозвучало бы как вымысел. Я ничем не запятнала себя и так же не повинна ни
в каком преступлении, как любой из вас троих. Но я действительно несчастна,
и буду несчастна еще долго, ибо катастрофа, изгнавшая меня из дома, который
был для меня раем, необычна и ужасна. Задумывая свой уход, я имела в виду
только две цели: бежать и скрыться; поэтому мне пришлось бросить все, за
исключением небольшого свертка, который в спешке и душевном смятении я
забыла вынуть из кареты, доставившей меня в Утикросс. Вот почему я очутилась
в этой местности без денег и вещей. Я провела две ночи под открытым небом и
блуждала два дня, ни разу не переступив чей-либо порог; лишь однажды за это
время мне удалось поесть; и когда я была доведена голодом и усталостью до
полного отчаяния, вы, мистер Риверс, не дали мне погибнуть у вашей двери и
приняли меня под свой кров. Я знаю все, что ваши сестры сделали для меня,
так как ни на минуту не теряла сознания во время моего кажущегося забытья, и
я так же глубоко в долгу перед ними за их сердечное, искреннее и
великодушное участие, как и перед вашим евангельским милосердием...
- Не заставляй ее так много говорить, Сент-Джон, - сказала Диана, когда
я замолчала, - ей, видимо, все еще вредно волноваться. Идите сюда и садитесь
"а диван, мисс Эллиот.
Я невольно вздрогнула, услыхав это вымышленное имя, - я совсем забыла о
нем. Мистер Риверс, от которого ничего не ускользало, сразу это заметил.
- Вы сказали, что вас зовут Джен Эллиот? - спросил он.
- Да, - сказала я, - это имя, которым я считаю нужным называться в
настоящее время, но это не настоящее мое имя, и оно звучит для меня
непривычно.
- Вашего настоящего имени вы не скажете?
- Нет. Я боюсь больше всего на свете, что моя тайна будет раскрыта, и
избегаю всяких объяснений, которые могут к этому привести.
- Вы, вероятно, совершенно правы, - сказала Диана. - А теперь, брат,
оставь ее на время в покое.
Однако после короткой паузы Сент-Джон так же невозмутимо и с такой же
настойчивостью продолжал свои расспросы:
- Вам не хочется долго пользоваться нашим гостеприимством? Я вижу, вы
желаете как можно скорее избавиться от забот моих сестер, а главное - от
моего милосердия? (Я прекрасно понимаю разницу и не обижаюсь, - вы правы.)
Вы хотите стать независимой?
- Да, я об этом уже говорила. Укажите мне работу или место, где искать
работы; это все, о чем я сейчас прошу; дайте мне возможность уйти хотя бы в
самую бедную хижину, но покамест позвольте мне побыть здесь: я боюсь вновь
испытать ужасы скитаний и бесприютности.
- Ну конечно, вы останетесь у нас, - сказала Диана, положив свою руку
мне на голову.
- Разумеется, - повторила Мери с неподдельной искренностью, видимо им
свойственной.
- Моим сестрам, как видите, доставляет радость заботиться о вас, -
сказал мистер Сент-Джон,-как доставило бырадость ухаживать за
полузамерзшей птичкой, которую зимний ветер загнал бы к нам в окно. Я же
более склонен помочь вам устроиться и постараюсь это сделать; но, заметьте,
мои возможности очень ограничены. Я всего лишь сельский пастор в бедном
приходе; моя помощь будет самой скромной. И если вы склонны презирать
будничную трудовую жизнь, то ищите более существенной помощи, чем та, какую
я могу вам предложить.
- Она уже сказала, что согласна на всякий честный труд, если только
сможет выполнить его, - отвечала за меня Диана, - и ты же знаешь, Сент-Джон,
что ей больше не на кого надеяться; волей-неволей приходится иметь дело с
таким сухарем, как ты.
- Я готова быть швеей, служанкой, сиделкой, если нельзя найти ничего
получше, - отвечала я.
- Хорошо, - сказал холодно мистер Сент-Джон. - Раз ваши намерения
таковы, то я обещаю вам помочь; я сделаю это, как удастся и когда удастся.
Тут он снова взялся за книгу, которую читал перед чаем. Вскоре я
удалилась; я там много говорила и просидела так долго, что мои силы были уже
на исходе.
Глава XXX
Чем ближе я знакомилась с обитателями Мурхауза, тем больше они мне
нравились. За несколько дней мое здоровье настолько улучшилось, что я могла
уже подняться с постели и даже немного погулять. Я могла участвовать во всех
занятиях Дианы и Мери, беседовать с ними, сколько мне хотелось, и помогать
им, когда они мне это позволяли. В этом общении заключалась для меня
живительная отрада, которую я испытывала впервые, - отрада, вызванная полным
сходством наших вкусов, чувств и убеждений.
Мне нравились те же книги, что и им, меня восхищало то же, что
доставляло им радость, я благоговела перед тем же, что они одобряли. Они
любили свой уединенный дом. В этом небольшом сером старинном здании с его
низкой крышей, решетчатыми окнами, ветхими стенами, с его аллеей старых
елей, покривившихся под натиском горных ветров, с его садом, тенистым от
кустов тиса и остролиста, где цвели лишь самые неприхотливые цветы, я также
находила глубокую и неизменную прелесть. Сестры любили лиловые заросли
вереска, окружавшие дом, и глубокую долину, куда от калитки вела каменистая
тропка, которая сначала извивалась между поросшими папоротником холмами, а
затем - среди пустынных, граничивших с зарослями вереска лужаек, где паслись
стада серых овец и ягнят с мохнатыми мордочками; повторяю, они были нежно и
глубоко привязаны к этому пейзажу. Я понимала эти чувства и разделяла их
искренне и горячо. Я испытывала на себе очарование окружающей местности,
святость еебезлюдия.Мойвзорнаслаждался очертаниями пригорков,
своеобразной окраской, какую придавали горам и долинам мох и шиповник,
цветущие луга, мощный папоротник и живописные гранитные утесы. Все это было
для меня, как и для них, чистым и сладостным источником радостей. Порывы
бури и легкий ветерок, пасмурный и солнечный день, утренняя и вечерняя заря,
лунная и облачная ночь - все это представляло для меня ту же прелесть, что и
для них, и так же неотразимо действовало на душу.
Дома между нами царило такое же согласие. Обе девушки оказались более
образованными и начитанными, чем я; но и я стремилась вступить на путь
познания, уже пройденный ими. Я жадно поглощала книги, которые они мне
давали, и мне доставляло большую радость обсуждать с ними по вечерам
прочитанное днем. Наши мысли совпадали, наши мнения дополняли друг друга;
словом, между нами царила полная гармония.
Внашем трио первенство и руководящая роль принадлежали Диане.
Физически она во всем превосходила меня: она была красива, сильна, в ней
чувствовался такой избыток жизненной энергии, что я не могла не изумляться.
В начале вечера я еще была в состоянии поговорить немного, но когда проходил
пароксизм оживления и разговорчивости, я любила молча сидеть на скамеечке у
ног Дианы, положив голову к ней на колени, и слушать, как они с Мери
углубленно обсуждают лишьповерхностно затронутую мноютему.Диана
предложила учитьменянемецкому языку.Этиурокидоставляли мне
удовольствие. Роль учительницы нравилась и подходила ей, а мне - роль
ученицы. Наши натуры дополняли друг друга; в результате родилась глубокая
взаимная привязанность. Сестры узнали, что я рисую, и тотчас их карандаши и
ящики с красками оказались к моим услугам. Мое мастерство - тут я их
превосходила - удивляло и восхищало их. Мери могла часами сидеть и наблюдать
за тем, как я рисую; потом она начала у меня брать уроки; это была
послушная, понятливая и прилежная ученица. В таком кругу и таких занятиях
дни казались часами, а недели - днями.
Что касается Сент-Джона, то, несмотря на интимность, возникшую столь
быстро и естественно между мной и его сестрами, он продолжал держаться
особняком. Одной из причин этой отчужденности было то, что он сравнительно
мало бывал дома; как видно, он посвящал значительную часть своего времени
посещению больных и бедных в своем приходе, где дома были разбросаны далеко
друг от друга.
Казалось, никакая погода не могла помешать этим его пасторским обходам.
И в дождь и в ведро он, окончив утренние занятия, брал шляпу и, в
сопровождении Карло,старого пойнтера, принадлежавшего еще его отцу,
отправлялся выполнять свою миссию любви или долга, не знаю, как именно он ее
определял. Иногда, если погода была особенно плохая, сестры пытались его
удержать. Тогда он говорил, улыбаясь своей странной, скорее торжественной,
чем веселой улыбкой:
- Если ветер или дождик способны помешать мне выполнить столь легкую
задачу, то могу ли я считать себя готовым для той цели, которую себе
поставил?
Диана и Мери обычно отвечали на это вздохом и погружались в грустное
раздумье.
Но, помимо частых отлучек Сент-Джона, существовало еще одно препятствие
к дружбе с ним: в нем было что-то замкнутое; угрюмое и даже мрачное. Хотя он
ревностно исполнял свои пасторские обязанности и был безупречен в своей
жизни и привычках, - он все же, видимо, не обладал той душевной ясностью,
тем внутренним спокойствием, которые являются наградой истинного христианина
и деятельного филантропа. Нередко по вечерам, сидя у окна перед своим
заваленным бумагами столом, он вдруг отрывал взор от книги или откладывал
перо и, подперев голову рукой, отдавался потоку каких-то неведомых мыслей;
однако было ясно, что они смущали и беспокоили его, так как в его глазах то
и дело вспыхивал особый блеск и его зрачки расширялись.
Мне кажется, природа не являлась для него тем беспечным источником
радостей, каким она была для его сестер. Раз, один только раз он сказал при
мне о том, как глубоко чувствует прелесть этих простых, суровых гор и как с
детства привязан к темной кровле и замшелым стенам родного дома; однако его
слова звучали скорее угрюмо и печально, но не радостно. Видимо, он никогда
не бродил по вересковым пустошам ради царившей там целительной тишины, не
восхищался их мирной прелестью.
Так как он был необщителен, то я не сразу могла оценить его ум. Впервые
я составила себе представление о его незаурядных способностях, услышав его
проповедь в мортонской церкви. Как хотелось бы мне описать эту проповедь, но
такая задача мне не по силам. Я даже не могу точно передать своих
впечатлений от нее.
Он начал спокойно, и, что касается манеры изложения и тембра голоса,
они оставались равными до конца. Но страстный, хотя и сдержанный пыл скоро
зазвучал и в энергичной выразительности и во все нарастающем темпе его речи.
Все это производило впечатление сдержанной, сосредоточенной силы, которой
оратор искусно управлял. Сердце было взволновано, ум поражен его ораторской
мощью, но слушатель не испытывал умиротворения. В словах проповедника была
странная горечь и никакой ее целительной мягкости; он часто ссылался на
принципы кальвинизма - избранность, предопределение, обреченность; и каждый
раз это звучало как приговор судьбы. Когда он смолк, я, вместо того чтобы
почувствовать себя свободнее, спокойнее, просветленнее, ощутила какую-то
невыразимую печаль,ибо мне показалось (не знаю,как другим), что
красноречие, которому я внимала, рождалось из каких-то отравленных горечью
глубин, где кипели порывы неутоленных желаний и беспокойных стремлений. Я
была уверена, что Сент-Джон Риверс, несмотря на чистоту своей жизни,
добросовестность и пастырское усердие, еще не обрел того благодатного
душевного мира, который превосходит всякое разумение; обрел его не больше,
чем я, с моей затаенной мучительной тоской о разбитом кумире и потерянном
рае; тоской, о которой я избегала говорить, но которая жестоко терзала меня.
Между тем прошел месяц. Диана и Мери скоро должны были покинуть Мурхауз
и вернуться в совершенно иную обстановку, к другой жизни, ожидавшей их в
одном из крупных городов Южной Англии; обе они были гувернантками в богатых
и знатных семьях, где на них смотрели свысока, как на подчиненных, где никто
не знал их врожденных высоких достоинств и не интересовался ими, где
ценились лишь приобретенные ими профессиональные качества, подобно тому как
ценится искусство повара или ловкость горничной. Мистер Сент-Джон до сих пор
ни разу не заговаривал о месте, на которое обещал меня устроить; однако мне
было совершенно необходимо найти какую-нибудь работу.Однажды утром,
оставшись на несколько минут наедине с ним в гостиной, я решилась подойти к
оконной нише, превращенной с помощью стоявших там стула, стола и книжной
полки в его кабинет; я подыскивала слова, чтобы задать ему интересовавший
меня вопрос, - ведь всегда бывает трудно разбить лед замкнутости, который
покрывает, как панцирь, подобных ему людей; однако он вывел меня из
затруднения, заговорив первым.
Когда я подошла, он поднял на меня глаза.
- Вы хотите о чем-то спросить меня, - сказал он.
- Да, скажите, вы не слышали ни о какой подходящей работе?
- Я нашел, или, вернее, придумал, кое-что для вас уже три недели назад;
но так как вы были здесь, видимо, и полезны и счастливы, а мои сестры к вам
привязались и находили большое удовольствие в вашем обществе, то я не хотел
нарушать всего этого до тех пор, пока не приблизится время их отъезда из
Марш-энда, за которым должен последовать и ваш отъезд.
- Ведь они уезжают через три дня? - спросила я.
- Да, когда они уедут, я вернусь к себе в Мортон, Ханна отправится со
мной, и старый дом будет заколочен.
Я ждала, что он продолжит этот разговор; однако его мысли, казалось,
приняли другое направление; я видела по его глазам, что он уже отвлекся и от
меня и от моего дела. Мне пришлось вернуть его к предмету, представлявшему
для меня такой живой и острый интерес.
- Какое же место вы имели в виду для меня, мистер Риверс? Надеюсь, эта
отсрочка не помешает мне его получить?
- О нет, только от меня зависит устроить вас на это место, при условии,
конечно, что вы захотите принять мое предложение.
Он снова замолчал, ему как будто не хотелось продолжать. Меня охватило
нетерпение: один-два беспокойных жеста и настойчивый взгляд, устремленный на
него, дали ему понять не хуже слов, чего я жду от него.
- Напрасно вы так спешите,- сказал он. - Должен вам сказать
откровенно: я не могу вам предложить ничего заманчивого и выгодного.
Поэтому, прежде чем объяснить, в чем дело, я прошу вас вспомнить мое
предупреждение: если мне и удастся вам помочь, то это будет вроде того, как
слепой помог бы хромому. Я беден; когда я уплачу долги отца, мне останется в
наследство лишь этот старый хутор, ряд искалеченных елей позади него, а
перед ним - клочок болотистой земли с кустами остролиста. Я безвестен.
Правда, Риверсы - старинный род, но в настоящее время из трех оставшихся в
живых его представителей двое зарабатывают себе на хлеб, служа у чужих
людей, а третий считает, что будет чужаком на своей родине не только при
жизни, но и в час смерти. При этом он мнит свой жребий счастливым и с
нетерпением ждет того дня, когда крест разлуки со всем, что близко ему в
этом мире, будет возложен на его плечи и когда глава воинствующей церкви,
ничтожнейшим членом которой он является, скажет ему: "Встань и следуй за
мною!"
Сент-Джон произнес эти слова так, как говорил свои проповеди, -
сдержанным, глубоким голосом; лицо его оставалось бледным, а в глазах горел
тот же лихорадочный блеск. Он продолжал:
- И поскольку я сам безвестен и беден, то могу и вам предложить лишь
работу скромную и незаметную. Может быть, вы даже найдете ее для себя
унизительной, так как теперь я вижу, что вы привыкли к тому, что свет
называет утонченностью; ваши вкусы стремятся к возвышенному, и до сих пор вы
вращались в обществе людей хотя бы образованных. Но я считаю, что работа на
благо людям не может быть унизительной. Я полагаю, что, чем бесплоднее и
неблагодарнее почва, доставшаяся в удел христианскому пахарю, чем хуже
награждается его труд, тем больше для него чести. В этом случае его удел -
удел пионера, а первыми пионерами христианства были апостолы, и главою их
был сам спаситель.
- Что же, - сказала я, когда он снова замолчал, - продолжайте.
Он поглядел на меня, прежде чем продолжать; казалось, он не спеша
вглядывался в мое лицо, словно его черты и линии - это буквы на страницах
книги. Результат своих наблюдений он выразил в следующих словах:
- Я думаю, что вы примете место, которое я вам предлагаю, - сказал он,
- и некоторое время поработаете, но не с тем, чтобы остаться там навсегда,
это для вас так же невозможно, как для меня навсегда замкнуться в тесных
рамках моей должности сельского священника, среди сельской глуши; ибо ваша
натура, как и моя, имеет в себе что-то, что противится всякому покою, хотя у
вас это и выражается совсем по-другому.
- Объясните подробнее, - попросила я, когда он снова смолк.
- Хорошо, сейчас вы увидите, какую скромную, будничную и неблагодарную
работу я вам предлагаю. Теперь, когда мой отец скончался и я сам себе
хозяин, я недолго пробуду в Мортоне. Вероятно, уеду из этих мест не позже
как через год; но пока я здесь, я буду отдавать все силы на служение моей
пастве. Когда я прибыл сюда два года назад, в Мортоне не было ни одной
школы; дети бедняков были лишены всякой возможности получать образование. Я
открыл школу для мальчиков, а теперь собираюсь открыть другую - для девочек.
Уже удалось нанять дом с примыкающим к нему коттеджем из двух комнат - для
учительницы. Она будет получать тридцать фунтов в год; квартира для нее уже
меблирована - правда, очень просто, но там есть все необходимое; этим мы
обязаны любезности мисс Оливер, единственной дочери единственного богача в
моем приходе - мистера Оливера, владельца игольной фабрики и чугунолитейного
завода в этой долине. Эта дама намерена также оплачивать обучение и одежду
одной сиротки, взятой из приюта, при условии, что девочка будет помогать
учительнице в повседневной работе по дому и школе, так как та не сможет
справляться одна. Хотите вы быть этой учительницей?
Он задал вопрос как-то торопливо; казалось, он ожидал, что я с
негодованием или по меньшей мере с презрением отвергну такую возможность. Не
зная до конца моих чувств и мыслей, хотя кое о чем он и догадывался,
Сент-Джон не был уверен, как я ко всему этому отнесусь. Действительно, место
было скромным, но зато давало мне надежное убежище, в котором я так
нуждалась; оно казалось трудным по сравнению с работой гувернантки в богатом
доме, но давало независимость; а боязнь очутиться в рабской зависимости от
чужих людей жгла мою душу каленым железом; в этой действительности не было
ничего позорного, недостойного, морально унизительного. Я решилась.
- Благодарю вас за ваше предложение, мистер Риверс, я с радостью
принимаю его.
- Но вы до конца меня поняли? - спросил он. - Речь идет о сельской
школе: вашими ученицами будут лишь дочери деревенских батраков, в лучшем
случае - дочери фермеров. Вязанье, шитье, чтение, письмо и счет - вот все,
чему вам придется их обучать. Разве вы можете здесь применить свои познания?
Разве ваш ум, душа, ваши вкусы найдут в этом удовлетворение?
- Я сберегу их, пока они не понадобятся. Они останутся при мне.
- Так вы отдаете себе отчет в том, что берете на себя?
- Конечно.
Тут он улыбнулся, но в его улыбке не было ни горечи, ни грусти, она
выражала радость и глубокое удовлетворение.
- Когда же вы приступите?
- Я перееду на свою новую квартиру завтра и, если хотите, начну занятия
на будущей неделе.
- Отлично, пусть будет так.
Сент-Джон встал и прошелся по комнате. Затем остановился и снова
поглядел на меня. Он покачал головой.
- Чем вы недовольны, мистер Риверс? - спросила я.
- Вы долго не останетесь в Мортоне, нет, нет.
- Отчего? Какие у вас основания так думать?
- Я прочел в ваших глазах; они не из тех, что обещают безбурное течение
жизни.
- Я не честолюбива.
Он вздрогнул.
- Почему вы заговорили о честолюбии? Кто, по-вашему, честолюбив? Знаю
за собой этот грех, но как вы догадались?
- Я говорила только о себе.
- Хорошо, но если вы не честолюбивы, то вы... - Он замолчал.
- Что я?
- Я хотел сказать: вас обуревают страсти; но вы могли бы понять это
выражение не в том смысле и обидеться. Человеческие привязанности и симпатии
имеют над вами большую власть. Я уверен, что вы недолго будете в силах
проводить свой досуг в одиночестве и заниматься однообразным трудом, без
всякого поощрения, точно так же, как и я, - прибавил он пылко, - недолго
смогу жить погребенным в этой глуши, среди гор и болот; этому противится моя
природа, дарованная мне богом; здесь способности, дарованные мне свыше,
глохнут без пользы. Вы видите, сколько тут противоречий. Я, который только
что проповедовал необходимость довольствоваться скромным уделом и доказывал,
что даже дровосек и водовоз могут своими трудами достойно служить богу, - я,
служитель божий, снедаем тревогой. Но надо же, однако, так или иначе
примирять наши природные наклонности с нашими принципами!
Он вышел из комнаты. За этот час я больше узнала его, чем за целый
месяц, и все же он приводил меня в недоумение. По мере того как приближался
день разлуки с братом и родным домом, Диана и Мери становились все печальнее
и молчаливее. Они старались не подавать и виду, но снедавшую их печаль едва
ли можно было скрыть или преодолеть. Один раз Диана заметила, что эта
разлука будет совсем не похожа на все предыдущие. Вероятно, с Сент-Джоном им
придется расстаться на долгие годы, может быть, на всю жизнь.
- Он все принесет в жертву ради той цели, которой уже давно себя
посвятил, - сказала Диана, - и свои родственные чувства и другие, еще более
сильные. Сент-Джон кажется спокойным, Джен, но в иных случаях он неумолим,
как смерть, а хуже всего то, что совесть не позволяет мне отговорить его от
принятого сурового решения; и в самом деле, как могу я спорить с ним?
Решение это справедливое,благородное, подлинно христианское, но оно
разрывает мне сердце. - И ее прекрасные глаза наполнились слезами. Мери
низко опустила голову над своей работой.
- Мы потеряли отца; скоро у нас не будет ни своего угла, ни брата, -
прошептала она.
Тут произошло небольшое событие, как бы нарочно посланное судьбой,
чтобы доказать справедливость поговорки: "Беда не приходит одна" и прибавить
к их испытаниям новую горечь. Мимо окна мелькнул Сент-Джон, читавший
какое-то письмо. Он вошел в комнату.
- Наш дядя Джон скончался, - сказал он.
Казалось, сестры были поражены, но приняли эту весть без особого
волнения или горя; очевидно, это событие было для них скорее важным, чем
печальным.
- Скончался? - повторила Диана.
- Да.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000