Шарлотта Бронте. Джен Эйр
--------------------------------------------------------
Книга: Шарлотта Бронте. "Джен Эйр"
Перевод с английского В.Станевич
Издательство "Правда", Москва, 1988
OCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 17 августа 2001
--------------------------------------------------------
Роман
"Джен Эйр" - английской писательницы Шарлотты Бронте - роман во многом
автобиографический. Он посвящен истории скромной, но гордой и независимой
девушки-сироты.Героиня книги Джен Эйр упорно борется со множеством
препятствий, стоящих на ее пути к самостоятельной жизни и личному счастью.
Издательство "Правда", Москва, 1988. Иллюстрации.
Перевод с английского В.Станевич
Предисловие 3.Гражданской
Иллюстрации и оформление А.Озеревской и А.Яковлева
Редактор Г.Ф.Фролова
Художественный редактор Н.Н.Каминская
Технический редактор Т.О.Трошина
СОДЕРЖАНИЕ
3.Гражданская. Роман Шарлотты Бронте "Джен Эйр"
Джен Эйр. Роман
РОМАН ШАРЛОТТЫ БРОНТЕ "ДЖЕН ЭЙР"
Творчество Шарлотты Бронте получило высокую оценку Карла Маркса. Он
писал в 1854 г., характеризуя на страницах американской газеты "Нью-Йорк
дейли трибюн" английскую литературу тогопериода:"Блестящая плеяда
современных английских романистов, которые в ярких и красноречивых книгах
раскрылимирубольшеполитических исоциальныхистин,чемвсе
профессиональные политики, публицисты и моралисты, вместе взятые, дали
характеристику всех слоев буржуазии. Какими изобразили их Диккенс, Теккерей,
мисс Бронте и мистрис Гаскелл? Как людей полных самонадеянности, лицемерия,
деспотизма и невежества; а цивилизованный мир подтвердил этот приговор
убийственной эпиграммой: "Они раболепствуют перед теми, кто выше их, и ведут
себя, как тираны, по отношению к тем, кто ниже их" [Маркс К. и Энгельс Ф.
Соч. 2-е изд., т. 10, с. 648].
Критика ханжески лицемерной и жестокой английской буржуазии в романах
Шарлотты Бронте сохранила все свое значение и для современного читателя.
Писательское мастерство Шарлотты Бронте,какиеезнаменитых
современников Диккенса и Теккерея, развивалось в годы острейшей классовой
борьбы в Англии, в годы чартизма, всколыхнувшего самые широкие слои
английского народа. Это мощное движение было вызвано бесправием и нищетой
рабочего класса итемвероломством,скаким английская буржуазия
использовала парламентскую реформу 1832 г., завоеванную при помощи рабочих.
Первые жезаконы нового парламента она направила против английского
пролетариата. Закон 1834 г о работных домах переполнил чашу народного гнева.
Согласно этому закону, безработные насильственно заключались в работные
дома, получившие в народе название "бастилий для рабочих". Там их разлучали
с семьями, заключали в тюрьмы; они терпели голод и издевательства, выполняли
изнурительную работу.
Рабочие ответили на эти жестокие законы политическими требованиями и
организованной борьбойзадемократическую народную хартию,борьбой,
длившейся с 1836 по 1854 год.
Творчество всей "блестящей плеяды английских романистов" достигло
исключительной социальной остроты благодаря успехам рабочего движения.
Чартизм нашел свое отражение не только в гневных стихах рабочих поэтов того
времени, но и в таком значительнейшем литературном явлении, как английский
реалистический социальный роман.
Ненависть к буржуазии, сострадание и живое участие к судьбе униженных и
угнетенных,обращение кактуальным темамсовременности,борьбас
мальтузианскими теориямихарактеризуют творчество писателей "Блестящей
плеяды". Они откликнулись на все вопросы, выдвинутые чартистским движением.
x x x
Шарлотта Бронте родилась в 1816 г., в семье сельского священника в
Йоркшире. Ее отец, Патрик Бронте, ирландец, был смолоду простым ткачом. Он
обладал редкими способностями и трудолюбием, мечтал учиться. Для простого
человека, решившего овладеть знаниями, в Британии того времени был один путь
- стать священником. Патрик Бронте изучил богословие, женился, получил
церковный приход на севере Англии, возле промышленного города Лидса. Там и
родились его дети - пять дочерей и сын.
После рождения младшей,Анны, умерла мать. Детишки остались на
попечении старой служанки. Соседи не могли без слез смотреть, как они гуляют
по окрестным вересковым полям, держась за руки попарно, под присмотром
старшей, десятилетней. Семья была очень бедна, но Патрик Бронте не принимал
ни от кого помощи. Фанатичный и суровый, он отвергал подарки, похожие на
милостыню. Дело доходило до курьезов. Зная, что у детей нет крепкой обуви,
богатые соседи купили им башмаки. Увидев перед камином шесть пар новых
башмачков, Патрик Бронте бросил их в огонь.
В 1824 г. Шарлотта и три ее сестры были отданы отцом в сиротский приют
для дочерей духовенства. Здесь их должны были подготовить к профессии
гувернанток; не случайно пансион в местечке Кован-Бридж стал прообразом для
Ловудского приюта в романе "Джен Эйр". Недоедание, холод и грязь в
помещениях,изнурительные церковныеслужбы,издевательское обращение
разрушали здоровье детей. От вспыхнувшей в 1825 г. эпидемии тифа слегло
сорок пять учениц из восьмидесяти. Погибли две старшие сестры Шарлотты,
Мария и Елизавета, воспоминаниями о которых навеян образ Элен Бернс в
романе. Это были кроткие и исключительно одаренные девочки. Гибель многих
воспитанниц приюта привлекла к нему всеобщее внимание: были сменены его
начальники и попечители. Патрик Бронте приехал, чтобы похоронить двух
старших дочерей и забрать домой оставшихся в живых, но совершенно больных
девочек - Шарлотту и Эмилию. Больше он уже не пытался дать им образование в
бесплатном учебном заведении. Шарлотта позднее училась в хорошем платном
пансионе.
Все дети Патрика Бронте были талантливыми, писали с детских лет стихи и
романы. Сын Бренуелл и Шарлотта увлеклись еще и рисованием. Оба они были, в
сущности, настоящими художниками.
О профессиональных занятиях искусством и литературой три девушки из
бедной семьи не смели и мечтать. Они вели домашнее хозяйство, работали
гувернантками. Когда Шарлотта послала в 1837 г. свои стихи вместе с робким
письмом известному поэту Роберту Саути,тот сурово ответил ей, что
литература не женское дело, так как она отвлекает женщину от хозяйственных
забот.
В 1842 г. Шарлотта и Эмилия поехали в Брюссель и поступили в
бельгийский пансион, надеясь в совершенстве овладеть французским языком. Это
был замысел Шарлотты. У них не было денег, чтобы платить за обучение, но они
взялись преподавать английский язык ученицам пансиона. Обучение в пансионе
возглавлял Константин Эже, муж начальницы, очень образованный человек,
знаток литературы. Он по первому же французскому сочинению, написанному
молодыми англичанками, понял их одаренность и предсказал им писательскую
славу. Его советы Шарлотте и вера в ее талант стали для нее огромной
поддержкой. Ей выпало несчастье полюбить мсье Эже - женатого человека.
Конечно, это была возвышенная любовь, больше похожая на дружбу. Но мадам Эже
устроила грандиозный скандал мужу и молодой учительнице, потребовала ее
отъезда.
В очень преломленном виде эта трагическая любовь отразилась в романе
"ДженЭйр",висториимистераРочестера,прикованного навекк
неуравновешенному и злому существу. Даже самая его внешность - массивный
квадратный лоб, жесткие очертания губ и подбородка - повторяла в какой-то
мере черты мсье Эже.
Сестры Бронте пытались открыть свой пансион для девочек. Именно для
этого они получили образование в Брюсселе. Им также хотелось не разлучаться
больше, не работать гувернантками в разных концах Англии, а жить и трудиться
вместе. У них были все данные для задуманного предприятия: педагогический
опыт, образование, безукоризненное знание французского языка. Но у них не
было ни денег, ни связей, и никто не приехал учиться в угрюмый и бедно
обставленный пасторский дом на кладбище.
В 1846 г.сестрам Бронте удалось наконец издать сборник своих
стихотворений. Они выступили под псевдонимом братьев Белл. В 1847 г. они
послали (под тем же псевдонимом) лондонским издателям свои романы. Романы
Эмилии ("Грозовой перевал") и Анны ("Агнес Грей") были приняты в печать,
роман Шарлотты "Учитель" - отвергнут. Но она уже работала над второй книгой,
и в конце 1847 г. роман "Джен Эйр" увидел свет и имел большой успех.
Но слава не принесла трем увядающим девушкам счастья. Их силы были уже
надломлены лишениями и непосильным трудом. Любимый брат Бренуелл погибал от
туберкулеза. От него заразилась сначала преданно ухаживавшая за ним Эмилия,
затем - Анна. Все они умерли в течение 1849 года. Шарлотта осталась одна с
раздражительным слепым отцом, без милых спутниц, с которыми привыкла
делиться каждой мыслью.
Она работала над своими новыми книгами. В конце 1849 г. вышел роман
"Шерли" - о движении луддитов. Он был навеян живыми впечатлениями от
разгоравшегося чартистского движения. В 1853 г. был опубликован роман
"Вильетт",наиболееавтобиографичный:внемвоссоздана обстановка
бельгийского пансиона, с которым было связано столько воспоминаний.
В доме Патрика Бронте появился новый обитатель - молодой священник
Артур Белл Николе. Его назначили помощником ослепшего отца Шарлотты. Новый
пастор влюбился в прославленную романистку, просил ее руки. Но Патрик Бронте
не хотел и слышать об этом браке. Он не мешал своим дочерям писать, гордился
их литературной известностью, но не допускал и мысли об их замужестве.
Отвергнутый поклонник решил стать миссионером и уехать в Индию.
Шарлотта простилась с ним у калитки и заметила, что он плачет. Этого она не
выдержала, догнала его и сказала, что будет его женой. Он так и остался в
местечке Хэворт, в пасторском доме.
Замужество 38-летней Шарлотты было недолгим: через год, в 1855 г, она
умерла от преждевременных родов.
Патрик Бронте просил подругу дочери, известную романистку Э. Гаскелл,
написать оШарлотте книгу.Онавзяласьзаэтосприсущей ей
добросовестностью:посетила все места, где пришлось жить и работать
Шарлотте, побывала и в Брюсселе, где виделась с семейством Эже. В 1857 г.
появилась ее правдивая и сильная книга "Жизнь Шарлотты Бронте".
Роман "Джен Эйр" привлек и поразил читателей образом главной героини -
смелой и чистой девушки, одиноко ведущей тяжкую борьбу за существование и за
свое человеческое достоинство.
Роман стал важной вехой в истории борьбы за женское равноправие. Это
пока еще не политическое равноправие - избирательных прав для женщин не
требовали даже чартисты, - но равенство женщины с мужчиной в трудовой
деятельности и семье. В постановке женского вопроса и в самом своем
творчестве Шарлотта Бронте была близка французской писательнице Жорж Санд,
знаменитый роман которой "Консуэло" (1842 г.) очень любила Ш. Бронте.
Джен Эйр - пылкая и сильная натура, носительница стихийного протеста
против всякого угнетения. Еще в детстве она открыто восстает против своей
богатой и лицемерной воспитательницы и ее жестокого, избалованного сына. В
приюте, в беседе с кроткой и терпеливой Элен Бернс, она высказывает мысль о
необходимости сопротивления: "Когда нас бьют без причины, мы должны отвечать
ударом на удар - иначе и быть не может - притом с такой силой, чтобы
навсегда отучить людей бить нас!"
Нет, совсем не христианскую мораль проповедовала в своей книге бедная
гувернантка, дочь священника! Неудивительно, что роман "Джен Эйр" вызвал
негодование реакционных кругов. В рецензии, помещенной в журнале "Quarterly
Review" (1848 г.) говорилось:"Джен Эйр горда,а потому и крайне
неблагодарна; богу было угодно сделать ее одинокой и беззащитной сиротой, и
тем не менее она никого не благодарит - ни друзей, ни руководителей своей
беспомощной юности - за одежду и пищу, за заботу и воспитание. Автобиография
Джен Эйр - целиком антихристианское сочинение. Оно проникнуто ропотом против
комфорта богатых и лишений бедняков". Далее тот же автор рецензии (это была
некая мисс Ригби) приходит к выводу, что роман "Джен Эйр" порожден тем же
мятежным духом, который проявился в чартизме.
Дух протеста и независимости дает себя знать и в отношениях Джен Эйр с
любимым человеком. Измученная странной, причудливой игрой, которую ведет с
ней ее хозяин, Джен, в сущности, первая говорит ему о своей любви. Это было
неслыханно, недопустимо в викторианском романе! Та же рецензентка с ужасом
сообщает, что, по слухам, автором романа является женщина, но это, конечно,
женщина, "которая давно уже потеряла право на общество лиц одного с нею
пола".
Самое объяснение Джен в любви принимает характер смелой декларации о
равенстве. "Или вы думаете, что я автомат, бесчувственная машина?.. У меня
такая же душа, как у вас, и такое же сердце... Я говорю с вами сейчас,
презрев обычаи и условности и даже отбросив все земное..."
Став невестой любимого человека, на вершине счастья, Джен Эйр сохраняет
самообладание и трезвость. Она стоит на страже своей независимости, ее
пугает превращение в рабыню, в игрушку мужа. Она продолжает давать уроки его
дочери, отвергает роскошные подарки жениха, упорно напоминает ему, что она
бедна и некрасива (да, Джен Эйр некрасива - это тоже было новшеством для
английского викторианского романа).
Узнав, что ее возлюбленный женат, Джен уходит из его дома и скитается
без гроша по большим дорогам. Ей приходится ночевать в поле, под стогом
сена. Никто не пускает ее под кров, она не может добыть хлеба даже в обмен
на дорогую шейную косынку. В стране безработных и бездомных каждый бедняк
вызывает у сытых людей подозрение в воровстве и обрекается на голодную
смерть.
Современного читателя может удивить поведение Джен Эйр. Ведь мистер
Рочестер связан брачными узами с буйной сумасшедшей и по английским законам
не может развестись с ней. Его несчастье и его искренняя любовь к Джен
должны были бы сломить ее сопротивление. Он предлагает ей уехать с ним в
Италию, где их никто не знает, и счастливо прожить с ним за границей до
конца дней. О своей больной жене он будет продолжать заботиться. Что же
мешает безгранично любящей Джен принять его предложение?
Конечно, Шарлотта Бронте остается здесь дочерью своего века, когда
всякий неофициальный союз считался позором и преступлением. Но решение ее
героини психологически понятно: Джен Эйр - гордая и чистая натура; самая
мысль о том, что всю жизнь придется лгать, всю жизнь быть вдалеке от родины,
завися от малейшей прихоти деспотичного и вспыльчивого (хотя и любимого)
человека, невыносима для нее. И она предпочитает нищету и разлуку.
Необычайный успех романа объяснялся и той смелостью,с которой
писательница рисует чувство любви; даже передовые писатели-мужчины той эпохи
(Диккенс и Теккерей) не решались на такое изображение. Тем более неожиданным
для английской публики был голос подлинной страсти,прозвучавшей на
страницах романа, написанного женщиной, провинциальной гувернанткой. У
Рочестера это страсть, сметающая все преграды, у Джен - страсть, вступившая
в борьбу с обостренным чувством долга.
Сюжет романа связан с длительной романтической традицией: он не очень
правдоподобен, хотя в этом скрыто и своеобразное обаяние. Сказалось чтение
готических романов и произведений романтиков. Замок Рочестера, скрывающий
мрачную тайну, внезапные появления ужасной женщины, прерванная свадьба,
полученное героиней богатое наследство, пожар, в котором гибнет жена
Рочестера и его замок,наконец, счастливый конец - все это вполне
соответствует канонам увлекательного,романтического романа. В образе
Рочестера явно ощущаются байронические черты.
Но Шарлотта Бронте остается реалисткой в самом главном - в правдивом и
типическом изображении социальной среды, социальных отношений и человеческих
характеров. Дочь священника, она не остановилась перед убийственной сатирой
на духовенство. Наиболее отталкивающий и гротескный образ в романе -
священник Броклхерст, "попечитель" и, в сущности, убийца девочек-сирот в
Ловудской школе. Идеализированные образы священников, кротких и чуждых
корысти, наводнявшие викторианскую литературу, отвергнуты Шарлоттой Бронте,
хорошо знавшей клерикальную среду. В ней она встречала два типа священников
- суровых фанатиков и семейных деспотов (таков был ее отец) и лицемеров,
прикрывающих благочестивыми фразами свою привязанность к земным благам. Оба
эти типа выведены в ее романе.
Молодой пастор Сент-Джон наделен красотой и добродетелью, верностью
религиозному долгу; но, по существу, это педант и фанатик, приносящий в
жертву все живые чувства и человеческие отношения. Писательница тонко
подмечает даже оттенок сухого эгоистического расчета в идеалах и требованиях
Сент-Джона, в его рассуждениях о высшем христианском долге: предлагая Джен
Эйр брак без любви и совместную миссионерскую деятельность в Индии, он
стремится приобрести покорную и безропотную подругу, почти рабыню. Недаром
Джен Эйр отвечает ему гневной отповедью: она видела и испытала сама
настоящую любовь и, хотя бежала от нее, теперь застрахована от холодных
догматов, принижающих человеческое чувство. Земная страсть и земное счастье
привлекают ее, а не самоубийственное миссионерское служение. В порыве гнева
она говорит Сент-Джону, что презирает и его самого и его любовь. Сколько
смелости нужно было молодой писательнице, дочери пастора, чтобы открыто
восстать против религиозных идеалов самоотречения, против традиционного (и в
основе своей шовинистического) прославления британского миссионерства!
Стольжебеспощадна Шарлотта Бронтеиклюбымпроявлениям
накопительства,преклонения передденьгами.Ужаснаисториябрака,
превратившегося для мистера Рочестера в безысходную трагедию: сначала, в
юности, он становится жертвой гнусной торгашеской сделки между двумя
богатыми семьями, скрывшими от него душевную болезнь невесты; потом он
оказывается привязанным на всю жизнь к неизлечимо больной, помешанной
женщине. Писательница выступает здесь против английских государственных
законов о браке, начинает спор, который продолжат такие колоссы, как
Голсуорси и Шоу.
Финал романа, когда Джен Эйр возвращается к искалеченному, ослепшему,
обедневшему мистеру Рочестеру и приносит ему помощь и утешение, превращается
в своеобразный апофеоз героини. Свет жертвенного служения Джен Эйр любимому
человеку, а также умение писательницы передать накал страстей, глубину
возникающих у героев вопросов и переживаний снимают тот оттенок слащавости и
фальши,который былобычноприсущhappyend,счастливому концу
викторианского романа.
Шарлотта Бронте - мастер пейзажа. Она видела мир глазами художника - да
она и была не только писателем, а и художником. Прекрасны и бесконечно
разнообразны набросанные в ее романах ландшафты родной северной Англии, все
эти вересковые долины и холмы, то окутанные голубой дымкой, то залитые
лунным светом или обледеневшие, иссеченные холодным ветром.
Роман "Джен Эйр", одновременно поэтический и беспощадный, стал новым
словом в английской литературе XIX века.
3. Гражданская
ДЖЕН ЭЙР
Глава I
В этот день нечего было и думать о прогулке. Правда, утром мы еще
побродили часок по дорожкам облетевшего сада, но после обеда (когда не было
гостей, миссис Рид кушала рано) холодный зимний ветер нагнал угрюмые тучи и
полил такой пронизывающий дождь, что и речи не могло быть ни о какой попытке
выйти еще раз.
Что же, тем лучше: я вообще не любила подолгу гулять зимой, особенно
под вечер. Мне казалось просто ужасным возвращаться домой в зябких сумерках,
когда пальцы на руках и ногах немеют от стужи, а сердце сжимается тоской от
вечной воркотни Бесси, нашей няньки, и от унизительного сознания физического
превосходства надо мной Элизы, Джона и Джоржианы Рид.
Вышеупомянутые Элиза, Джон и Джорджиана собрались теперь в гостиной
возле своей мамы: она полулежала на диване перед камином, окруженная своими
дорогими детками (в данную минуту они не ссорились и не ревели), и,
очевидно, была безмятежно счастлива.
Я была освобождена от участия в этой семейной группе; как заявила мне
миссис Рид, она весьма сожалеет, но приходится отделить меня от остальных
детей, по крайней мере до тех пор, пока Бесси не сообщит ей, да и она сама
не увидит, что я действительно прилагаю все усилия, чтобы стать более
приветливой и ласковой девочкой, более уживчивой и кроткой, пока она не
заметит во мне что-то более светлое, доброе и чистосердечное; а тем временем
она вынуждена лишить меня всех радостей, которые предназначены для скромных,
почтительных деток.
- А что Бесси сказала? Что я сделала?
- Джен, я не выношу придирок и допросов; это просто возмутительно,
когда ребенок так разговаривает со старшими. Сядь где-нибудь и, пока не
научишься быть вежливой, молчи.
Рядом с гостиной находилась небольшая столовая, где обычно завтракали Я
тихонько шмыгнула туда. Там стоял книжный шкаф; я выбрала себе книжку,
предварительно убедившись, что в ней много картинок. Взобравшись на широкий
подоконник, я уселась, поджав ноги по-турецки, задернула почти вплотную
красные штофные занавесы и оказалась, таким образом, отгороженной с двух
сторон от окружающего мира.
Тяжелые складки пунцовых драпировок загораживали меня справа; слева
оконные стекла защищали от непогоды, хотя и не могли скрыть картину унылого
ноябрьского дня Перевертывая страницы, я время от времени поглядывала в
окно, наблюдая, как надвигаются зимние сумерки. Вдали тянулась сплошная
завеса туч и тумана; на переднем плане раскинулась лужайка с растрепанными
бурей кустами, их непрерывно хлестали потоки дождя, которые гнал перед собой
ветер, налетавший сильными порывами и жалобно стенавший.
Затем я снова начинала просматривать книгу - это была "Жизнь английских
птиц" Бьюика. Собственно говоря, самый текст мало интересовал меня, однако к
некоторым страницам введения я, хоть и совсем еще ребенок, не могла остаться
равнодушной: там говорилось об убежище морских птиц, о пустынных скалах и
утесах, населенных только ими; о берегах Норвегии, от южной оконечности
которой - мыса Линденеса - до Нордкапа разбросано множество островов:
...Где ледяного океана ширь
Кипит у островов, нагих и диких,
На дальнем севере; и низвергает волны
Атлантика на мрачные Гебриды
Не могла я также пропустить и описание суровых берегов Лапландии,
Сибири, Шпицбергена, Новой Земли, Исландии, Гренландии, "всего широкого
простора полярных стран, этих безлюдных, угрюмых пустынь, извечной родины
морозов и снегов, где ледяные поля в течение бесчисленных зим намерзают одни
над другими, громоздясь ввысь, подобно обледенелым Альпам; окружая полюс,
они как бы сосредоточили в себе все многообразные козни сильнейшего холода".
Уменясразу жесложилось какое-тосвоепредставление обэтих
мертвенно-белых мирах, - правда, туманное, но необычайно волнующее, как все
те, еще неясные догадки о вселенной, которые рождаются в уме ребенка. Под
впечатлением этих вступительных страниц приобретали для меня особый смысл и
виньетки в тексте: утес, одиноко стоящий среди пенящегося бурного прибоя;
разбитая лодка, выброшенная на пустынный берег; призрачная луна, глядящая
из-за угрюмых туч на тонущее судно.
Неизъяснимый трепет вызывало во мне изображение заброшенного кладбища:
одинокий могильный камень с надписью, ворота, два дерева, низкий горизонт,
очерченный полуразрушенной оградой,и узкий серп восходящего месяца,
возвещающий наступление вечера.
Два корабля, застигнутые штилем в недвижном море, казались мне морскими
призраками.
Страничку,где был изображен сатана, отнимающий у вора узел с
похищенным добром, я поскорее перевернула: она вызывала во мне ужас.
С таким же ужасом смотрела я и на черное рогатое существо, которое,
сидя на скале, созерцает толпу, теснящуюся вдали у виселицы.
Каждая картинка таила в себе целую повесть, подчас трудную для моего
неискушенного ума и смутных восприятий, но полную глубокого интереса, -
такого же, как сказки, которые рассказывала нам Бесси зимними вечерами в тех
редких случаях, когда бывала в добром настроении. Придвинув гладильный
столик к камину в нашей детской, она разрешала нам усесться вокруг и,
отглаживая блонды на юбках миссис Рид или плоя щипцами оборки ее ночного
чепчика, утоляла наше жадное любопытство рассказами о любви и приключениях,
заимствованных из старинных волшебных сказок и еще более древних баллад или
же, как я обнаружила в более поздние годы, из "Памелы" и "Генриха, герцога
Морландского".
И вот, сидя с книгой на коленях, я была счастлива; по-своему, но
счастлива. Я боялась только одного - что мне помешают, и это, к сожалению,
случилось очень скоро.
Дверь в маленькую столовую отворилась.
- Эй, ты, нюня! - раздался голос Джона Рида; он замолчал: комната
казалась пустой.
- Куда к чертям она запропастилась? - продолжал он. - Лиззи! Джорджи! -
позвал он сестер. - Джоаны нет здесь. Скажите мамочке, что она убежала под
дождик... Экая гадина!
"Хорошо, что я задернула занавесы", - подумала я, горячо желая, чтобы
мое убежище не было открыто, впрочем, Джон Рид, не отличавшийся ни особой
зоркостью, ни особой сообразительностью, ни за что бы его не обнаружил, но
Элиза, едва просунув голову в дверь, сразу же заявила:
- Она на подоконнике, ручаюсь, Джон. Я тотчас вышла из своего уголка;
больше всего я боялась, как бы меня оттуда не вытащил Джон.
- Что тебе нужно? - спросила я с плохо разыгранным смирением.
- Скажи: "Что вам угодно, мистер Рид?" - последовал ответ. - Мне
угодно, чтобы ты подошла ко мне, - и, усевшись в кресло, он показал жестом,
что я должна подойти и стать перед ним.
Джону Риду исполнилось четырнадцать лет, он был четырьмя годами старше
меня, так как мне едва минуло десять. Это был необычайно рослый для своих
лет увалень с прыщеватой кожей и нездоровым цветом лица; поражали его
крупные нескладные черты и большие ноги и руки. За столом он постоянно
объедался, и от этого у него был мутный, бессмысленный взгляд и дряблые
щеки. Собственно говоря, ему следовало сейчас быть в школе, но мамочка взяла
его на месяц-другой домой "по причине слабого здоровья". Мистер Майлс, его
учитель, утверждал, что в этом нет никакой необходимости, - пусть ему только
поменьше присылают из дому пирожков и пряников; но материнское сердце
возмущалось столь грубым объяснением и склонялось к более благородной
версии, приписывавшей бледность мальчика переутомлению, а может быть, и
тоске по родному дому.
Джон не питал особой привязанности к матери и сестрам, меня же он
просто ненавидел. Он запугивал меня и тиранил; и это не два-три раза в
неделю и даже не раз или два в день, а беспрестанно. Каждым нервом я боялась
его и трепетала каждой жилкой, едва он приближался ко мне. Бывали минуты,
когда я совершенно терялась от ужаса, ибо у меня не было защиты ни от его
угроз, ни от его побоев; слуги не захотели бы рассердить молодого барина,
став на мою сторону, а миссис Рид была в этих случаях слепа и глуха: она
никогда не замечала, что он бьет и обижает меня, хотя он делал это не раз и
в ее присутствии, а впрочем, чаще за ее спиной.
Привыкнув повиноваться Джону, я немедленно подошла к креслу, на котором
он сидел; минуты три он развлекался тем, что показывал мне язык, стараясь
высунуть его как можно больше. Я знала, что вот сейчас он ударит меня, и, с
тоской ожидая этого, размышляла о том, какой он противный и безобразный.
Может быть, Джон прочел эти мысли на моем лице, потому что вдруг, не говоря
ни слова, размахнулся и пребольно ударил меня. Я покачнулась, но удержалась
на ногах и отступила на шаг или два.
- Вот тебе за то, что ты надерзила маме, - сказал он, - и за то, что
спряталась за шторы, и за то, что так на меня посмотрела сейчас, ты, крыса!
Я привыкла к грубому обращению Джона Рида, и мне в голову не приходило
дать ему отпор; я думала лишь о том, как бы вынести второй удар, который
неизбежно должен был последовать за первым.
- Что ты делала за шторой? - спросил он.
- Я читала.
- Покажи книжку.
Я взяла с окна книгу и принесла ему.
- Ты не смеешь брать наши книги; мама говорит, что ты живешь у нас из
милости; ты нищенка, твой отец тебе ничего не оставил; тебе следовало бы
милостыню просить, а не жить с нами, детьми джентльмена, есть то, что мы
едим, и носить платья, за которые платит наша мама. Я покажу тебе, как
рыться в книгах. Это мои книги! Я здесь хозяин! Или буду хозяином через
несколько лет. Пойди встань у дверей, подальше от окон и от зеркала.
Я послушалась, сначала не догадываясь о его намерениях; но когда я
увидела, что он встал и замахнулся книгой, чтобы пустить ею в меня, я
испуганно вскрикнула и невольно отскочила, однако недостаточно быстро:
толстая книга задела меня на лету, я упала и, ударившись о косяк двери,
расшибла голову. Из раны потекла кровь, я почувствовала резкую боль, и тут
страх внезапно покинул меня, дав место другим чувствам.
- Противный, злой мальчишка! - крикнула я. - Ты - как убийца, как
надсмотрщик над рабами, ты - как римский император!
Я прочла "Историю Рима" Гольдсмита [Гольдсмит Оливер (1728-1774) -
английский писатель, автор романа "Векфильдский священник"] и составила себе
собственное представление о Нероне, Калигуле и других тиранах. Втайне я уже
давно занималась сравнениями, но никогда не предполагала, что выскажу их
вслух.
- Что? Что? - закричал он. - Кого ты так называешь?.. Вы слышали,
девочки? Я скажу маме! Но раньше...
Джон ринулся на меня; я почувствовала, как он схватил меня за плечо и
за волосы. Однако перед ним было отчаянное существо. Я действительно видела
перед собой тирана, убийцу. По моей шее одна за другой потекли капли крови,
я испытывала резкую боль. Эти ощущения на время заглушили страх, и я
встретила Джона с яростью. Я не вполне сознавала, что делают мои руки, но он
крикнул: - Крыса! Крыса! - и громко завопил. Помощь была близка. Элиза и
Джорджиана побежали за миссис Рид, которая ушла наверх; она явилась, за ней
следовали Бесси и камеристка Эббот. Нас разняли, и до меня донеслись слова:
- Ай-ай! Вот негодница, как она набросилась на мастера Джона!
- Этакая злоба у девочки!
И, наконец, приговор миссис Рид:
- Уведите ее в красную комнату и заприте там.
Четыре руки подхватили меня и понесли наверх.
Глава II
Я сопротивлялась изо всех сил, и эта неслыханная дерзость еще ухудшила
и без того дурное мнение, которое сложилось обо мне у Бесси и мисс Эббот. Я
была прямо-таки не в себе, или, вернее, вне себя, как сказали бы французы: я
понимала, что мгновенная вспышка уже навлекла на меня всевозможные кары, и,
как всякий восставший раб, в своем отчаянии была готова на все.
- Держите ее за руки, мисс Эббот, она точно бешеная...
- Какой срам! Какой стыд! - кричала камеристка. - Разве можно так
недостойно вести себя,мисс Эйр?Бить молодого барина, сына вашей
благодетельницы! Ведь это же ваш молодой хозяин!
- Хозяин? Почему это он мой хозяин? Разве я прислуга?
- Нет, вы хуже прислуги, вы не работаете, вы дармоедка! Вот посидите
здесь и подумайте хорошенько о своем поведении.
Тем временем они втащили меня в комнату, указанную миссис Рид, и с
размаху опустили на софу. Я тотчас взвилась, как пружина, но две пары рук
схватили меня и приковали к месту.
- Если вы не будете сидеть смирно, вас придется привязать, - сказала
Бесси. - Мисс Эббот, дайте-ка мне ваши подвязки, мои она сейчас же разорвет.
Мисс Эббот отвернулась, чтобы снять с дебелой ноги подвязку. Эти
приготовления и ожидавшее меня новое бесчестие несколько охладили мой пыл.
- Не снимайте, я буду сидеть смирно! - воскликнула я и в доказательство
вцепилась руками в софу, на которой сидела.
- Ну, смотрите!.. - сказала Бесси.
Убедившись, что я действительно покорилась, она отпустила меня; а затем
обе стали передо мной, сложив руки на животе и глядя на меня подозрительно и
недоверчиво, словно сомневались в моем рассудке.
- С ней никогда еще этого не было, - произнесла наконец Бесси,
обращаясь к мисс Эббот.
- Ну, это все равно сидело в ней. Сколько раз я высказывала миссис Рид
свое мнение об этом ребенке, и миссис всегда соглашалась со мной. Нет ничего
хуже такой тихони! Я никогда не видела, чтобы ребенок ее лет был настолько
скрытен.
Бесси не ответила; но немного спустя она сказала, обратясь ко мне:
- Вы же должны понимать, мисс, чем вы обязаны миссис Рид: ведь она
кормит вас; выгони она вас отсюда, вам пришлось бы идти в работный дом.
Мне нечего было возразить ей: мысль о моей зависимости была для меня не
нова, - с тех пор как я помню себя, мне намекали на нее, укор в дармоедстве
стал для меня как бы постоянным припевом, мучительным и гнетущим, но лишь
наполовину понятным. Мисс Эббот поспешно добавила:
- И не воображайте, что вы родня барышням и мистеру Риду, если даже
миссис Рид так добра, что воспитывает вас вместе с ними. Они будут богатые,
а у вас никогда ничего не будет. Поэтому вы должны смириться и угождать им.
- Мы ведь говорим все это ради вашей же пользы, - добавила Бесси уже
мягче. - Старайтесь быть услужливой, ласковой девочкой. Тогда, может быть,
этот дом и станет для вас родным домом; а если вы будете злиться и грубить,
миссис наверняка выгонит вас отсюда.
- Кроме того, - добавила мисс Эббот, - бог непременно накажет такую
дурную девочку. Он может поразить ее смертью во время одной из ее выходок, и
что тогда будет с ней? Пойдем, Бесси, пусть посидит одна. Ни за что на свете
не хотела бы я иметь такой характер. Молитесь, мисс Эйр, а если вы не
раскаетесь, как бы кто не спустился по трубе и не утащил вас...
Они вышли, затворив за собой дверь, и заперли меня на ключ.
Красная комната была нежилой, и в ней ночевали крайне редко, вернее -
никогда,разве только наплыв гостей в Гейтсхэдхолле вынуждал хозяев
вспомнить о ней; вместе с тем это была одна из самых больших и роскошных
комнат дома. В центре, точно алтарь, высилась кровать с массивными колонками
красного дерева, завешенная пунцовым пологом; два высоких окна с всегда
опущенными шторами были наполовину скрыты ламбрекенами из той же материи,
спускавшимися фестонами и пышными складками; ковер был красный, стол в ногах
кровати покрыт алым сукном. Стены обтянуты светло-коричневой тканью с
красноватым рисунком; гардероб, туалетный стол и кресла - из полированного
красного дерева. На фоне этих глубоких темных тонов резко белела гора
пуховиков и подушек на постели, застланной белоснежным пикейным покрывалом.
Почти так же резко выделялось и мягкое кресло в белом чехле, у изголовья
кровати, со скамеечкой для ног перед ним; это кресло казалось мне каким-то
фантастическим белым троном.
В комнате стоял промозглый холод, оттого что ее редко топили; в ней
царило безмолвие, оттого что она была удалена от детской и кухни; в ней было
жутко, оттого что в нее, как я уже говорила, редко заглядывали люди. Одна
только горничная являлась сюда по субботам, чтобы смахнуть с мебели и зеркал
осевшую за неделю пыль, да еще сама миссис Рид приходила изредка, чтобы
проверить содержимое некоего потайного ящика в комоде,где хранился
фамильный архив, шкатулка с драгоценностями и миниатюра, изображавшая ее
умершего мужа; в последнем обстоятельстве, а именно в смерти мистера Рида, и
таилась загадка красной комнаты, того заклятия, которое лежало на ней,
несмотря на все ее великолепие.
С тех пор, как умер мистер Рид, прошло девять лет; именно в этой
комнате он испустил свой последний вздох; здесь он лежал мертвый; отсюда
факельщики вынесли его гроб, - и с этого дня чувство какого-то мрачного
благоговения удерживало обитателей дома от частых посещений красной комнаты.
Я все еще сидела на том месте, к которому меня как бы приковали Бесси и
злючка мисс Эббот.Это была низенькая софа, стоявшая неподалеку от
мраморного камина; передо мной высилась кровать; справа находился высокий
темный гардероб, на лакированных дверцах которого смутно отражались бледные
световые блики; слева - занавешенные окна. Огромное зеркало в простенке
между ними повторяло пустынную торжественность комнаты и кровати. Я не была
вполне уверена в том, что меня заперли, и поэтому, когда, наконец, решилась
сдвинуться с места, встала и подошла к двери. Увы! Я была узницей, не хуже,
чем в тюрьме. Возвращаться мне пришлось мимо зеркала, и я невольно заглянула
в его глубину. Все в этой призрачной глубине предстало мне темнее и
холоднее, чем в действительности, а странная маленькая фигурка, смотревшая
на меня оттуда, ее бледное лицо и руки, белеющие среди сумрака, ее горящие
страхом глаза, которые одни казались живыми в этом мертвом царстве,
действительно напоминали призрак: что-то вроде тех крошечных духов, не то
фей, не то эльфов, которые, по рассказам Бесси, выходили из пустынных,
заросших папоротником болот и внезапно появлялись перед запоздалым путником.
Я вернулась на свое место. Я уже была во власти суеверного страха, но
час его полной победы еще не настал. Кровь моя все еще была горяча, и ярость
восставшего раба жгла меня своим живительным огнем. На меня снова хлынул
поток воспоминаний о прошлом, и я отдалась ему, прежде чем покориться
мрачной власти настоящего.
Грубость и жестокость Джона Рида, надменное равнодушие его сестер,
неприязнь их матери, несправедливость слуг - все это встало в моем
расстроенном воображении, точно поднявшийся со дна колодца мутный осадок. Но
почему я должна вечно страдать, почему меня все презирают, не любят, клянут?
Почему я не умею никому угодить и все мои попытки заслужить чью-либо
благосклонность так напрасны? Почему, например, к Элизе, которая упряма и
эгоистична, или к Джорджиане, у которой отвратительный характер, капризный,
раздражительный и заносчивый, все относятся снисходительно? Красота и
розовые щеки Джорджианы, ее золотые кудри, видимо, пленяют каждого, кто
смотрит на нее, и за них ей прощают любую шалость. Джону также никто не
противоречит, его никогда не наказывают, хотя он душит голубей, убивает
цыплят, травит овец собаками, крадет в оранжереях незрелый виноград и
срывает бутоны самых редких цветов; он даже называет свою мать "старушкой",
смеется над ее цветом лица - желтоватым, как у него, не подчиняется ее
приказаниям и нередко рвет и пачкает ее шелковые платья. И все-таки он ее
"ненаглядный сыночек". Мне же не прощают ни малейшего промаха. Я стараюсь ни
на -шаг не отступать от своих обязанностей, а меня называют непослушной,
упрямой и лгуньей, и так с утра и до ночи.
Голова у меня все еще болела от ушиба, из ранки сочилась кровь. Однако
никто не упрекнул Джона за то, что он без причины ударил меня; а я,
восставшая против него, чтобы избежать дальнейшего грубого насилия, - я
вызвала всеобщее негодование.
"Ведь это же несправедливо, несправедливо!" - твердил мне мой разум с
той недетской ясностью,которая рождается пережитыми испытаниями,а
проснувшаяся энергия заставляла меня искать какого-нибудь способа избавиться
от этого нестерпимого гнета: например, убежать из дома или, если бы это
оказалось невозможным, никогда больше не пить и не есть, уморить себя
голодом.
Как была ожесточена моя душа в этот тоскливый вечер! Как были
взбудоражены мои мысли, как бунтовало сердце! И все же в каком мраке, в
каком неведении протекала эта внутренняя борьба! Ведь я не могла ответить на
вопрос, возникавший вновь и вновь в моей душе: отчего я так страдаю? Теперь,
когда прошло столько лет, это перестало быть для меня загадкой.
Я совершенно не подходила к Гейтсхэдхоллу. Я была там как бельмо на
глазу, у меня не было ничего общего ни с миссис Рид, ни с ее детьми, ни с ее
приближенными. Если они не любили меня, то ведь и я не любила их. С какой же
стати они должны были относиться тепло к существу, которое не чувствовало
симпатии ни к кому из них; к существу, так сказать, инородному для них,
противоположному им по натуре и стремлениям; существу во всех смыслах
бесполезному, от которого им нечего было ждать; существу зловредному,
носившему в себе зачатки мятежа, восставшему против их обращения с ним,
презиравшему их взгляды?Будь янатурой жизнерадостной,беспечным,
своевольным, красивым и пылким ребенком - пусть даже одиноким и зависимым, -
миссис Рид отнеслась бы кмоему присутствию в своей семье гораздо
снисходительнее; ее дети испытывали бы ко мне более товарищеские дружелюбные
чувства; слуги не стремились бы вечно делать из меня козла отпущения.
В красной комнате начинало темнеть; был пятый час, и свет тусклого
облачного дня переходил в печальные сумерки. Дождь все так же неустанно
барабанил по стеклам окон на лестнице, и ветер шумел в аллее за домом.
Постепенно я вся закоченела, и мужество стало покидать меня. Обычное чувство
приниженности, неуверенности в себе, растерянности и уныния опустилось, как
сырой туман, на уже перегоревшие угли моего гнева. Все уверяют, что я
дурная... Может быть, так оно и есть; разве я сейчас не обдумывала, как
уморить себя голодом? Ведь это же грех! А разве я готова к смерти? И разве
склеп под плитами гейтсхэдской церкви уж такое привлекательное убежище? Мне
говорили, что там похоронен мистер Рид... Это дало невольный толчок моим
мыслям, и я начала думать о нем со все возрастающим ужасом. Я не помнила
его, но знала, что он мой единственный родственник - брат моей матери, что,
когда я осталась сиротой, он взял меня к себе и в свои последние минуты
потребовал от миссис Рид обещания, что она будет растить и воспитывать меня,
как собственного ребенка. Миссис Рид, вероятно, считала, что сдержала свое
обещание; она его и сдержала - в тех пределах, в каких ей позволяла ее
натура. Но могла ли она действительно любить навязанную ей девочку,
существо, совершенно чуждое ей и ее семье, ничем после смерти мужа с ней не
связанное? Скорее миссис Рид тяготилась необходимостью соблюдать данное в
такую минуту обещание: быть матерью чужому ребенку, которого она не могла
полюбить, с постоянным присутствием которого в семье не могла примириться.
Мною овладела странная мысль: я не сомневалась в том, что, будь мистер
Рид жив, он относился бы ко мне хорошо. И вот, созерцая эту белую постель и
тонувшие в сумраке стены, а также бросая время от времени тревожный взгляд в
тускло блестевшее зеркало, я стала припоминать все слышанные раньше рассказы
о том, будто умершие, чья предсмертная воля не выполнена и чей покои в
могиле нарушен, иногда посещают землю, чтобы покарать виновных и отомстить
за угнетенных; и мне пришло в голову: а что, если дух мистера Рида,
терзаемый обидами, которые терпит дочь его сестры, вдруг покинет свою
гробницу под сводами церковного склепа или неведомый мир усопших и явится
мне в этой комнате? Я отерла слезы и постаралась сдержать свои всхлипывания,
опасаясь, как бы в ответ на бурное проявление моего горя не зазвучал
потусторонний голос, пожелавший утешить меня; как бы из сумрака не выступило
озаренное фосфорическим блеском лицо, которое склонится надо мной с неземной
кротостью. Появление этой тени, казалось бы, столь утешительное, вызвало бы
во мне - я это чувствовала - безграничный ужас. Всеми силами я старалась
отогнать от себя эту мысль, успокоиться. Откинув падавшие на лоб волосы, я
подняла голову и сделала попытку храбро обвести взором темную комнату.
Какой-то слабый свет появился на стене. Я спрашивала себя, не лунный ли это
луч, пробравшийся сквозь отверстие в занавесе? Нет, лунный луч лежал бы
спокойно, а этот свет двигался; пока я смотрела, он скользнул по потолку и
затрепетал над моей головой. Теперь я охотно готова допустить, что это была
полоска света от фонаря, с которым кто-то шел через лужайку перед домом. Но
в ту минуту, когда моя душа была готова к самому ужасному, а чувства
потрясены всем пережитым, я решила, что неверный трепетный луч - вестник
гостя из другого мира. Мое сердце судорожно забилось, голова запылала, уши
наполнил шум, подобный шелесту крыльев; я ощущала чье-то присутствие, что-то
давило меня, я задыхалась; всякое самообладание покинуло меня. Я бросилась к
двери и с отчаянием начала дергать ручку. По коридору раздались поспешные
шаги; ключ в замке повернулся, вошли Бесси и Эббот.
- Мисс Эйр, вы заболели? - спросила Бесси.
- Какой ужасный шум! Я до смерти испугалась! - воскликнула Эббот.
- Возьмите меня отсюда! Пустите меня в детскую! - закричала я.
- Отчего? Разве вы ушиблись? Или вам что-нибудь привиделось? - снова
спросила Бесси.
- О!.. Тут мелькнул какой-то свет и мне показалось, что сейчас появится
привидение! - Я вцепилась в руку Бесси, и она не вырвала ее у меня.
- Она нарочно подняла крик, - сказала Эббот презрительно, - и какой
крик! Как будто ее режут. Верно, она просто хотела заманить нас сюда. Знаю я
ее гадкие штуки!
- Что тут происходит? - властно спросил чей-то голос; по коридору шла
миссис Рид, ленты на ее чепце развевались, платье угрожающе шуршало. -
Эббот, Бесси! Я, кажется, приказала оставить Джен Эйр в красной комнате,
пока сама не приду за ней!
- Мисс Джен так громко кричала, сударыня, - просительно сказала Бесси.
- Пустите ее, - был единственный ответ. - Не держись за руки Бесси, -
обратилась она ко мне. - Этим способом ты ничего не добьешься, можешь быть
уверена. Я ненавижу притворство, особенно в детях; мой долг доказать тебе,
что подобными фокусами ты ничего не достигнешь. Теперь ты останешься здесь
еще на лишний час, да и тогда я выпущу тебя только при условии полного
послушания и спокойствия.
- О тетя! Сжальтесь! Простите! Я не могу выдержать этого... Накажите
меня еще как-нибудь! Я умру, если...
- Молчи! Такая несдержанность отвратительна!
Я и в самом деле была ей отвратительна. Она считала меня уже сейчас
опытной комедианткой; она искренне видела во мне существо, в котором
неумеренные страсти сочетались с низостью души и опасной лживостью.
Тем временем Бесси и Эббот удалились, и миссис Рид, которой надоели и
мой непреодолимый страх и мои рыдания, решительно втолкнула меня обратно в
красную комнату и без дальнейших разговоров заперла там. Я слышала, как она
быстро удалилась. А вскоре после этого со мной, видимо, сделался припадок, и
я потеряла сознание.
Глава III
Помню одно: очнулась я, как после страшного кошмара; передо мною рдело
жуткое багряное сияние, перечеркнутое широкими черными полосами. Я слышала
голоса, но они едва доносились до меня, словно заглушаемые шумом ветра или
воды; волнение, неизвестность и всепоглощающий страх как бы сковали все мои
ощущения. Вскоре, однако, я почувствовала, как кто-то прикасается ко мне,
приподнимает и поддерживает меня в сидячем положении, - так бережно еще
никто ко мне не прикасался. Я прислонилась головой к подушке или к чьему-то
плечу, и мне стало так хорошо...
Еще пять минут, и туман забытья окончательно рассеялся. Теперь я
отлично понимала, что нахожусь в детской, в своей собственной кровати, и что
зловещий блеск передо мной - всего-навсего яркий огонь в камине. Была ночь;
на столе горела свеча; Бесси стояла в ногах кровати, держа таз, а рядом в
кресле сидел, склонившись надо мной, какой-то господин.
Я испытала невыразимое облегчение,благотворное чувство покоя и
безопасности, как только поняла, что в комнате находится посторонний
человек, не принадлежащий ни к обитателям Гейтсхэда, ни к родственникам
миссис Рид. Отвернувшись от Бесси (хотя ее присутствие было мне гораздо
менее неприятно, чем было бы, например, присутствие Эббот), я стала
рассматривать лицо сидевшего возле кровати господина; я знала его, это был
мистер Ллойд, аптекарь, которого миссис Рид вызывала, когда заболевал
кто-нибудь из слуг. Для себя и для своих детей она приглашала врача.
- Ну-ка, кто я? - спросил он.
Я назвала его и протянула ему руку; он взял ее, улыбаясь, и сказал:
- Ну, теперь мы будем понемножку поправляться.
Затем он снова уложил меня и, обратившись к Бесси, поручил ей особенно
следить за тем, чтобы ночью меня никто не беспокоил. Дав ей еще несколько
указаний и предупредив, что завтра опять зайдет, он удалился, к моему
глубокому огорчению: я чувствовала себя в такой безопасности, так спокойно,
пока он сидел возле моей кровати; но едва за ним закрылась дверь, как в
комнате словно потемнело и сердце у меня упало, невыразимая печаль легла на
него тяжелым камнем.
- Может быть, вы теперь заснете, мисс? - спросила Бесси с необычайной
мягкостью.
Я едва осмелилась ей ответить, опасаясь, как бы за этими словами не
последовали более грубые.
- Постараюсь.
- Может быть, вы хотите пить или скушаете что-нибудь?
- Нет, спасибо, Бесси.
- Тогда я, пожалуй, лягу, уже первый час; но вы меня кликните, если вам
ночью что понадобится.
Какое небывалое внимание! Оно придало мне мужества, и я спросила:
- Бесси, что со мной случилось? Я больна?
- Вам стало нехорошо в красной комнате, наверно от плача; но теперь вы
скоро поправитесь.
Затем Бесси ушла в каморку для горничных, находившуюся по соседству с
детской. И я слышала, как она сказала:
- Сара, приходи ко мне спать в детскую; ни за что на свете я не
останусь одна с бедной девочкой. А вдруг она умрет!.. Как странно, что с ней
случился этот припадок... Хотела бы я знать, видела она что-нибудь или нет?
Все-таки барыня была на этот раз чересчур строга к ней.
Она вернулась вместе с Сарой; они легли, но по крайней мере с полчаса
еще шептались, прежде чем заснуть. Я уловила обрывки их разговора, из
которых слишком хорошо поняла, о чем шла речь:
- Что-то в белом пронеслось мимо нее и исчезло... А за ним - громадная
черная собака... Три громких удара в дверь... На кладбище горел свет, как
раз над его могилой... - и так далее.
Наконец обе они заснули; свеча и камин погасли. Для меня часы этой
бесконечной ночи проходили втомительной бессоннице.Ужас держал в
одинаковом напряжении мой слух, зрение и мысль, - ужас, который ведом только
детям.
Происшествие вкраснойкомнате прошлодляменясравнительно
благополучно, не вызвав никакой серьезной или продолжительной болезни, оно
сопровождалось лишь потрясением нервной системы, следы которого остались до
сих пор. Да, миссис Рид, сколькими душевными муками я обязана вам! Но мой
долг простить вас, ибо вы не ведали, что творили: терзая все струны моего
сердца, вы воображали, что только искореняете мои дурные наклонности.
На другой день, около полудня, я встала с постели, оделась и,
закутанная в теплый платок, села у камина, чувствуя страшную слабость и
разбитость,но гораздо мучительнее была невыразимая сердечная тоска,
непрерывно вызывавшая на мои глаза тихие слезы; не успевала я стереть со
щеки одну соленую каплю, как ее нагоняла другая. Мои слезы лились, хотя я
должна была бы чувствовать себя счастливой, ибо никого из Ридов не было
дома. Все они уехали кататься в коляске со своей мамой. Эббот тоже не
показывалась - она шила в соседней комнате, и только Бесси ходила туда и
сюда, расставляла игрушки и прибирала в ящиках комода, время от времени
обращаясь ко мне с непривычно ласковыми словами. Все это должно было бы
казаться мне сущим раем, ведь я привыкла жить под угрозой вечных выговоров и
понуканий. Однако мои нервы были сейчас в таком расстройстве, что никакая
тишина не могла их успокоить, никакие удовольствия не могли приятно
возбудить.
Бесси спустилась в кухню и принесла мне сладкий пирожок, он лежал на
ярко расписанной фарфоровой тарелке с райской птицей в венке из незабудок и
полураспустившихся роз; эта тарелка обычно вызывала во мне восхищение, я не
раз просила, чтобы мне позволили подержать ее в руках и рассмотреть
подробнее, но до сих пор меня не удостаивали такой милости. И вот
драгоценная тарелка очутилась у меня на коленях, и Бесси ласково уговаривала
меня скушать лежавшее на ней лакомство. Тщетное великодушие! Оно пришло
слишком поздно, как и многие дары, которых мы жаждем и в которых нам долго
отказывают! Есть пирожок я не стала, а яркое оперение птицы и окраска цветов
показались мне странно поблекшими; я отодвинула от себя тарелку. Бесси
спросила, не дать ли мне какую-нибудь книжку. Слово "книга" вызвало во мне
мимолетное оживление, и я попросила принести из библиотеки "Путешествия
Гулливера". Эту книгу я перечитывала вновь и вновь с восхищением. Я была
уверена, что там рассказывается о действительных происшествиях, и это
повествование вызывало во мне более глубокий интерес, чем обычные волшебные
сказки. Убедившись в том, что ни под листьями наперстянки и колокольчиков,
ни под шляпками грибов, ни в тени старых, обвитых плющом ветхих стен мне
эльфов не найти, я пришла к печальному выводу, что все они перекочевали из
Англии в какую-нибудь дикую, неведомую страну, где кругом только густой
девственный лес и где почти нет людей, - тогда как лилипуты и великаны
действительно живут на земле; и я нисколько не сомневалась, что некогда мне
удастся совершить дальнее путешествие и я увижу собственными глазами
миниатюрные пашни, долины и деревья, крошечных человечков, коров, овец и
птиц одного из этих царств, а также высокие, как лес, колосья, гигантских
догов, чудовищных кошек и подобных башням мужчин и женщин другого царства.
Но когда я теперь держала в руках любимую книгу и, перелистывая страницу за
страницей, искала в ее удивительных картинках того очарования, которое
раньше неизменно в них находила, - все казалось мне пугающе-мрачным.
Великаныпредставлялись долговязыми чудищами,лилипуты-злымии
безобразными гномами, а сам Гулливер унылым странником в неведомых и диких
краях. Я захлопнула книгу, не решаясь читать дальше, и положила ее на стол
рядом с нетронутым пирожком.
Бесси кончила вытирать пыль и прибирать комнату, вымыла руки и, открыв
в комоде ящичек, полный красивых шелковых и атласных лоскутков, принялась
мастерить новую шляпку для куклы Джорджианы. При этом она запела:
В те дни, когда мы бродили
С тобою, давным-давно...
Я часто слышала и раньше эту песню, и всегда она доставляла мне
живейшее удовольствие; у Бесси был очень приятный голос - или так по крайней
мере мне казалось. Но сейчас, хотя ее голос звучал так же приятно, мне
чудилось в этой мелодии что-то невыразимо печальное. Временами, поглощенная
своей работой, она повторяла припев очень тихо, очень протяжно, и слова
"давным-давно" звучали, как заключительные слова погребального хорала. Потом
она запела другую песню, еще более печальную:
Стерты до крови ноги, и плечи изныли,
Долго шла я одна среди скал и болот.
Белый месяц не светит, темно, как в могиле,
На тропинке, где ночью сиротка бредет.
Ах, зачем в эту даль меня люди послали,
Где седые утесы, где тяжко идти!
Люди злы, и лишь ангелы в кроткой печали
Сироту берегут в одиноком пути.
Тихо веет в лицо мне ночная прохлада,
Нет ни облачка в небе, в звездах небосвод.
Милосердие бога - мой щит и ограда,
Он надежду сиротке в пути подает.
Если в глушь заведет огонек на трясине
Или вдруг оступлюсь я на ветхом мосту, -
И тогда мой отец сироты не покинет,
На груди у себя приютит сироту.
[Перевод Т. Казмичевой]
- Перестаньте, мисс Джен, не плачьте, - сказала Бесси, допев песню до
конца. Она с таким же успехом могла бы сказать огню "не гори", но разве
могла она догадаться о том, какие страдания терзали мое сердце?
В то утро опять зашел мистер Ллойд.
- Уже встала? - воскликнул он, входя в детскую. - Ну, няня, как она
себя чувствует?
Бесси ответила, что очень хорошо.
- Тогда ей следовало бы быть повеселее. Подите-ка сюда, мисс Джен. Вас
ведь зовут Джен? Верно?
- Да, сэр, Джен Эйр.
- Я вижу, что вы плакали, мисс Джен Эйр. Не скажете ли вы мне - отчего?
У вас что-нибудь болит?
- Нет, сэр.
- Она, верно, плакала оттого, что не могла поехать кататься с миссис
Рид, - вмешалась Бесси.
- Ну уж нет! Она слишком большая для таких глупостей.
Я была того же мнения, и так как это несправедливое обвинение задело
мою гордость, с живостью ответила:
- Я за всю мою жизнь ни разу еще не плакала о таких глупостях. Я
терпеть не могу кататься! А плачу оттого, что я несчастна.
- Фу, какой стыд! - сказала Бесси.
Добрый аптекарь был,видимо, озадачен. Я стояла перед ним; он
пристально смотрел на меня. У него были маленькие серые глазки, не очень
блестящие,ноядумаю,что теперь они показались бы мне весьма
проницательными; лицо у него было грубоватое, но добродушное. Он долго и
обстоятельно рассматривал меня, затем сказал:
- Отчего ты вчера заболела?
- Она упала, - снова поспешила вмешаться Бесси.
- Упала! Ну вот, опять точно маленькая! Разве такие большие девочки
падают? Ей ведь, должно быть, лет восемь или девять?
- Меня нарочно сшибли с ног, - резко сказала я, снова поддавшись
чувству оскорбленной гордости, - но я не от этого заболела, - добавила я.
Мистер Ллойд взял понюшку табаку. Когда он снова стал засовывать в
карман пиджака свою табакерку, громко зазвонил колокол, сзывающий слуг
обедать; аптекарю было известно значение этого звона.
- Няня, это вас зовут, - сказал он, - можете идти вниз. А я тут сделаю
мисс Джен маленькое наставление, пока вы вернетесь.
Бесси охотно осталась бы, но ей пришлось уйти, так как слуги в
Гейтсхэдхолле должны были точнейшим образом соблюдать время обеда и ужина.
- Значит, ты заболела не оттого, что упала? Так отчего же? - продолжал
мистер Ллойд, когда Бесси ушла.
- Меня заперли в комнате, где живет привидение, а было уже темно.
Мистер Ллойд улыбнулся и вместе с тем нахмурился.
- Что? Привидение? Ну, ты, видно, еще совсем ребенок! Ты боишься
привидений?
- Да, привидения мистера Рида я боюсь; он ведь умер в той комнате и там
лежал... Ни Бесси и никто другой не войдут туда ночью без надобности. И это
было жестоко - запереть меня там одну, в темноте! Так жестоко, что я этого,
наверно, никогда не забуду.
- Глупости! И ты поэтому так огорчаешься? Разве ты и днем боишься?
- Нет, но ведь скоро опять наступит ночь. И потом я несчастна, очень
несчастна, еще и по другим причинам.
- По каким же? Ты не можешь сказать мне хотя бы некоторые?
Как хотелось мне ответить на этот вопрос возможно полнее и откровеннее!
Но мне трудно было найти подходящие слова, - дети способны испытывать
сильные чувства, но не способны разбираться в них. А если даже частично и
разбираются, то не умеют рассказать об этом. Однако я слишком боялась
упустить этотпервый иединственный случай облегчить своюпечаль,
поделившись ею, и, после смущенного молчания наконец выдавила из себя пусть
и не полный, но правдивый ответ:
- Во-первых, у меня нет ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестер.
- Но у тебя есть добрая тетя, кузен и кузины.
Снова последовало молчание; затем я уже совсем по-ребячьи выпалила:
- Но ведь это Джон Рид швырнул меня на пол, а тетя заперла меня в
красной комнате!
Мистер Ллойд снова извлек свою табакерку.
- Разве тебе не нравится в Гейтсхэдхолле? - спросил он. - Разве ты не
благодарна, что живешь в таком прекрасном доме?
- Это не мой родной дом, сэр, а Эббот говорит, что у прислуги больше
прав жить здесь, чем у меня.
- Эх ты, дурочка! Неужели ты так глупа, что хотела бы уехать из такой
великолепной усадьбы?
- Если бы было куда, я бы с радостью убежала отсюда, но мне ни за что
не уехать из Гейтсхэда, пока я не стану совсем взрослой.
- А может быть, и придется - кто знает! У тебя нет никакой родни, кроме
миссис Рид?
- По-моему, нет, сэр.
- А со стороны отца?
- Не знаю. Я как-то спросила тетю Рид, и она сказала, что, может быть,
у меня есть какие-нибудь бедные родственники по фамилии Эйр, но ей ничего о
них неизвестно.
- А если бы такие оказались, ты бы хотела жить у них?
Я задумалась: бедность пугает даже взрослых, - тем более страшит она
детей. Они не могут представить себе бедность трудовую, деятельную и
честную; это слово вызывает в них лишь представление о лохмотьях, о скудной
пище и потухшем очаге, о грубости и низких пороках; в моем представлении
бедность была равна унижению.
- Нет, мне бы не хотелось жить у бедных, - ответила я.
- Даже если бы они были добры к тебе?
Я покачала головой. Я не могла понять, откуда у бедных возьмется
доброта; и потом - усвоить их жаргон, перенять манеры, стать невоспитанной -
словом, похожей на тех женщин, которых я часто видела возле их хибарок в
деревне, когда они нянчили ребят или стирали белье, - нет, я была неспособна
на подобный героизм, чтобы купить свободу такой дорогой ценой.
- Но разве твои родственники так уж бедны? Они рабочие?
- Этого я не знаю. Тетя Рид говорит, что если у меня есть родственники,
то, наверное, какие-нибудь попрошайки; а я не могу просить милостыню.
- А тебе хотелось бы поступить в школу?
Я снова задумалась; едва ли у меня было ясное представление о том, что
такое школа. Бесси иногда говорила, что это такое место, где молодых
барышень муштруют игдеотних требуют особенно хороших манер и
воспитанности. Джон Рид ненавидел школу и бранил своего учителя; но вкусы
Джона Рида не были для меня законом, и если сведения Бесси о школьной
дисциплине (она почерпнула их у молодых барышень, в семье которых жила до
поступления в Гейтсхэд) несколько отпугивали меня, то ее рассказы о
различных познаниях, приобретенных там теми же молодыми особами, казались
мне, с другой стороны, весьма заманчивыми. Она восхищалась тем, как хорошо
они рисовали всякие красивые пейзажи и цветы, как пели и играли на
фортепиано, какие прелестные кошельки они вязали и как бойко читали
французские книжки. Под влиянием ее рассказов во мне пробуждался дух
соревнования. Кроме того, школа означала коренную перемену: с ней было
связано далекое путешествие, полный разрыв с Гейтсхэдом, переход к новой
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000