является необходимым прологом ко всякому любовному объяснению. Мелодия
вливает нежность в сердца и размягчает чувства, погружая их в некий
полусон. Она вызывает в душе неясные мечтания, предрасполагает к жалости,
первой уступке гордыни, которую умоляют о милости. Она обладает также
даром разворачивать перед уснувшими взорами восхитительные образы, и мне
говорила одна дама - называть ее не стану, - что неизвестный поклонник,
дающий серенаду, всегда представляется, пока звучит музыка, самым любезным
и очаровательным из мужчин.
- Говорите уж все, нескромный рассказчик! - прервала Беппа аббата. -
Добавьте, что дама эта советовала всем, дающим серенады, никогда не
показываться на глаза своему предмету.
- С Орио вышло совсем не так, - продолжал аббат. - Прекрасная Арджирия,
наоборот, посоветовала ему показаться; она уронила букет цветов с балкона
на озаренные луной мраморные плиты тротуара. Не удивляйтесь столь быстрой
уступке. Вот как это случилось.
Начнем с того, что прекрасная Арджирия была небогата. В не слишком
крупном состоянии ее брата расходы по экипировке для участия в войне
произвели существенную брешь. Когда он погиб у острова Курцолари, на его
галере находилась довольно значительная часть захваченной им у турок
военной добычи, дарованная адмиралом и потому вполнезаконноему
принадлежавшая. Благородный юноша радовался возможности сделатьэто
богатство приданым своей сестры, но оно попало в руки пиратов вместе с
галерой и всем лично ему принадлежавшим. Поэтому не было у прекрасной
Арджирии иного приданого, кроме ее юности и ее прелестных грустных глаз.
Синьора Меммо, тетка Арджирии, нежно любила племянницу, но в наследство
она могла оставить ей только большой, несколько обветшалый дворец да
привязанность старых слуг, из одной лишь преданности остававшихся при ней
за самое скромное вознаграждение. Поэтому синьора Меммо, как и все тетки,
пламенно желала, чтобы появился знатный и богатый жених. Зная, что ни с
чем не сравнимая красота ее племянницы зажжет страсть не в одном сердце,
она не одобряла ее стремления замыкаться в одиночестве и постоянно прятать
"солнце своих очей" за темными занавесками балкона.
При первой серенаде Арджирия разрыдалась.
- Был бы в живых мой благородный брат, - сказала она, - никто не
осмелился бы ухаживать за мной под моими окнами, не получив от моей семьи
разрешения завести со мной знакомство. Не так поступают в отношении всеми
уважаемого дома.
Синьора Антония, однако, нашла эту суровость чрезмерной и, заявив, что
ей-то лучше знать, что можно, а чего нельзя, отказалась принудить
музыкантов к молчанию. А музыка была отличная, инструменты превосходного
качества, исполнители же подобраны из числа самых лучших, какие только
имелись в Венеции. Почтенная дама сделала из этого заключение, что
поклонник должно быть богат, знатен и щедр. Если бы в этом оркестре
оказалось на две теорбы и три виолы меньше, она проявила бы большую
строгость. Но серенада была безукоризненна, и ее стали слушать.
В последующие дни радость и надежда синьоры Антонии еще усилились.
Арджирия сперва только терпела все это, но под конец музыка стала
нравиться ей сама по себе. Случалось, что утром, причесывая перед зеркалом
свои темно-каштановые волосы, она, не отдавая себе в этом отчета, напевала
любовные стансы, под которые сладко заснула накануне вечером.
Составить программу серенады - это целая наука. Каждый вечер вздыхатель
должен найти какой-нибудь новый оттенок для выражения своей любовной муки.
После il timido sospiro [робкого вздоха (итал.)] обязательно следует lo
strale funesto [роковая стрела (итал.)]. I fieri tormenti [жестокие муки
(итал.)] идут за ними, a l'anima disperata [отчаявшаяся душа (итал.)]
неизбежно вызывает на следующий день sorte amara [горькую судьбину
(итал.)]. На пятую ночь можно рискнуть обратиться к предмету любви на ты и
назвать его idol mio [мой идол (итал.)]. На шестую - полагается уже
негодовать на возлюбленную и обзывать ее crudele [жестокой (итал.)] и
ingrata [неблагодарной (итал.)]. И только уж очень неловкий неудачник не
дерзнет на седьмую ночь высказать слово dolce speranza [сладостной надежды
(итал.)]. Наконец восьмая ночь приводит к заключительному взрыву -
настоятельной мольбе, в которой красавице предлагается выбор: счастье
вздыхателя или его смерть. Таким образом, поклонник либо добивается
свидания, либо расплачивается с музыкантами и отпускает их на все четыре
стороны. Подошла и для Арджирии восьмая серенада; в третьем куплете
романса певец от имени влюбленного просил подать хоть какой-нибудь знак
милости, залог надежды, хоть слово или жест, которые позволили бы кавалеру
расхрабриться и предстать перед возлюбленной. В тот миг, когда гордая
Арджирия удалилась с балкона, где, скрытая за занавеской, она слушала
певца, синьора Антония ловко сорвала букет, приколотый на груди у девушки,
и бросила его прямо на гитариста, произнеся своим старческим голосом,
который никак не мог скомпрометировать девушку:
- С согласия тетки.
Девичье любопытство победило стыдливую досаду на тетку, и Арджирия
поспешно возвратилась на балкон и, перегнувшись через мраморные перила,
незаметно приподняла занавеску - лишь настолько, чтобы видеть кавалера,
поднявшего букет. Певец, профессиональный музыкант, хорошо знал обычаи и
не позволил себе дотронуться до него. Он лишь вполголоса произнес:
"Синьор!" и, сняв свою шапочку, скромно отступил на два шага, пока синьор
поднимал брошенный с балкона залог. Увидев вырисовывающуюся в ярком лунном
свете высокую фигуру, чуть-чуть согбенную, но все еще изящную и подлинно
патрицианскую, Арджирия ощутила, как на лбу ее выступили капли холодного
пота. Туман застлал ей глаза, колени подкосились, она едва успела убежать
с балкона и броситься на кровать, где ее охватила сильнейшая дрожь. Она
впала в полуобморочное состояние. Тетка не очень испугаласьэтого
припадка, она подошла к Арджирии и принялась ласково подсмеиваться над ее
чрезмерной девичьей робостью.
- Не смейтесь, тетя, - приглушенным голосом произнесла Арджирия. - Вы
сами не знаете, что наделали! Я почти уверена, что узнала Орио Соранцо,
этого последнего из людей, убийцу моего брата!
- Он бы не решился на такую дерзость! - вскричала синьора Меммо, тоже
дрожа всем телом. - Пойди за букетом! - крикнула она своей любимой
прислужнице, которая находилась тут же. - Скажи, что его уронили случайно.
Что это ты... или паж... швырнул его вниз просто из шалости... что я этим
очень разгневана... Иди, Паскалина... скорей...
Паскалина побежала вниз, но тщетно. Музыканты, поклонник, букет - все
исчезло, и только отбрасываемая луной неясная тень колоннад то появлялась
на мостовой, то исчезала по прихоти бегущих по небу облаков.
Паскалина оставила, дверь открытой. Она сделала всего несколько шагов,
до набережной канала, и увидела, как гондолы с музыкантами исчезают за
поворотом. Она возвратилась и старательно закрыла за собой дверь, но было
уже поздно. Какой-то человек, спрятавшийся за колоннами портала, уловил
момент. Легко взбежав по лестнице палаццо Меммо и идя напрямик, на неясный
свет, струившийся из полуоткрытой двери, он дерзновенно проник в комнату
Арджирии. Когда туда вошла и Паскалина, она застала свою юную госпожу в
обмороке на руках у тетки, а на коленях перед ней - поклонника, дававшего
серенаду.
Я думаю, вы согласитесь с тем, что момент был крайне не подходящий для
обморока, и вместе со мной придете к заключению, что прекрасная Арджирия
совершила большую ошибку, слушая эти восемь серенад. Гнев ее сменился
ужасом, и Орио безошибочно разобрался в этом, хотя делал вид, что
обманывается.
- Синьора, - произнес он, простираясь у ног Арджирии и протягивая букет
синьоре Меммо до того, как она успела опомниться и заговорить первая, - я
вижу, что ваша милость лишь по ошибке удостоили меня этой великой чести. Я
на нее не надеялся, а музыкант, обратившийся к вам со столь дерзновенным
стихом, сделал это без моего разрешения. Моя любовь не может быть
настолько смелой, и я пришел сюда молить не о благосклонности, а о
жалости. Пред вами человек, слишком униженный, чтобы позволить себе у
вашего порога что-либо, кроме жалоб и стонов. Я хотел бы только одного -
чтобы вы знали о моем страдании, чтобы вы были твердо уверены в том, что я
не только не хочу оскорбить ваше горе, а напротив - ощущаю его еще глубже,
чем вы сами. Видите, насколько я покорен и почтителен: я возвращаю вам
драгоценный залог, я готов был бы заплатить за него всей своей кровью, но
похищать его не хочу.
Эти лицемерные речи глубоко растрогали добрую госпожу Меммо. Она была
кроткая женщина, с сердцем слишком доверчивым, чтобы усомнитьсяв
искренности столь смиренных оправданий.
- Синьор Соранцо, - ответила она. - Я, может быть, могла бы обратиться
к вам с весьма серьезными упреками, если бы сегодня не увидела в третий
раз, как глубоко и чистосердечно ваше раскаяние. Я поэтому не стану
обвинять вас даже про себя и обещаю вам хранить требуемое приличиями
молчание; теперь оно будет стоить мне меньших усилий, чем раньше.
Благодарю вас за то, что вы принесли букет обратно, - добавила она,
передавая цветы племяннице. - И если я умоляю вас не появляться больше ни
здесь, ни даже около моего дома, то лишь ради нашей доброй славы, а не
из-за какой-либо личной враждебности.
Несмотря на свое беспамятство, Арджирия все отлично слышала. Она с
большим трудом заставила себя набраться мужества и тоже заговорить. Подняв
свое прекрасное бледное лицо, прижавшееся к груди тетки, она обратилась к
ней:
- Дайте также понять мессеру Соранцо, дорогая тетя, что он не должен ни
заговаривать с нами, ни даже кланяться нам, где бы мы ни встретились. Если
его уважение и его горе искренни, то он сам не пожелает, чтобы перед нами
возникали черты, так живо напоминающие нам о постигшем нас несчастье.
- Прежде чем покориться этому смертному приговору, - сказал Орио, - я
прошу лишь об одной милости: пусть выслушают мою самозащиту, а затем уже
судят о моем поведении. Я понимаю, что здесь не место и сейчас не время
начинать это объяснение. Но я не встану с колен, пока синьора Меммо не
даст мне разрешения явиться к ней в ее гостиную в указанный ею час, завтра
или в другой день, чтобы снова на коленях, как сейчас, я мог попросить
прощения за пролитые по моей вине слезы, но также и чтобы, стоя во весь
рост и положив руку на грудь, как подобает мужчине, я мог оправдаться во
всем, что есть несправедливого и преувеличенного в выдвинутых против меня
обвинениях.
- Эти объяснения были бы для нас крайне мучительны, - твердо произнесла
Арджирия, - а для вашей милости совершенно излишни. Честный и великодушный
ответ, который только что дала вам моя благородная тетушка, будет, я
полагаю, вполне достаточен для вашей щепетильности и должен удовлетворить
все ваши пожелания.
Орио настаивал на своем так умно и убедительно, что тетка уступила и
разрешила ему явиться назавтра днем.
- Вы не будете в претензии, синьор, - сказала Арджирия, отвергая ту
часть благодарности Орио, которая относилась к ней, - если я не стану
присутствовать при этой беседе. Все, что я могу, - это никогда больше не
произносить вашего имени, но увидеть ваше лицо еще хоть раз выше моих сил.
Орио удалился, изображая глубокую печаль, но находя, что дело его
продвигается довольно успешно.
На следующий день между ним и синьорой Меммо состоялось длительное
объяснение. Благородная дама приняла его в подчеркнуто траурном туалете,
ибо она уже месяц как перестала носить черную вуаль, но сегодня снова
облачилась в нее, дабы дать понять Орио, что горе ее ничто не может
уменьшить. Орио проявил необходимую ловкость. Он сам обвинил себя больше,
чем кто-либо другой осмеливался его обвинять. Он заявил, что все сделал,
чтобы смыть пятно, наложенное пагубной непредусмотрительностью на всю его
жизнь. Но тщетно восстановили его честь и адмирал, и вся армия, и даже вся
республика: для него самого утешения нет. Он сказал, что ужасную гибель
своей жены он рассматривает как справедливую небесную кару и что после
этого горестного для него события он не имел ни минуты покоя. Наконец он
самыми яркими красками описал, как живо ощущает он свое бесчестье, как
осудил себя на добровольное одиночество, в котором угасала его отчаявшаяся
во всем душа, как глубоко его отвращение к жизни, как тверда его решимость
не бороться больше с болезнью и отчаянием и покорно принять смерть. От
этих его речей добрая Антония разрыдалась и, протянув ему руку, сказала:
- Будем же плакать вместе, благородный синьор, и пусть слезы мои будут
для вас не укором, а знаком доверия и сочувствия.
Орио немало потрудился, стараясь говорить красноречиво и трагично.
Нервы его были до крайности напряжены. Однако он сделал еще одно усилие и
выдавил из себя слезы.
Правда, кое о чем он говорил по-настоящему сильно и красиво. Когда он
описывал некоторые свои страдания, ему даже принесло облегчение то, что он
мог под благовидным предлогом излить жалобы, которые ему с каждым днем
было все труднее и труднее сдерживать. Тут он оказалсянастолько
убедителен, что даже сама Арджирия расстроилась и закрыла лицо своими
прекрасными руками. Ибо Арджирия тайком от Соранцо и от тетки спряталась
за портьеру, откуда ей все было видно и слышно. К этому ее побудило
какое-то неведомое дотоле непреоборимое чувство.
В течение еще целой недели Орио следовал за Арджирией словно ее тень. В
церкви, на прогулке, на балу она находила его подле себя. Как только она
обращала на него внимание, он робко и покорно скрывался, но как только она
делала вид, что не замечает его, появлялся снова. Ибо - на о это признать
- прекрасной Арджирии скоро захотелось, чтобы он не был уж так послушен, и
она старалась не смотреть на него, чтобы не обращать его в бегство.
Как могла бы она возмущаться этим его поведением? У Орио всегда был
такой непринужденный вид в присутствии людей, которые могли обратить
внимание на их частые встречи! Онпроявлялтакуювосхитительную
скромность, чтобы не скомпрометировать ее, и так усиленно старался
показать свою покорность! Когда ей случалось уловить его взгляд, в нем
была такая горькая мука и такая неукротимая страсть! Вскоре Арджирия
оказалась в глубине души уже побежденной. Ни одна другая девушка не
противилась бы так долго тому магическому очарованию, которое свойственно
было этому человеку, когда вся мощь его колдовской воли сосредоточивалась
на чем-нибудь одном.
Синьора Меммо относилась к этой страсти сперва с беспокойством, а затем
с надеждой и наконец даже с радостью. Не в силах будучи сдерживаться, она
без ведома племянницы назначила Соранцо второе свидание и предложила ему
разъяснить его намерения или же прекратить это безмолвное преследование.
Орио заговорил о браке, уверяя, что это цель его стремлений, но он
надеется и на взаимную любовь и потому молит синьору Антонию замолвить за
него словечко. Однако Арджирия так ревниво хранила тайну своих дум, что
тетка не осмелилась обнадежить Орио. Она, впрочем, согласилась, чтобы
адмирал предпринял кое-какие шаги, и это не замедлило произойти.
Когда племянник открылся ему в своем новом увлечении, Морозини одобрил
его намерения, поддержал его стремление найти в любви столь благородной
девицы небесный бальзам от всех горестей и явился к синьоре Меммо, с
которой у него и произошло решительное объяснение.
Видя, как твердо верит этот прославленный и высокопочтенный муж в
душевное благородство своего названого сына и как он хочет, чтобы союз
Орио с семьей Эдзелино покончил со всяческим недоброжелательством и
враждебностью, она еле скрывала свою радость. Никогда не могла она
рассчитывать на такую выгодную партию для Арджирии. Узнав о предложениях,
сделанных адмиралом, Арджирия сперва пришла в ужас - главным образом от
смятения и радости, которые она против воли своей ощутила. Она высказала
все возражения, подсказанные ей любовью к брату,отказаласьдать
немедленно ответ, но согласилась принимать ухаживания Орио.
Поначалу Арджирия была с Орио холодна и сурова. Казалось, она выносит
его присутствие лишь из внимания к тетке. Однако она не смогла подавить в
себе глубокое сочувствие к его страданиям и душевной боли. Слыша, как этот
сильный человек не перестает жаловаться на удары судьбы, видя, как душа
его, если можно так выразиться, изнемогает под тяжестью своих собственных
прегрешений, сестра Эдзелино ощущала, какеевеликодушноесердце
смягчается, а ненависть с каждым днем ослабевает. Если бы Орио попытался
обольстить ее и проявил смелость, она осталась быравнодушнойи
неумолимой. Но перед лицом его слабости и самоуничижения она понемногу
разоружилась. Вскоре привычка сострадать его горестям превратилась в
великодушную потребность утешать, и она даже не заметила, как жалость
привела ее к любви. Все же она старалась убедить себя, что преступно и
постыдно было бы полюбить человека, которого она обвиняла в гибели своего
брата, и что она должна все сделать, чтобы раздавить зарождавшееся в ней
чувство. Но, слабая именно величием своей души, она позволила милосердию
отвратить ее от того, что считала своим долгом. Видя, что Орио с каждым
днем все более удручен содеянным им злом и все пламенней раскаивается, она
уже не имела мужества проявлять к нему враждебность, и под конец в мыслях
ее горестная судьба погибшего брата стала как-то связываться с горестной
судьбой этого человека, обреченного на вечные угрызения совести. Затем она
убедила себя, что не ощущает к Орио ничего, кроме жалости, которую должно
испытывать ко всем страдальцам, и что он утратит все ее сочувствие, как
только перестанет страдать. Впрочем, в этом она, может быть, и не
ошибалась. Арджирия почти ни в чем не поступала как все прочие женщины, -
в чувство, к которому другие примешивали бы тщеславие или желание, она
вкладывала одну лишь преданность. Даже Джованна Морозини, несмотря на
благородство и чистоту своей души, не избегла общей участи и кое в чем
приносила жертвы мирским божествам. Она ведь сама призналась Эдзелино, что
репутация Орио отчасти помогла ему произвести на нее столь сильное
впечатление, а почти все остальное довершили его сила и красота. Дошло до
того, что, даже сознавая все зло, которое это может ей же причинить, она
предпочла человеку заведомо хорошему человека, которого нашла обаятельным.
Арджирией владели совершенно противоположные чувства. Если быОрио
предстал перед нею, как перед Джованной, юным, красивым храбрецом и
распутником, гордо щеголяющим как пороками своими, так и победами, она не
подарила бы ему ни единого взгляда, ни единого помысла. А сейчас в Орио ей
нравилось как раз то, из-за чего восторженное отношение других женщин к
нему несколько поостыло. Красота его блекла по мере того, как характер
становился угрюмее. Но именно скорбная печать, наложенная на него временем
и страданием, придавала ему в глазах ее особое очарование, хотя сама она и
не подозревала об этом. С тех пор как с чела Орио сошел блеск гордыни и
цветы здоровья и радости увяли на его щеках, лицо его приняло более
задумчивое выражение, оно стало менее горделивым и более нежным. Так что
те перемены в нем, которые, может быть, предохранили бы Джованну от
роковой, сгубившей ее страсти, как раз и ввергли в эту страсть Арджирию.
Вскоре Орио наполнил всю ее жизнь, и со свойственным ей мужеством она
решила всю себя посвятить его утешению, хотя бы свет и предал ее анафеме
за совершенное ею своего рода клятвопреступление.
Что касается Орио, то, уверенный теперь в своей победе, он не стремился
к быстрому завершению успеха; ему хотелось понемногу наслаждаться своими
преимуществами с утонченностью пресыщенного человека, старающегося бережно
относиться к новым радостям, - для него ведь осталось очень мало
неизведанного. Спервоначала ему приходилосьвыдерживатьнапряженную
борьбу, а поэтому - держать воображение во всеоружии и изощрять ум. Таким
образом, днем о был занят, и ночью ему удавалось заснуть. Радуясь этому
счастливому результату, онсообщилонемдокторуБарболамос
благодарностью за прежние советы и с просьбой о дальнейших.
Барболамо не сразу решился посоветовать ему довести дело до женитьбы.
По его мнению, было нечто глубоко печальное и омерзительно уродливое в
этой математически рассчитанной любви человека с одряхлевшим сердцем и
разжиженной кровью к прелестной, простодушной и щедрой на чувство девушке,
которая в обмен на корыстную нежность и заранее обдуманные порывы готова
была расточить ему все богатства сильной и искренней страсти.
"Это ведь соитие жизни со смертью, света небесного с Эребом, - думал
честный врач. - А между тем она любит его, верит в него, она стала бы
страдать, если бы он перестал теперь добиваться ее. К тому же она надеется
изменить его к лучшему, и, возможно, это ей удастся. Наконец, его
состояние, которое растрачивается на увеселение беспутных собутыльников и
низменных тварей, вернет прежний блеск знаменитому, но разоренному дому и
обеспечит будущее этой прелестной, но бедной девушки. Все женщины более
или менее тщеславны, - добавлял про себя Барболамо. - Когда синьора
Соранцо заметит, что супруг ее немногого стоит, роскошь уже успеет создать
ей потребности и наслаждения, которые ее и утешат. Да и, в конце-то
концов, раз дело дошло до этого и обе семьи желают брака, по какому праву
стал бы я ему препятствовать?"
Так рассуждал врач. И, однако, в глубине души он все же был смущен, и
этот брак, причиной которого он неведомо для всех являлся, стал для него
источником тайных мучительных сомнений, в которых он не умел до конца
отдать себе отчет и от которых не способен был избавиться. Барболамо был
постоянным врачом семьи Меммо; Арджирию он знал с детских лет. Она
смотрела на него как на нечестивца, ибо он был настроен несколько
скептически и надо всем готов был посмеиваться. Поэтому она всегда
проявляла к нему известную холодность, словно с детства предчувствовала,
что он будет иметь пагубное влияние на ее судьбу.
Доктор знал ее поэтому не слишком хорошо. Недоумевая, что и думать об
этой натуре, на первый взгляд несколько холодной идаженемного
высокомерной, он в глубине своей прямой и честной души считал все же, что
в выборе между нею и Соранцо не может быть никаких колебаний и заботиться
надо прежде всего о слабейшем. Ему хотелось бы поговорить с Арджирией, но
он не решался на это и успокаивал себя тем, что характер у нее достаточно
твердый и решительный и в этом случае она вполне способна сама собой
руководить.
Не зная, на чем остановиться, но не в состоянии будучи преодолеть
тайного отвращения и недоверия, которые внушал ему Соранцо, он избрал
средний путь: посоветовал Орио не проявлять излишней торопливости и не
спешить с женитьбой.
В этом деле у Соранцо и не было никакой иной воли, кроме той, что
внушал ему врач. Он слушал его с бездумной, ребяческой доверчивостью
верующего, который требует от священника чудес. Как Джованна была для него
лишь средством достичь успеха и благосостояния, так и в Арджирии он видел
лишь средство обрести вновь здоровье. Но в этом втором случае он испытывал
нечто вроде привязанности более искренней, чем в первом. Можно даже
сказать, что, принимая во внимание и характер его и положение, у него было
к Арджирии подлинное чувство. Любовь ведь самое гибкое из человеческих
чувств. Она принимает любые формы, ее воздействие так разнообразно, как
только можно вообразить, в зависимости от почвы, накоторойона
произросла; оттенков ее не перечислить, а следствия так же многоразличны,
как и причины. Иногда случается, что душа благородная и чистая не способна
возвыситься до страстного чувства, и напротив - душа извращенная пламенно
проникается страстью и ненасытно стремится к обладанию существом лучшим,
чем она, даже не сознавая его превосходства. Орио как бы подпал под
таинственные влияния божественного покровительства, которым одарено бывает
существо ангельской природы. Воздух, который Арджирия очищала одним своим
дыханием, был для Орио некой новой стихией, где он, как ему казалось,
обретал спокойствие и надежду. Кроме того, уединенная жизнь в упоении
неизведанным чувством заменила ему распутство, еще более гибельное для
души, чем для плоти. Она заняла его бесчисленными нежными заботами,
даровала ему разнообразные невинные наслаждения, которыми этот распутник
упивался, как охотник ключевойводойилисочнымплодом,после
утомительного дня, проведенного в непрерывном возбуждении. Ему нравилось,
что желания его обостряются от томительного ожидания: чтобы еще сильнее
разжечь их, он отстранился от Наам и все мысли, осаждавшие его ночью,
сосредоточил на одном предмете. Он возбуждал свой мозг лишениями, к
которым чистая любовь понуждает совестливых людей, хотя на лишения эти он
пошел из сознательного расчета, ради личной выгоды. Привыкший к легким
победам, смелый до наглости с податливыми женщинами, хитрый льстец и
бесстыдный лжец с робкими, он никогда не упорствовал в охоте на тех, что
способны были к длительному сопротивлению; он терпеть не мог их и делал
вид, что презирает. Поэтому оказалось, что сейчас он впервые по-настоящему
ухаживает за женщиной. Он принудил себя уважать ее, и это стало для него
особо утонченным наслаждением; он целиком погрузился в него, найдя здесь
забвение своих грехов и нечто вроде магической безопасности, как будто
осенявшей Арджирию ореолом целомудрия, изгнал духов тьмы иодолел
зловредные влияния.
Арджирия, испуганная своей любовью, не смела даже самой себе признаться
в том, что побеждена, и воображала, что пока она прямо не скажет об этом
Соранцо, для нее еще возможно будет отступление.
Как-то вечером они сидели вместе с одном конце большой галереи палаццо
Меммо; эта галерея, как все галереи венецианских дворцов, проходила через
все здание, и в обоих концах ее прорезано было по три больших окна. Начало
уже смеркаться, и галерея освещалась лишь серебряной лампадкой, стоящей у
ног статуи мадонны. Синьора Меммо удалилась в свою комнату, выходившую на
галерею, чтобы жених с невестой могли свободно побеседовать. Не переставая
говорить Арджирии о своей любви, Орио подсел поближе и под конец стал
перед ней на колени. Она попыталась заставить его подняться, но он,
схватив ее руки, стал пламенно целовать их и при этом в безмолвном упоении
не спускал с нее глаз. Арджирия уже испытала на себе власть его взгляда.
Боясь слишком поддаться смятению, которое вызывал в ней этот взгляд, она
отвела глаза в сторону и стала смотреть в глубь галереи. Орио не раз
видел, как женщины поступают таким образом, и, улыбаясь, ждал, пока
невеста снова не переведет на него своего взора. Но ждал тщетно. Глаза
Арджирии были все время обращены в одну сторону, но теперь уже не так,
словно она хотела не встречаться глазами со своим поклонником,а
по-другому - как будто она внимательно вглядывалась в нечто вызвавшее в
ней изумление. Она была настолько поглощена созерцанием, что Соранцо
встревожился.
- Арджирия, - сказал он, - посмотрите на меня.
Арджирия не ответила. Лицо ее приняло какое-тонеобъяснимоеи
действительно пугающее выражение.
- Арджирия! - взволнованным голосом повторил Соранцо. - Арджирия,
любовь моя!
Услышав эти слова, она внезапно вскочила с места и с ужасом отступила
от него, не меняя однако, на правления своего взгляда.
- Да что там такое?! - раздраженно вскричал Орио, тоже вставая.
Он живо обернулся, чтобы посмотреть, что же привлекло столь напряженное
внимание Арджирии. И оказался лицом к лицу с Эдзелино. В свою очередь, он
смертельно побледнел, и на мгновение его охватил трепет. В первый момент
ему почудился один из тех призраков, что так часто жаловали его своим
зловещим посещением. Но звук шагов Эдзелино и блеск его глаз доказали ему,
что на этот раз он имеет дело не с бесплотной тенью. Опасность оказалась
не только более реальной, но и куда более серьезной. Но если при виде
призрака Соранцо мог упасть без чувств, то реальности он решил бросить
вызов и потому с самым дружеским и предупредительным видом шагнул
навстречу Эдзелино.
- Друг мой! - вскричал он. - Это вы? Вы, которого мы, казалось,
потеряли навеки!
И он протянул к нему руки, словно желая обнять.
Арджирия, как громом пораженная, упала к ногам брата. Эдзелино поднял
ее и прижал к своей груди. Но перед распростертыми объятиями Орио он с
отвращением отпрянул и правой рукой указал ему на дверь. Орио сделал вид,
что не понял.
- Ступайте вон! - произнес Эдзелино дрожащим от возмущения голосом,
уставив на него грозный взгляд.
- Уйти мне? А почему?
- Вы сами знаете. Уходите, да поскорее!
- А если я не хочу? - продолжал Орио, вновь обретя привычную дерзость.
- Так я сумею заставить вас! - вскричал Эдзелино с горьким смехом.
- Каким же образом?
- Разоблачив вас.
- Разоблачают лишь тех, кто скрывается. А что мне скрывать, синьор
Эдзелино?
- Не испытывайте моего терпения. Я согласен не то, чтобы простить вас,
но отпустить. Уходите и помните, что я вам запрещаю даже пытаться видеть
мою сестру. Иначе - горе вам!
- Синьор, если бы такие речи вел не брат Арджирии, а любой другой
человек, он бы уже искупил их своей кровью. Вам я ничего не скажу, кроме
того, что ни от кого не стану выслушивать приказаний и презираю угрозы. Я
уйду отсюда не из-за вас, ибо вы здесь не хозяин, а из-за вашей уважаемой
тетушки: я не хочу нарушать ее покой громкой ссорой. Что до вашей сестры,
то я никогда не откажусь от нее, ибо мы любим друг друга и я считаю себя
достойным получить от нее счастье и способным сделать ее счастливой.
- Вы осмелитесь когда угодно и где угодно повторить то, что вы сейчас
заявили?
- Да, при всех обстоятельствах.
- Тогда приходите сюда завтра со своим дядей, Франческо Морозини, и мы
посмотрим, как вы ответите на обвинения, которые я вам предъявлю.
Свидетелями будут только моя тетка и сестра.
Орио шагнул по направлению к Арджирии.
- До завтра! - молвила она дрожащим голосом.
Орио закусил губы и неторопливо вышел,повторивсгорделивым
спокойствием:
- До завтра!
- Иисусе! Господи милостивый! - вскричала синьора Меммо на пороге своей
комнаты. - Я ведь услышала голос, которого, думалось мне, никогда больше
не услышу! Господи! Господи! Да кого же я вижу? Племянник!.. Сынок мой!
Помолиться о тебе надо? Душеньку твою мы прогневили?
Добрая синьора зашаталась, оперлась о стену, и ее в полуобморочном
состоянии удержала рука Эдзелино.
- Нет, я не призрак вашего племянника. Тетушка и ты, милая сестра моя,
да признайте же меня: я ваш Эдзелино. Но господи боже мой! Прежде всего
ответьте мне, я даже не знаю, радоваться ли мне нашей встрече или
проклинать этот день. Человек, которого я прогнал, неужто он супруг
Арджирии?
- Нет, нет! - прозвучал громкий и ясный голос Арджирии. - И не стал бы
он никогда моим мужем! Какая-то пагубная пелена застлала мне глаза, но...
- Но ведь он, наверное, жених твой? - произнес Эдзелино, весь трепеща с
головы до ног.
- Нет, нет, он мне никто! Я ничего не обещала, ни на что не
согласилась!..
- Но этот гнусный подлец осмелился сказать мне, что вы с ним любите
друг друга!..
- Он уверил меня в своей невиновности, и я... я считала, что он говорит
от чистого сердца. Но ты со мной теперь, брат, я полюблю только с твоего
согласия, я буду любить только тебя!
И Арджирия, прижавшись лицом к груди брата, спрятала слезы радости и
горя.
Предоставим же этой семье, и счастливой и в то же время расстроенной,
предаваться взаимным излияниям и рассказывать друг другу все,что
случилось и с одним и с другими после столь жестокой разлуки.
Проявив в разговоре с Эдзелино мужество отчаяния, Орио устремился к
себе домой с уверенностью и поспешностью человека, который рассчитывает
обрести спасение в одиночестве. Вся сила его ушла в мускулы, и, ощущая
свой собственный быстрый шаг, он вообразил, что ему, как прежде, поможет
один из тех адских приливов вдохновения, которые находили на него в
трудном положении. Но, очутившись в своей комнате, наедине с собой, он
убедился, что в голове его пустота, в душе полный разлад, а положение, в
котором он оказался, отчаянное. Он понял это и в невыразимой тоске
принялся ломать руки, восклицая:
- Я погиб!
- Что случилось? - спросила Наам, выходя из угла комнаты, где она
постоянно находилась и куда словно вросла, как растение.
Орио не имел обыкновения открываться перед Наам, когда у него не было
необходимости использовать ее преданность. А что она могла сделать для
него в этот миг? Ничего, разумеется. Но Орио был сейчас в таком ужасе, что
невольно искал помощи хотя бы в сочувствии другого человека.
- Эдзелино жив! - вскричал он. - И намеревается на меня донести!
- Вызови его на поединок и постарайся убить, - сказала Наам.
- Невозможно! Он согласится на поединок лишь после того, как расскажет
обо мне все.
- Пойди помирись с ним, предложи ему все свои сокровища. Заклинай его
именем бога всемогущего!
- Никогда! Да он и сам отвергнет такое предложение.
- Переложи всю вину на других!
- На кого? На Гусейна, на албанца, на моих офицеров? Меня спросят, где
они, и мне никто не поверит, если я скажу, что пожар...
- Ну что ж, тогда стань на колени перед всем своим народом и скажи: "Я
виновен в великом преступлении и заслуживаю великой кары. Но я совершил и
много доблестных деяний и хорошо послужил моей родине. Пусть меня судят".
Палач не осмелится поднять на тебя руку, ты будешь сослан, а через год ты
вновь понадобишься и получишь возможность совершить славный подвиг. Ты
одержишь победу, и благодарная родина простит тебя и высоко вознесет.
- Наам, ты просто безумна, - с тоской произнес Орио. - Ничего ты не
понимаешь в людях и нравах нашей страны. Не можешь ты дать мне хороший
совет.
- Но я могу выполнить то, что ты задумаешь. Скажи, что мне сделать.
- Если бы у меня была какая-нибудь мысль, разве я оставался бы здесь
хоть на один миг?
- Нам остается бегство, - сказала Наам. - Уедем.
- Это лишь на самый крайний случай, - сказал Орио, - ведь бегство
означает признание. Послушай, Наам, надо найти человека, хорошо владеющего
клинком, наемного убийцу, человека ловкого и верного. Может быть, ты
знаешь здесь, в Венеции, какого-нибудь ренегата, перебежчика из мусульман,
который никогда обо мне не слышал и который из одного лишь доброго
отношения к тебе за большую сумму денег...
- Ты, значит, опять хочешь пойти на убийство?
- Молчи! Говори тише. Не произноси здесь таких слов даже на своем
языке.
- Должны же мы договориться. Ты хочешь, чтобы он умер и чтобы я приняла
на себя всю ответственность, испытала всю опасность такого дела?
- Нет, я этого не хочу, Наам! - вскричал Соранцо, сжимая ее в своих
объятиях, ибо мрачный вид Наам испугал его, напомнив, что сейчас не время
ему утратить ее преданность.
- То, чего ты желаешь, будет сделано, - сказала Наам, идя к выходу.
- Стой, да нет же, это будет хуже всего! - сказал Орио, останавливая
ее. - Его сестра и тетка обвинят меня, и похоже будет на то, что я
испугался правды о себе. Да и не хочу я, чтобы ты подвергалась опасности.
Уходи, Наам, оставь меня, спасай свою голову от того, что угрожает моей.
Сейчас еще есть время, беги!
- Я тебя никогда не оставлю, ты это отлично знаешь, - невозмутимо
ответила Наам.
- Что? Ты пойдешь со мной даже на смерть? Подумай, тебя тоже, возможно,
обвинят в соучастии.
- Не все ли мне равно? - сказала Наам. - Разве я боюсь смерти?
- Но устоишь ли ты на пытке, Наам? - вскричал Соранцо, внезапно
обеспокоенный этой новой мыслью.
- Ты опасаешься, что я не выдержу мук и выдам тебя? - холодно и сурово
спросила Наам.
- О, никогда! - вскричал он с наигранным пылом. - Ты единственное
существо, которое меня поняло, которое меня полюбило и пошло бы ради меня
на тысячу смертей!
- Ты говоришь, что единственный выход - это удар кинжала? - произнесла
Наам, понизив голос.
Орио не ответил. Он не знал, на что решиться. Этот выход и соблазнял
его и страшил. Он стал перебирать в уме всевозможные планы, один
невыполнимее другого, пока наконец голова у него не пошла кругом и он не
впал в полнейшее отупение. Наам встряхивала его, не в силах будучи вырвать
у него хоть слово. Она чувствовала, как руки у него закоченели, и
подумала, что он умирает. У нее мелькнула даже мысль, что в миг смятения
он, может быть, проглотил яд и позабыл об этом. И она вызвала врача.
Барболамо нашел, что он в очень тяжелом состоянии, и вырвал его из
оцепенения возбуждающими средствами, вызвавшими жестокую реакцию. У Орио
начались сильнейшие судороги. Тогда доктор вспомнил, что его пациент давно
уже не прибегал к наркотикам, и подумал, что эти лекарства, которыми Орио
в свое время злоупотреблял в такой мере, что они перестали оказывать
действие, сейчас, может быть, снова помогут. Поэтому он решился дать
больному очень сильную дозу опиума, от которой тот сейчас же успокоится и
погрузится в глубокий сон. Убедившись, что больному лучше, врач удалился,
так как было уже очень поздно и ему надо было зайти к другим пациентам,
прежде чем возвращаться домой.
Наам в течение нескольких минут с беспокойством сидела у ложа своего
господина. Затем, убедившись, что он крепко спит, она почувствовала, что
вся тяжесть новой беды легла на нее одну. Ей, именно ей, надо найти выход.
Она в волнении ходила по комнате из угла в угол, вручая душу свою богу, а
жизнь воле судьбы, и решила пойти на все, что угодно, только бы не дать
погибнуть тому, кого любила. По временам она останавливалась и смотрела на
его бледное, изможденное лицо; в своей ужасающей неподвижности он казался
трупом, который только что побывал в руках палача, чтобы перейти в руки
тех, кто предаст его земле. А ведь Наам видела Орио прежде таким
стремительным, таким непреклонным в осуществлении своих ужасных замыслов!
Теперь же у него не хватило сил выстоять грозу. Ей он предоставлял заботу
о его спасении. Наам примирилась с неизбежным,сделалакое-какие
приготовления, тщательно заперла дверь, вышла, никем не замеченная, и
скрылась в лабиринте узких, темных улочек, гдепопадаютсявсякие
сомнительные личности и где два человека, встретившись ночью, вынуждены
прижиматься к стенам.
- Проклятие матери, что меня родила! - пробормотал Орио мрачным, глухим
голосом, проснувшись и корчась на своем ложе, чтобы стряхнуть сон,
сковывающий все его члены. - Неужто мне никогда уже не спать, как другим
людям? Либо меня донимают страшные видения и я обречен метаться во сне,
как буйно помешанный, либо я падаю, словно труп, и просыпаюсь в смертном
холоде и в истоме, похожей на агонию. Наам! Который час?
Ответа не последовало.
- Я один! - вскричал Орио. - Что же такое происходит?
Он сел на своей кровати, дрожащей рукой раздвинул занавески, увидел,
как едва забрезживший рассвет проникает в комнату, и окинул все кругом
отупелым взглядом, стараясь припомнить, что же произошло накануне. Затем
ужасная правда возникла в его памяти, сперва как зловещее сновидение, а
затем как гнетущая уверенность. Несколько мгновений Ориооставался
неподвижным; казалось, он был раздавлен, и ему даже не пришла в голову
мысль о том, чтобы отвратить угрожающий удар. Наконец он вскочил с кровати
и принялся метаться по комнате, как безумный. "Это невозможно, невозможно,
- повторял он про себя. - Не дошло же до этого, не настолько же поразил
меня рок!"
- Несчастный! - вскричал он, обращаясь к самому себе и падая в
изнеможении на стул. - Так-то ты бросаешь теперь вызов судьбе? Тебе под
ноги упал камень, а ты, вместо того чтобы принять это как предупреждение и
либо бежать, либо что-то делать, ложишься, засыпаешь и ждешь, пока все
здание рухнет! Либо ты в скотину превратился, либо враги наслали на тебя
порчу. Проклятый врач! - вскричал он снова, видя на столе пузырек с
опиумом, из которого врач заставил его проглотить часть снадобья - Ты,
значит, стакнулся с ними, чтобы лишить меня сил и привести к бездействию!
Ты тоже поплатишься у меня за это, подлец! Смотри, придет мой день! Мой
день! Увы! Да выберусь ли я из этой навалившейся на меня ночи? Что же
теперь делать? Ах, силы оставили меня в тот миг, когда я в них больше
всего нуждался! Не пришло мне на ум ничего, когда быстрое решение еще
могло меня спасти! Как только враг мой появился в галерее Меммо, надо было
сделать вид, будто я принял его за призрак, броситься на него, вонзить в
него кинжал... Этого человека, наверное, не так уж трудно убить; он
получил уже столько ран... А затем я разыграл бы безумие. Меня бы лечили,
как это уже было, даже жалели. Конечно, у меня появились бы угрызения
совести, я заказал бы молебствия о спасении его души, и все ограничилось
бы только тем, что я лишился бы благосклонности этой девочки... Но, может
быть, это еще можно сделать? Да, завтра, почему бы нет? Я пойду на это
свидание. Пойду, разыгрывая бешеную ярость, сам брошу ему вызов, обвиню в
какой-нибудь гнусности... Скажу Морозини, что он соблазнил... нет, что он
изнасиловал его племянницу, что я его выгнал с позором и что в отместку он
сплел эту сеть лжи... Я стану так поносить Эдзелино, так угрожать ему... И
еще вдобавок плюну в лицо... Тогда уж придется ему схватиться за шпагу...
Тут-то ему и конец: не успеет он вырвать ее из ножен, как моя шпага
вонзится ему в горло... А там я брошусь на пол, на губах у меня выступит
пена, я стану рвать на себе волосы, - словом, сойду с ума. Самое худшее,
что может со мной случиться, - это изгнание на четырнадцать лет. А всем
известно, чего стоят четырнадцать лет изгнания венецианского патриция.
Через год он понадобится, его вернут... Наам была права... Да, так я и
сделаю... Но что, если Эдзелино уже говорил с теткой и сестрой, если они
тоже станут моими обвинительницами? Ладно, пусть. А доказательства?.. Во
всяком случае, всегда останется возможность бегства. Если я не смогу
увезти все свое золото, отправлюсь к пиратам и организую морской разбой на
куда более широкую ногу. В несколько лет соберу огромное состояние и уеду
проживать его под вымышленным именем в Кордову или Севилью, - говорят,
жизнь там развеселая. Разве деньги не владыка мира?.. Правда же, доктор
хорошо поступил, усыпив меня. Сон меня возродил, вернул мне всю мою
энергию, все надежды!
Орио говорил сам с собой в приступе какой-то лихорадочной энергии.
Глаза его, устремленные в одну точку, сверкали, бледные губы дрожали, руки
скрючились на отощавших голых коленях. Увлеченный своими злостными планами
и гнусными речами, "самый красивыймужчинаВенеции"былсейчас
омерзителен.
Пока он размышлял вслух, маленькая дверь за портьерой открылась и в
комнату бесшумно вошла Наам.
- Это ты? Где ты пропадала? - спросил Орио, едва удостоив ее взглядом.
- Дай мне халат, я должен одеться и выйти!..
Но когда Наам подошла, чтобы подать ему халат, он внезапно встал и так
и застыл на месте от изумления и ужаса. Наам была бледнее занимавшегося
сейчас рассвета, губы ее приняли свинцовый оттенок, глаза остекленели,
словно у трупа.
- Почему у тебя на лице кровь? - спросил Орио, отшатнувшись от страха.
Он вообразил себе вдруг, что побесчеловечнымобычаямтайной
венецианской полиции Наам была схвачена ее служителями и подвергнута
пытке. Может быть, она рассказала... Орио смотрел на нее с ненавистью,
смешанной со страхом.
"Как мог я допустить такую неосторожность - оставить ее в живых?
Следовало устранить ее еще год назад!"
- Не спрашивай меня, что случилось, - произнесла Наам каким-то
безжизненным голосом, - тебе незачем это знать.
- Ля хочу знать! - вскричал в бешенстве Орио и принялся грубо трясти
ее.
- Хочешь знать? - повторила Наам с презрительным спокойствием. - Узнай
же на свой страх и риск. Я только что убила Эдзелино.
- Эдзелино убит! Наверняка убит! Наверняка мертв! - вскричал Орио, в
приступе безрассудной радости прижимая к своей груди Наам. Но тут он
разразился каким-то судорожным хохотом и вынужден был снова опуститься на
стул. - Это кровь Эдзелино? - спрашивал он, трогая влажные руки Наам. -
Это проклятая кровь вытекла наконец до последней капли? О, на этот раз он
не вывернется, правда? Ты не промахнулась, Наам? О нет, рука у тебя
твердая - кого ты ударишь, тот уж не встанет! Ты убила его, как пашу,
правда? Тем же ударом в сердце - снизу вверх? Скажи мне, скажи! Да говори
же!.. Рассказывай! Ах, не стоило ему возвращаться в Венецию... Недолго он
погулял в Венеции, недолго наслаждался местью!..
И Орио снова разразился своим ужасным хохотом.
- Я нанесла удар прямо в сердце, - мрачно произнесла Наам, - а потом
бросила в воду...
- Железо и вода! Хороша наша Венеция, хорошо встретиться с врагом на
безлюдной набережной! Но как ты нашла его в такой час? Что ты сделала,
чтобы с ним встретиться?
- Я взяла лютню и пошла играть под окном его сестры. Я играла так
упорно и долго, что брат проснулся и увидел меня в окно. Тогда я отошла на
несколько шагов, но продолжала играть, словно дразня его. Он узнал меня по
одежде, - это мне и нужно было. Он вышел из дому и приблизился ко мне с
угрозами. Я отошла подальше, все продолжая играть, а потомопять
остановилась. Он снова подошел, а я отошла. Тогда он повернулся и пошел
обратно, но я побежала за ним и все время играла. Тут он пришел в ярость
и, думая, наверное, что я все это делаю по твоему приказу, побежал мне
навстречу со шпагой в руке. Так я заставила его бежать за мной до того
места, где мостовая набережной кончается и переходит в ступеньки, которые
крутым изгибом ведут к причалу гондол. Там не было ни одной лодки, ни
одного человека, ни звука, ни огонька. Я крепко уцепилась за колонку,
которой заканчиваются перила, и, согнувшись, стала его дожидаться. Он
добежал до причала и, не видя меня, едва на меня не наткнулся, когда
перегнулся к воде посмотреть, не ускользнула ли я от его гнева на
какой-нибудь гондоле. В этот миг я одной рукой сорвала с него плащ, а
другой нанесла удар. Он пытался отбиваться, бороться... но поскользнулся
на влажных ступеньках и стал терять равновесие. Тогда я толкнула его, он
упал и пошел ко дну. Вот так все произошло.
Последние слова Наам произнесла приглушенным голосом и вздрогнула всем
телом.
- Ко дну? - с беспокойством молвил Соранцо. - Ты в этом уверена? Ты не
бросилась бежать?
- Я не убежала, - возразила, вновь оживляясь, Наам. - Я смотрела в
воду, пока она не стала гладкой, как зеркало. Тогда я сорвала между сырых
камней берега пучок водорослей, смыла и счистила со ступенек пятна крови.
Кругом никого не было, не раздавалось ни звука. Я спряталась за выступом
стены. Кто-то вышел из палаццо Меммо, я тихонько вышла из своего укрытия и
вернулась домой.
- Ты испугалась? Бежала?
- Я шла медленно, часто останавливалась и осматривалась кругом. Никто
меня не видел, никто за мной не шел. И даже по камням мостовой я ступала
бесшумно. Я нарочно петляла и от палаццо Меммо сюда шла больше часа. Ты
успокоился? Ты доволен?
- О Наам, о удивительная девушка! Да у тебя душа трижды закалена в
адском огне! - вскричал Орио. - Дай я обниму тебя, ты дважды спасла мне
жизнь!
Но он так и не обнял Наам: пламенный порыв его благодарности загасила
внезапная мысль...
- Наам, - произнес он после минутного молчания, в течение которого она
смотрела на него с мрачной тревогой, - ты совершила безумный поступок,
ненужное преступление.
- Почему? - спросила Наам, продолжая мрачнеть.
- Повторяю тебе, что ты взялась совершить поступок, за все последствия
которого отвечать буду я! Эдзелино найдут убитым и обязательно обвинят
меня. Убийство это будет признанием всего, что он мне приписывает и что
уже рассказал тетке и сестре. К тому же за мной окажется еще одно
убийство, и я не вижу, каким образом этот лишний груз может меня
облегчить. Разрази тебя гром, гнусная, хищная зверюга! Ты так торопилась
попить чьей-то крови, что даже не посоветовалась со мной.
Наам приняла это оскорбление с кажущимся спокойствием, от чего Соранцо
только расхрабрился.
- Ты велел мне поискать убийцу, - сказала она, - верного и незаметного
человека, который не знал бы, чья рука его направила, и за деньги стал бы
молчать. Я сделала еще лучше: нашла человека, которому нужна только одна
награда - чтобы у тебя не оставалось врагов, который сумел нанести удар
верно и осторожно, которого тебе нечего бояться и который сам отдастся в
руки правосудия твоей страны, если тебя обвинят.
- Надеюсь, - сказал Орио. - Ты, пожалуйста, помни, что я тебе ничего не
поручал. Ведь ты солгала: я и впрямь ничего не поручал.
- Солгала? Я солгала? - дрожащим голосом вымолвила Наам.
- Не только языком, но и глоткой своей солгала, солгала, как последняя
собака! - закричал Орио, охваченныйгрубымбешенством,приступом
болезненного раздражения, которое он не в силах был подавить, хотя, может
быть, и понимал в глубине души, что сейчас никак не время ему поддаваться.
- Это ты лжешь, - возразила Наам презрительным тоном, скрестив руки на
груди. - Ради тебя я пошла на преступления, мне самой ненавистные, раз уж
тебе угодно называть преступлениями то, что для тебя сделано, когда
сделанное кажется тебе бесполезным. Я же ненавижу проливать кровь и
выносила у турок рабство, даже не подумав совершать ради себя самой то,
что потом совершила для твоего спасения.
- Скажи лучше, что ты сама себя хотела спасти, - вскричал Орио, - и что
мое присутствие только придало тебе храбрости, которой тебе не хватало!
- Храбрости мне всегда хватало, - возразила Наам, - а ты, оскорбляющий
меня после всего этого и в такой момент, посмотри на кровь на моих руках!
Это кровь мужчины, третьего мужчины, у которого я, женщина, отняла жизнь,
чтобы спасти твою.
- И отняла-то трусливо, по-бабьи.
- Женщина не трусиха, когда убивает мужчину а мужчина, способный убить
женщину, не храбрец.
- Ладно, так я убью двух! - вскричал Соранцо, которого этот намек
взбесил окончательно.
И, схватив подвернувшуюся под руку шпагу, он бросился на Наам, но в это
самое мгновение три громких удара потрясли парадную дверь палаццо.
- Меня ни для кого нет дома! - закричал Соранцо своим слугам, которые
уже встали и теперь в смятении бегали по галереям. - Ни для кого! Что это
за наглый проходимец стучится в такой час, не боясь разбудить хозяина?
- Синьор, - бледнея, вымолвил один из лакеев, высунувшись из окна
галереи. - Это посланец Совета Десяти.
- Уже? - сквозь зубы пробормотал Орио. - Эти проклятые ищейки тоже,
видимо, не спят!
Он вернулся в свою комнату с каким-то растерянным видом. На полу
валялась его шпага, которую он выронил из рук, когда в дом постучали. Наам
стояла в излюбленной своей позе - скрестив руки на груди - и с
презрительной невозмутимостью смотрела на оружие, с которым Орио осмелился
броситься на нее и которое она не стала поднимать, считая это ниже своего
достоинства.
В этот миг Орио осознал, каким исключительным безумием с его стороны
было раздражать поверенную всех его тайн. Он говорил себе, что когда
удалось приручить льва лаской, незачем пытаться смирить его силой. Он
хотел даже принудить ее к этому, когда увидел, что она делает вид, будто
не слышит Но все - и просьбы и угрозы - оказалось тщетным Наам решила
мужественно и твердо встретить служителей грозного трибунала. Они не
заставили себя ждать. Перед ними открылись все двери, и перепуганные слуги
привели их в комнату своего господина. За ними шел вооруженный отряд, а у
дверей палаццо ждала черная гондола с четырьмя сбирами.
- Мессер Пьер Орио Соранцо, мне дан приказ арестовать вас, этого
молодого человека, вашего слугу, и всех прочих слуг, находящихся в доме, -
произнес начальник отряда. - Будьте добры следовать за мной.
- Повинуюсь, - ответил Орио лицемерным тоном. - Никогда не позволяю я
себе сопротивляться священной власти, которою вы посланы, но не испытываю
никакой боязни, ибо чту ее высокое всемогущество и полон доверия к ее
безупречной мудрости. Но я хочу сделать тут же заявление - отдать первую
дань уважения к истине, которая будет строгим руководителем моим в этом
деле. Поэтому я прошу вас принять к сведению все, что я открою здесь перед
вами и перед всеми моими слугами. Я не знаю, по какой причине явились вы
арестовать меня, и не допускаю мысли, чтобы вам было известно то, что я
сейчас скажу. Именно потому я и стремлюсь все раскрыть правосудию и помочь
ему в его суровом деле. Этот слуга, которого вы принимаете за юношу, на
самом деле женщина. Я этого не знал, как не знал и никто из живущих в моем
доме. Только что она вернулась сюда в полном смятении, с окровавленным
лицом и руками, как вы сами видите. Растерявшись от моих расспросов и
испугавшись моих угроз, она призналась мне, что является на самом деле
женщиной и что нынче ночью она убила графа Эдзелино, признав в нем того
христианского воина, от руки которого пал в схватке во время битвы при
Короне два года назад ее возлюбленный.
Агент велел тотчас же записать показание Соранцо. Формальность эта была
выполнена с холодной бесстрастностью, присущей всем служителям Совета
Десяти. Пока его слова записывали, Орио, обратившись к Наам на ее родном
языке, объяснил ей, что именно он сказал агентам. Он убеждалее
согласиться на придуманный им план.
- Если меня тоже обвинят, - сказал он ей, - мы оба погибнем. А если я
выкручусь, то отвечаю за твое спасение. Верь мне и будь тверда. Обвиняй во
всем себя одну. В нашей стране все устраивается с помощью денег. Если я
останусь на свободе, то и ты будешь освобождена. Но если я буду осужден,
то и тебе конец, Наам!..
Наам пристально посмотрела на него, не произнеся ни слова в ответ. Что
думала она в этот решающий миг? Орио тщетно старался выдержать ее глубокий
взгляд, проникший в нутро его, словно клинок. Он смутился, а Наам
улыбнулась, какой-то страннойулыбкой.Сминутуонаочем-то
сосредоточенно думала, затем подошла к писцу, прикоснулась к нему и,
заставив его посмотреть на нее, вручила ему свой еще окровавленный кинжал,
показала свои красные от крови руки и запятнанный лоб. Затем, жестом
изобразив удар, а после прижав руки к груди, она ясно дала понять, что
убийство совершено ею.
Начальник отряда велел увести ее отдельно, а Орио усадили в гондолу и
отвезли в казематы Дворца дожей. Все слуги палаццо Соранцо также были
арестованы, дворец заперли и охрану его поручили уполномоченным властей.
Менее чем через час это богатое, пышное жилище стояло уже пустым,
безмолвным и мрачным.
Был ли Орио вполне в своем уме, когда он первым обвинил Наам и сочинил
рассказанную им басню? Нет, конечно! Орио - надо это прямо сказать - был
конченный человек. У него еще хватило дерзости в потребности лгать, но
хитрость его сводилась к лицемерию, а изобретательность - к наглости.
Однако, сказав Наам, что в Венеции можно все устроить, если иметь
деньги, он был недалек от истины. В эту эпоху коррупции и упадка грозный
Совет Десяти уже в значительной мере утратил свою фанатичную суровость,
оставалась лишь торжественная и мрачная оболочка. И хотя народ еще
содрогался при одной мысли а том, что, может быть, придется предстать
перед этими беспощадными судьями, узникам случалось возвращаться на волю
по мосту Вздохов.
Поэтому Орио тешился надеждой если и не доказать самым блистательным
образом свою невиновность, то хотя бы так запутать дело, чтобы не
оказалось никакой возможности доказать его причастность кубийству
Эдзелино. В конце концов, убийство это оказывалось даже спасительным: все
обвинения, которые Эдзелино мог предъявить Орио, исчезали, и оставалось
лишь одно, которое, может быть, удалось бы все-таки отвести. Если Наам
будет твердо стоять на том, что она одна ответственна за убийство, как
тогда доказать соучастие Орио?
Но Орио слишком поторопился обвинить Наам. Ему следовало начать с
предупреждения и остерегаться проницательности и гордости этой неукротимой
души. Он, правда, понимал, какую огромную ошибку допустил, поддавшись
только что порыву неблагодарности и ненависти. Но как поправить дело? Его
тотчас же посадили под замок и, разумеется, лишили какой бы то ни было
возможности общаться с него.
Сам того не подозревая, Орио совершил еще другую, гораздо более
серьезную ошибку, впоследствии вы увидите - какую. Ожидая исхода этого
крайне неприятного дела, Орио решил установить, насколько будет возможно,
связь с Наам, попросил разрешения повидаться с друзьями, но в этом ему
отказали. Тогда он заявил, что болен, и потребовал своего врача. Через
несколько часов в его камеру ввели Барболамо.
Хитрый доктор изобразил крайнее изумление, увидев своего богатого и
изнеженного пациента на убогом тюремном ложе.Ориообъяснилему
происшедшее с ним злоключение, рассказав то же, что он рассказывал агентам
Совета Десяти... Барболамо сделал вид, что верит ему, и любезно предложил
Орио свою бескорыстную помощь. Орио же в первую очередь нужно было, чтобы
врач достал для него денег. Вооружившись этим волшебным талисманом, он
надеялся подкупить тюремщиков, если не для того, чтобы совершить побег, то
по крайней мере для установления хоть какой-то связи с Наам, которую он
считал отныне для себя замком свода: устоит - будет стоять и все здание,
рухнет - и всему конец. Проявляя исключительную любезность, доктор передал
свой довольно туго набитый кошель в распоряжение Орио. Но тот тщетно
пытался подкупить стражей - ему не удалось повидаться с Наам. Несколько
дней Орио провел в величайшей тревоге, и к судьям его тоже ни разу не
вызвали. Единственное, чего он добился, - это возможности переслать Наам
кое-что из пищевых припасов поизысканнее и кое-какую одежду. Доктор очень
охотно согласился сделать это и принес ему весточку от его печальной
подруги. Он сообщил Орио, что нашел ее спокойной как обычно, больной, но
ни на что не жалующейся и даже словно не замечающей, что ее лихорадит.
Наам отказывалась от каких бы то ни было посланий и не пыталась как-то
оправдаться перед судом. Казалось, она если и не желает смерти, то, во
всяком случае, ждет ее со стоическим равнодушием.
Эти подробности немного успокоили Соранцо, и надежды его оживились.
Доктор был весьма поражен той переменой, которую произвели внем
неожиданно нагрянувшие беды. Это был уже не желчный сновидец, преследуемый
зловещими призраками и беспрерывно жалующийсянатомительностьи
тягостность существования. Теперь перед ним находился азартный игрок,
который проиграв партию, вооружается уже даже не ловкостью, а неусыпным
вниманием и решимостью. Легко было заметить, что у игрока не осталось
почти никаких ходов и что его упорство ни к чему не приведет. Но оказалось
вдруг, что ставка, которую он якобы так презирал, обрела исключительную
ценность для него только вроковоймомент.ВсеопасенияОрио
осуществлялись на деле, и Барболамо получил доказательство того, что
человеку этому неизвестны угрызения совести:онпересталбояться
призраков, как только ему пришлось иметь дело с живыми противниками. Ум
его занят был отныне только соображениями о том, как избежать возмездия; в
смертельной опасности он примирился с самим собой.
Наконец, на десятый день ареста, Орио вывели из его камеры и привели в
полуподвальный зал Дворца дожей, где его ожидали следователи. Прежде всего
Орио обвел глазами помещение - не находится ли здесь Наам? Ее не было. У
Орио появилась надежда.
С одним из судейских чиновников беседовал доктор Барболамо. Орио крайне
изумился тому, что врач замешан в это дело, и к удивлению прибавилось
сильное беспокойство, когда он увидел, что Барболамо усадили, проявляя к
нему величайшее уважение, словно от него ждали очень важных показаний.
Орио, со своим обычным презрением к людям, стал в страхе припоминать, был
ли он достаточно тороват с врачом, не оскорбил ли его в припадке
вспыльчивости, и у него возросло опасение, что, пожалуй, он недостаточно
щедро оплачивал его услуги. Но, в конце концов, какое зло мог причинить
ему этот человек, которому он никогда не открывал тайников своей души?
Допрос начался таким образом:
- Мессер Пьер Орио Соранцо, патриций и гражданин Венеции, старший
офицер вооруженных сил республики и член Великого совета, вы обвиняетесь в
соучастии в убийстве, совершенном шестнадцатого июня тысяча шестьсот
восемьдесят седьмого года. Что вы можете сказать в свою защиту?
- Что мне неизвестны точные обстоятельства и подробностиэтого
убийства, - ответил Орио, - и что я даже не понимаю, в какого рода
сообщничестве могу быть обвинен.
- Вы по-прежнему держитесь заявления, сделанного вами чинам, которые
вас арестовали?
- Да, держусь. Я его полностью и решительно подтверждаю.
- Господин доктор наук, профессор Стефано Барболамо, соблаговолите
прослушать протокольную запись данных вами в тот же день показаний и
сказать нам, подтверждаете ли вы их.
Затем прочитан был нижеследующий протокол.
"16 июня 1687 года около двух часов пополуночи Стефано Барболамо
возвращался к себе домой, проведя ночь у изголовья своих пациентов. С
порога своего дома, находящегося на противоположном берегу Малого канала
омывающего палаццо Меммо, он увидел как раз напротив себя бегущего
человека, который наклонился, словно хотел спрятаться за парапет, в том
месте, где перила кончаются у площадки для причала. Подозревая, что у
этого человека могут быть какие-либо злодейские замыслы, доктор задержался
на пороге своего дома и, глядя из-за полуоткрытой двери, чтобы не быть
замеченным, увидел другого человека, который словно искал первого и
неосторожно спустился ступеньки на две вниз к причалу. Тотчасже
спрятавшийся бросился на него и нанес ему удар сбоку. Доктор слышал лишь
один крик. Он бросился к парапету, но жертва уже исчезла. Только волнение
еще не улеглось в том месте, куда упало тело. На берегу стоял лишь один
человек, явно намеревавшийся встретить своего врага, если бы тот всплыл,
ударами кинжала. Но тот был заколот насмерть: он не появился.
Хладнокровие и смелость убийцы, который, вместо того чтобы бежать,
занимался обмыванием залитых кровью ступенек, настолько удивили доктора,
что он решил пойти за ним и понаблюдать. Скрытый за углом стены, он мог
видеть все его движения, сам оставаясь незамеченным. Он двинулся вдоль
домов набережной, а убийца между тем шел по противоположному берегу
канала. У доктора было то преимущество, что он находился в тени и мог идти
незамеченным, в то время как вынырнувшая из-за облаков луна ярко освещала
преступника. Именно тогда, будучи отделен только сужающимся руслом канала,
доктор узнал облик юного мусульманина, который уже в течение года состоит
на службе у мессера Орио Соранцо. Этот юноша шел не торопясь и время от
времени оборачивался, чтобы узнать, не следят ли за ним. Тогда доктор
также останавливался. Затем он увидел, как тот свернул в переулок. Тогда
доктор побежал до ближайшего моста и, убыстряя шаг, вскоре нагнал Наама,
однако все время оставался на должном расстоянии. Он шел за юношей, петляя
почти целый час, пока не увидел, что тот возвратился в палаццо Соранцо.
Удостоверившись, таким образом, что он не ошибся насчет личности
преступника, доктор тотчас же отправился сделать заявление в полицию и
оттуда вернулся прямо к себе, в то время как полицейские чины приступили к
аресту мессера Орио и его слуги. На набережной доктор обнаружил нескольких
человек, которые с озабоченным видом сновали туда и сюда, явно кого-то
ища. Один из них подошел к нему и, сразу узнав его, так как уже
рассветало, учтиво спросил, не заметил ли он по дорогечего-либо
необычного - человека, пытавшегося скрыться, или потасовки в том квартале,
где он проходил. Но доктор вместо ответа отступил в изумлении и едва не
упал навзничь, увидав перед собой призрак человека, которого он уже целый
год считал погибшим и которого горестно оплакивала осиротевшая семья.
- Не удивляйтесь и не пугайтесь, любезный доктор, - сказал призрак, - я
ваш верный пациент и старый друг, граф Эрмолао Эдзелино, о котором вы,
может быть, по доброте душевной несколько сожалели и который, словно
чудом, выпутался из целого клубкавесьманеобычайныхбедственный
приключений..."
Когда читавший показания врача дошел до этого момента, Орио сжал под
плащом кулаки. Его глаза встретились с глазами доктора, и в них он прочел
немного жестокую иронию порядочного человека, которому удалось перехитрить
негодяя.
Чтение продолжалось.
"Граф Эдзелино сказал тогда доктору, что они еще повидаются на досуге и
он поведает ему о своих приключениях, но сейчас он просит извинения: он
обеспокоен другим делом, и ему нужна помощь доктора для выяснения некого
странного обстоятельства. Молодой человек, которого, судя по одежде, он
принял за арабского невольника мессера Орио Соранцо, явился играть на
лютне под окном синьоры Арджирии и словно бросал вызов хозяину дома, не
обращая внимания на то, что тот и словами и жестами приказывал ему отойти
и играть где-нибудь в другом месте. Раздраженный, граф Эдзелино выбежал из
дома и стал его преследовать, но, заметив, что оружия он с собой не
захватил, а музыкант мог завлечь его в какую-нибудь ловушку (тем более что
у графа имелось достаточно оснований опасаться подвоха со стороны мессера
Соранцо), он опять вернулся в дом за шпагой. В тот миг, когда он
переступал порог дворца, навстречу ему попался его верный слуга Даниэли,
встревоженный всей этой историей и вышедший на помощь хозяину. Даниэли
бросился за музыкантом, а граф зашел в оружейный зал и взял со стены
старую шпагу - первое, что ему попалось под руку.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000