Хотя Соранцо получил в четыре раза больше того, чего желал, все
сокровища мира были для него ничто без Венеции, где их можно было
растратить. В то время любовь к родине была настолько сильной, настолько
живучей, что она цеплялась за все сердца - и самые низкие и самые
благородные. Да тогда и не было особой заслуги в том, чтобы любить
Венецию! Она была такой прекрасной, могущественной, радостной! Она была
такой доброй матерью всем своим детям, она так страстно влюблялась в любую
их славу! Венеция так ласкала своих победоносных воинов, ее трубы так
громко воспевали их храбрость, она так утонченно, так изящно восхваляла их
предусмотрительность, такими изысканными наслаждениями вознаграждала их за
малейшую услугу! Нигде нельзя былоразвлекатьсястольроскошными
празднествами, предаваться столь восхитительной лености,доотказа
погружаться в столь блестящий вихрь удовольствий сегодня, встоль
сладостное отдохновение завтра. Это был самый прекрасный город в Европе,
самый развратный и в то же время самый добродетельный. Праведники имели
возможность творить там любое добро, злодеи - любое зло. Там хватало
солнца для одних и мрака для других. Там, наряду с мудрыми установлениями
и волнующим церемониалом для провозглашения благородных начал, имелись
также подземелья, инквизиторы и палачи для поддержания деспотизма и
утоления тайных страстей. Были дни для торжественногопрославления
доблести и ночи распутства для порока; и нигде на земле прославления не
были более опьяняющими, а распутство - более поэтичным. Вот почему Венеция
была естественной родиной всех сильных душ - сильных и в добре и во зле.
Для всякого, кто ее знал, она становилась родиной, без которой нельзя
обойтись, которую нельзя отвергнуть.
Потому-то Орио и рассчитывал наслаждаться своим богатством только в
Венеции и ни в каком ином месте. Более того - он хотел наслаждаться им,
сохраняя все привилегии, которые давали ему венецианское происхождение,
родовитость и военная слава. Ибо Орио был не только корыстолюбив, он был к
тому же и невыразимо тщеславен. Он шел на все (вам известны и его доблесть
и его подлость), чтобы скрыть свой позор и сохранить славу храбреца. И
странное дело! Несмотря на его явное бездействие в Сан-Сильвио, несмотря
на то, что сами факты заставляли подозревать его в тяжких провинностях,
несмотря на жестокие обвинения, которые висели над его головой, наконец
несмотря на ненависть, которую он вызывал, среди всех недовольных,
оставленных им на острове, не нашлось ни одного обвинителя. Никто не
заподозрил его в том, что он принимал участие в морском разбое или хотя бы
покровительствовал пиратам, и все странностиегоповеденияпосле
патрасского дела объясняли или извиняли горем и душевной болезнью. Далее
самый великий полководец, самый храбрый воин могут после поражения
потерять рассудок.
Поэтому Соранцо мог избавиться от всех неудобств приписываемой ему
душевной болезни при ближайшем же значительном боевом деле, и так как эта
болезнь, придуманная Леонцио отчасти, чтобы спасти его, отчасти, чтобы при
случае погубить, оказывалась в его нынешнем положении самым лучшим
объяснением, он решил извлечь из нее всю возможную выгоду.
Тут у него и возникла дерзновенная мысль немедленно плыть на Корфу к
Морозини, чтобы и адмирал и все венецианское войско увидели его в
состоянии глубочайшего отчаяния и душевного смятения, близкого к полному
сумасшествию. Комедия эта была так живо задумана и так великолепно
разыграна, что вся армия попалась на удочку. Адмирал оплакивал вместе с
племянником гибель Джованны и под конец даже сам принялся утешать его.
Всем, кто знал Джованну Морозини, горе Соранцо казалосьвполне
естественным, даже священным; никто не осмеливался больше осуждать его
поведение, и каждый опасался прослыть жестокосердым, если бы отказал в
сострадании к столь ужасной беде. Целую неделю его охраняли, как буйно
помешанного. Затем, когда рассудок, по всей видимости, начал к нему
возвращаться, он стал выказывать такое отвращение кжизни,такое
безразличие ко всему мирскому, что и разговоры заводил лишь о том, чтобы
постричься в монахи. Вместо того чтобы взыскать с него за нерадивое
управление островом и лишить военного звания, великодушный Морозини
оказался вынужденным выказать ему родственную привязанность и предложить
еще более высокую должность в надежде примирить его с воинской славой и
тем самым с жизнью. Соранцо, решив про себя воспользоватьсяэтим
предложением во благовремении, сделал вид, что возмущенно отвергает его,
и, придравшись к случаю, ловко расцветил свое поведениевзамке
Сан-Сильвио.
- Это мне - военные отличия?! Это мне - почести и фимиам славы?! -
воскликнул он. - О чем вы думаете, благородный Морозини! Разве не
кратковременный злосчастный приступ честолюбия загубил блаженство всей
моей жизни? Нельзя служить двум господам: я создан был для любви, а не для
славы! Что сделал я, прислушавшись к лживым посулам геройства?Я
потревожил мир и доверие в душе Джованны, я оторвал ее от безопасного,
спокойного, незаметного существования, я увлек ее в самое логово гроз, в
тюрьму, повисшую между небом и морской пучиной, где вскоре ее здоровье
было подточено. А при виде ее страданий и моя душа дрогнула, я утратил
энергию, память, военный талант. Поглощенный любовью, мучимый страхом
погубить любимую, я позабыл, что я воин, и ощущал себя только супругом и
возлюбленным Джованны. Может быть, этим я обесчестил себя, не знаю. Не все
ли равно? В душе моей нет места никаким сожалениям.
Вся эта гнусная ложь возымела такой успех, что Морозини стал любить
Соранцо со всем пылом своей великой и чистой души. Когда ему показалось,
что горе племянника несколько успокоилось, он пожелал отвезти его в
Венецию, куда сам должен был отправиться по важным государственным делам.
Он взял его на свою собственную галеру и во время путешествия не щадил
благородных усилий, чтобы вернуть мужество и честолюбие тому, к кому
относился как к родному сыну.
Корабль Соранцо, предмет его тайных забот, плыл вместе с кораблями
Морозини и его свиты. Вы хорошо понимаете, что болезнь, отчаяние, безумие
не мешали Соранцо ни на миг не спускать глаз с его дорогой, груженной
золотом галеры. Наам, единственное существо, которому он мог доверять как
самому себе, сидела на носу, внимательно следя за всем происходящим и на
ее корабле и на адмиральском. Наам была погружена в глубокую печаль, но
любовь ее вынесла все ужасные испытания. То ли Соранцо удалось обмануть
ее, как и других, то ли подлинная скорбь, как воздаяние за ту, что он
разыгрывал, овладела им, но Наам казалось, что из глаз его текут настоящие
слезы, а приступы его бреда напугали ее. Она знала, что другим людям он
лжет, но представить себе не могла, что и ее он захочет морочить, и
поверила в его раскаяние. Соранцо понимал, как необходима ему преданность
Наам. К каким только омерзительным ухищрениям не прибегал он, чтобы вновь
подчинить ее своей власти! Он попытался было разъяснить Наам, что такое
ревность у европейских женщин, и внушить ей посмертную ненависть к
Джованне. Но это ему не удалось. Сердце Наам, простое и сильное, порой до
свирепости, было слишком великодушным для зависти имстительности.
Божеством ее был рок. Она была беспощадна, слепа, невозмутима, как он.
В одном ему, впрочем, удалось ее убедить: в том, что Джованна угадала
ее пол и сурово порицала своего супруга за двоеженство.
- В нашей религии, - говорил он, - это преступление, за которое карают
смертью, а Джованна непременно пожаловалась бы верховным правителям
Венеции. Мне бы пришлось потерять тебя, Наам. Я вынужден был сделать выбор
и принес в жертву ту, кого меньше любил.
Наам ответила, что сама убила бы себя, чтобы только не видеть, как
из-за нее гибнет Джованна. Но Орио отлично понимал, что если можно найти
уязвимое место в душе прекрасной аравитянки, то именно такими выдумками.
Для Наам любовь оправдывала все, что угодно. И, кроме того, у нее больше
не было сил осуждать Соранцо, когда она видела его страдания, ибо он и на
самом деле страдал.
О некоторых глубоко падших людях говорят, что они дикие звери. Это
всего лишь метафора, ибо такие "дикие звери" - все же люди и преступления
свои они совершают как люди, побуждаемые человеческими страстями и с
помощью человеческих расчетов. Поэтому я верю в раскаяние, и на меня не
производит впечатления горделивый вид убийц, равнодушно идущих на казнь. У
большинства подобных людей много силы и гордыни, и если толпа не видит у
них ни слез, ни страха, ни смирения, ни каких-либо других внешних
проявлений, это не доказывает, что их душ не будоражит отчаяние и
раскаяние и что внутреннее существо даже самого закоренелого на вид
грешника не переживает таких терзаний, которые вышнее правосудие сочло бы
достаточным искуплением. Что касается личноменя,тосовершия
преступление, все мое нутро день и ночь жгли бы раскаленные уголья, но мне
кажется, что я сумел бы скрыть это от людского взора и вовсе не считал бы,
что оправдываюсь в своих собственных глазах, если бы смиренно склонял
колени перед судьями и палачами.
Несомненно, во всяком случае, то, что Орио, пусть даже вследствие
величайшего нервного возбуждения, как сказал бы вам попросту наш друг
Акрокероний, часто мучили тяжелые припадки. Ночами он просыпался от того,
что его жгло пламя, он слышал жалобы и проклятия своих жертв, взгляд его
встречался со взглядом - последним, кротким, но устрашающим взглядом -
умирающей Джованны, и даже вой его пса среди затухающего пожара звучал у
него в ушах. Тогда из его груди вылетали какие-то нечленораздельные звуки,
а со лба струился холодный пот. Бессмертный поэт, которому угодно было
преобразить его во внушительную фигуру Лары, неподражаемыми красками
описал эту ужасную эпилепсию раскаяния. И если вы хотите представить себе
Соранцо, перед глазами которого проходит призрак Джованны, перечитайте
строки, начинающиеся так:
T'was midnight, - all was slumber; the lone light
Dimm'd in the lamp, as loth to break the night.
Hark! there be murmurs beard in Lara's hall,
A sound, - a voice, - a shriek, a fearful call!
A long, loud shriek...
[Вот полночь. Всюду спят. Ночник в углу
Едва-едва одолевает мглу.
В покоях Лары шепот вдруг возник,
Какой-то говор, голос, резкий крик,
Ужасный вопль... (пер. - Г.Шенгели)]
- Если ты станешь декламировать нам всего "Лару", - сказала Беппа,
сдерживая приступ вдохновения, овладевший аббатом, - то когда мы услышим
конец твоего рассказа?
- Ладно, поскорее забудь Лару! - вскричал аббат. - Пусть повесть об
Орио предстанет перед вами как неприкрашенная правда.
Прошел год после смерти Джованны. В палаццо Редзонико давали большой
бал, и вот что говорилось в группе гостей, изящно расположившихся у
амбразуры окна, частью в гостиной, где играли в карты, частью на балконе.
- Как видите, смерть Джованны Морозини не так уж потрясла Орио Соранцо,
раз он вернулся к своим прежним страстям. Вы только поглядите на него!
Никогда он не играл с таким увлечением!
- Говорят, он играет так с самого начала зимы.
- Что до меня, - сказала одна дама, - то я впервые после его
возвращения из Мореи вижу, чтоб он играл.
- Он и не играет никогда, - ответил ей кто-то, - в присутствии
Пелопоннесского (так прозвали тогда великого Морозини в честь его третьей
кампании против турок, самой удачной и славной из всех), но говорят, что в
отсутствие высокопочтенного дядюшки он ведет себя как последний школьник.
Шито-крыто он проиграл уже огромную сумму денег. Не человек, а бездонная
яма!
- Видимо, он выигрывает по меньшей мере столько же, сколько и
проигрывает, ибо я из достоверного источника знаю, что он промотал почти
все приданое своей жены и что по возвращении из Корфу прошлой весной он
прибыл в свой дом как раз в тот момент, когда, прослышав о смерти донны
Джованны, ростовщики, словно вороны, налетели на его палаццо и начали
оценку обстановки и картин. Орио разговаривал с ними возмущенным и
высокомерным тоном человека, у которого денег сколько угодно. Он безо
всякого стеснения разогнал всю эту нечисть, и говорят что через три дня
они уже ползали перед ним на брюхе, ибо он все заплатил - все свои долги с
процентами.
- Ну так верьте моему слову: они возьмут реванш, и в самом скором
времени Орио пригласит кое-кого из этихуважаемыхсыновИзраиля
позавтракать с ним запросто в его личных покоях. Когда видишь в руке
Соранцо пару игральных костей, можно заранее сказать, что плотина открыта
и что вся Адриатика хлынет в его сундуки и в его имения.
- Бедный Орио, - сказала дама. - Кто решится его осудить? Он ищет
развлечений где может. Он ведь так несчастен!
- Заметно, однако же, - промолвил с досадой один молодой человек, - что
мессер Орио никогда еще так широко не пользовался своим преимуществом
неизменно вызывать интерес у женщин. Похоже, что с тех пор, как он ими не
занимается, они все в него влюбились.
- А точно ли известно, что он ими не занимается? - продолжала синьора с
очаровательно кокетливой ужимкой.
- Вы обольщаетесь, сударыня, - сказал уязвленный кавалер, - Орио
распростился с мирской суетой. Он домогается теперь не славы неотразимого
любовника, а наслаждений в сумеречной тени. Если бы круговая порука не
заставляла нас, мужчин, сохранять в тайне проступки, на которые все мы в
той или иной мере способны, я бы назвал вам имена довольно покладистых
красоток, на чьей груди Орио оплакивает Джованну, которую он так страстно
обожал.
- Я уверена, что это клевета! - вскричала дама. - Вот каковы мужчины!
Они отказывают друг другу в способности к благородной любви, чтобы им не
пришлось подтверждать эту способность на деле, или же для того, чтобы
выдавать за нечто возвышенное недостаток пыла и веры в своих сердцах. А я
утверждаю, что если молчаливая сдержанность и мрачный вид Соранцо - только
способ вызвать к себе симпатию, то способ этот весьма удачен. Когда он
ухаживал за кем попало, для меня его внимание было бы унизительным, а
теперь дело совсем другое; с тех пор как мы знаем, что он обезумел от
горя, потеряв жену, что он в этом году снова пошел на войну с единственной
целью пасть в битве и что он бросался, как лев, на жерла пушек, так и не
обретя смерти, которой искал, для нас он стал красивее, чем когда-либо
был. Я лично могу сказать, что если бы он стал искать в моих взорах то
счастье, от которого якобы отказался в этом мире, то... что ж, я, может
быть, была бы польщена!
- В таком случае, синьора, - сказал раздосадованные поклонник, - надо,
чтобы самый преданный из ваших друзей известил Соранцо о счастье, которое
ему улыбается, хотя он и понятия о нем не имеет.
- Я бы и попросила вас оказать мне эту пустяковую услугу, - ответила
она небрежным тоном, - если бы не была накануне того, чтобы сжалиться над
неким другим.
- Накануне, синьора?
- Да, и, по правде говоря, этот канун длится уже добрых полгода. Но кто
это сюда вошел? Что это за чудо природы?
- Господи помилуй, да это Арджирия Эдзелини! Она так выросла, так
изменилась за год своего траура, когда никто ее не видел, что в этой
красавице и не узнать девочку из палаццо Меммо.
- Да, это истинная жемчужина Венеции, - согласилась дама, отнюдь не
склонная поддаваться на мелкие колкости своего поклонника. И добрые
четверть часа она пылко поддерживала похвалы, которые он намеренно
расточал несравненной красоте Арджирии.
Но Арджирия действительно достойна была восхищения всех мужчин и
зависти всех женщин. Малейшее движение ее полно было изяществаи
благородства. Голос ее источал чарующую сладость, а на ее широкое и ясное
чело словно упал отблеск какого-то божественного сияния. Ей было немногим
более пятнадцати лет, но ни одна женщина на этом балу не обладала такой
прелестной фигурой. Однако особый характер ее красоте придавало какое-то
не выразимое словами сочетание нежной грусти и застенчивой гордости.
Взгляд ее словно говорил: "Уважайте мою скорбь, не пытайтесь ни развлекать
меня, ни жалеть".
Она уступила желанию своей семьи, вновь появившись в свете, но сразу
видно было, как тягостно было ей сделать над собой это усилие. Она обожала
своего брата с пылом влюбленной и непорочностью ангела. Потеряв его, она
как бы овдовела, ибо жила до этого со сладостной уверенностью, что имеет
поддержку доверенного друга, покровителя, кроткого и смиренного с нею, но
хмурого и сурового со всеми, кто к ней приближался. Теперь же она осталась
одна на белом свете и не решалась предаваться невинному влечению к
счастью, расцветающему в каждой юной душе. Она, можно сказать, не
осмеливалась жить, и если какой-нибудь мужчина смотрел на нее или
заговаривал с ней, она внутренне вся сжималась от этого взгляда и этих
слов, которые Эдзелино не мог уже уловить и проверить, прежде чем
допустить до нее. Поэтому она сохраняла предельную сдержанность, не
доверяя ни себе, ни другим, но умея все же придать этому недоверию
какой-то трогательный и достойный вид.
Молодой особе, говорившей о ней с таким восхищением, захотелось
окончательно раздразнить своего поклонника, и потому, подойдя к Арджирии,
она завела с ней беседу. Вскоре весь кружок, собравшийся на балконе около
этой дамы, сомкнулся вокруг двух красавиц и увеличился настолько, что
разговор стал общим. Все взгляды обращены были на Арджирию, она оказалась
в центре внимания, но лишь грустно улыбалась порою звонкому щебету своей
собеседницы. Может быть, та рассчитывала подавить ее этим преимуществом,
победить остроумием и любезностью очарование ее спокойной и строгой
красоты. Но ей это не удавалось. Артиллерия кокетства потерпела полное
поражение от истинной красоты душевной, красоты, одетой внешней прелестью.
Во время этого разговора гостиная, где играли в карты, переполнилась
приятными дамами и любезными кавалерами. Большая часть игроков опасалась
проявить неучтивость, не бросив игру и не занявшись дамами, настоящие же
игроки сомкнулись теснее вокруг одного стола, как на войне горстка
храбрецов занимает укрепленную позициюдляпоследнего,отчаянного
сопротивления. Так же как Арджирия Эдзелини являлась центром кружка
любезных кавалеров и дам, Орио Соранцо, словно пригвожденный к игорному
столу, был душой и средоточием кучки страстных и алчных искателей удачи.
Хотя стулья тех и других почти соприкасались, хотя междуспинами
собеседников и игроков едва хватало места, где свободно моглибы
колыхаться пышные перья и двигаться руки, целая пропасть отделяла заботы и
склонности этих двух весьмаразличныхчеловеческихпород:людей
легкомысленного нрава и людей жадных влечений Их позы и выражения лиц были
так же несхожи, как их речи и занятия.
Арджирия, слушая веселый разговор, походила на светлогоангела,
озабоченного людскими треволнениями. Орио, играя жизнью своих друзей и
своей собственной, казался духом тьмы, смеющимся адским смехом среди
мучений, которые испытывает сам и которым подвергает других.
Разговор новой группы кавалеров и дам естественным образом связался с
тем, который был прерван на балконе появлением Арджирии. Любовь - всегда
главная тема бесед, в которых участвуют женщины. Как только оба пола
встречаются в каком-нибудь узком кругу, они с равным интересоми
увлечением обсуждают ее, и, кажется, это началось еще с тех времен, когда
род человеческий едва научился выражать свои мысли и чувства словами.
Различные теории высказываются с самыми удивительнымиоттенкамив
зависимости от возраста и опыта говорящих и их слушателей. Если бы каждый
из выражающих столь различные суждения был вполне искренен, то человек
философически мыслящий - я не сомневаюсь в этом - мог бы по их взглядам на
свойства любви составить себе мнение о свойствах их интеллектаи
нравственной природы. Но в этой области никто не бывает искренним. В любви
у каждого своя заранее выученная и приспособленнаяксклонностям
слушателей роль. Так, мужчины всегда хвастают - и насчет хорошего и насчет
худого. Сказать ли мне, что женщины...
- Ничего тебе нельзя говорить, - прервала его Беппа, - ведь аббату не
положено знать женщин.
- Арджирия, - смеясь, продолжал аббат, - воздержалась от вмешательства
в разговор, как только он оживился и в особенности когда было названо
лицо, которое дама с балкона предложила благородному обществу обсудить;
услышав произнесенное ею имя, прекрасная Эдзелини вся вспыхнула, но затем
смертельная бледность сразу же спустилась с ее чела до самых уст.
Собеседница Арджирии, однако же, слишком увлеклась своим собственным
щебетом, чтобы обратить на это внимание. Нет людей более нескромных и
менее чутких, чем те, которые пользуются репутацией остроумных. Им бы
только поговорить, они совершенно безразличны к тому, что их речь может
случайно уязвить слушателей. Это совершенные эгоисты: они не способны
приглядеться к тому, какой след оставляют их слова в душе другого
человека, ибо привыкли никогда не вызывать сколько-нибудь серьезного
отклика и всегда рассчитывают на то, что содержание их речей простится им
за блеск формы. Дама становилась все настойчивее и настойчивее, она уже
готовилась торжествовать победу и, не довольствуясь молчанием Арджирии,
которое объясняла недостатком ума у нее, стремилась во что бы то ни стало
вырвать какой-нибудь нелепый ответ, столь неуместный всегда в устах
молодых девушек, если их неосведомленность не скрашена и не освящена
изысканной чуткостью и осмотрительной скромностью.
- Ну что же, прелестная моя синьорина, - сказала наконец коварная
расточительница комплиментов, - выскажитесь по поводу этого трудного
случая. Истина, говорят, глаголет устами младенца, а тем более - устами
ангела. Вопрос таков: может ли мужчина, потерявший жену,остаться
неутешным, и утешится ли мессер Орио Соранцо в будущем году? Мы считаем
вас третейским судьей в этом деле и ожидаем вашего приговора.
Это прямое обращение и все сразу обратившиеся к ней взгляды до
крайности смутили прекрасную Арджирию. Однако, сделав над собой величайшее
усилие, она успокоилась и ответила голосом, слегка дрожащим, но достаточно
громким, чтобы его все слышали:
- Что я могу сказать об этом человеке, которого презираю и ненавижу?
Вам, синьора, наверное, неизвестно, что я считаю его убийцей моего брата?
Этот ответ прозвучал как удар грома, и все молча переглянулись, ибо из
осторожности говорили о Соранцо иносказательно, а если и называли его имя,
то шепотом. Всем было известно, что он находится тут же, и только
Арджирия, хотя и сидела в двух шагах от него, не видела Орио, скрытого от
нее головами гостей, старавшихся придвинуться к ней поближе.
Но Соранцо не слышал этого разговора. Ему предстояло метать кости, и
все предосторожности были ни к чему. Его имя можно было громко выкрикивать
над самым его ухом, он бы не обратил на это внимания, - ведь он играет!
Дело как раз доходило до кульминационного пункта в партии с такой огромной
ставкой, что, желая соблюсти приличие, игроки называли цифру шепотом. В те
времена азартнаяиграосуждаласьположительнымилюдьмиидаже
ограничивалась законом, почему хозяева дома и просили гостей проявлять в
ней некоторую умеренность. Орио был бледен, холоден и словно застыл на
месте. Его можно было принять за математика, занятого решением трудной
задачи. Он обладал невозмутимым спокойствием и презрительным равнодушием,
которые так свойственны отчаянным игрокам. Он даже не заметил, что зал
наполнился людьми, не имеющими отношения к игре, и не поднял бы глаза,
даже если бы перед ним распростерлись все гурии Мухаммедова рая.
Почему же слова прекрасной Арджирии вывели его внезапно из летаргии и,
услышав их, он подскочил, словно кто-то нанес ему удар кинжалом?
Существуют загадочные эмоции и необъяснимые душевные движения, от
которых начинают звучать самые тайные струны души. Арджирия не назвала ни
Орио, ни Эдзелино. Но слова -убийца- и -брат-, словно по волшебству,
открыли виновному, что речь идет о нем и о его жертве. Он не видел
Арджирии, не знал, что она поблизости. Как же он вдруг понял, что это
голос сестры Эдзелино? Но он понял, - все это увидели, хотя никто не мог
бы объяснить, как это до него дошло.
Голос Арджирии словно вонзил в его внутренности докрасна раскаленный
клинок. Он побагровел, поднялся, как будто его ударило электрическим
током, швырнул свой рожок для костей на стол, а самый стол оттолкнул так
резко, что он едва не опрокинулся на противника Орио в игре. Тот тоже
встал, считая себя оскорбленным.
- Что ты делаешь, Орио?! - вскричал один из партнеров Соранцо, чье
внимание не было отвлечено от игры появлением Арджирии и ее спутников, и
тотчас же накрыл кости ладонью, чтобы они не перевернулись. - Ты
выигрываешь, друг, ты выигрываешь! Всех беру в свидетели! Десять очков!
Орио не слышал его. Он стоял, повернувшись лицом к той группе гостей,
откуда раздался голос Арджирии. Рука его, опиравшаяся на спинку стула,
конвульсивно дрожала, и от этого дрожал стул. Его вытянувшаяся шея
напряглась и одеревенела от ужасного волнения, блуждающие глаза метали
пламя. Видя, как над головами смущенных гостей возникло это бледное,
дышащее угрозой лицо, Арджирия испугалась и едва не лишилась чувств, но
тотчас же овладела собой и с грозной твердостью во взгляде встретила
взгляд Орио. В выражении лица Орио и особенно в его глазах была какая-то
необоримая проницательность, то пленяющая, то устрашающая, в которой и
заключалась тайна его власти над людьми. Единственным, кого этот взгляд не
заворожил, не устрашил и не обманул, был Эдзелино. В твердом упорстве его
сестры Орио встретил то же недоверие, ту же холодность, тот же мятеж
против его магнетической власти. Эдзелино вызывал у него всегда такую
ненависть и досаду, что он не выносил его даже независимо от каких-либо
опасений. Он ненавидел его просто так, инстинктивно, по необходимости,
потому что боялся его, потому что в этом невозмутимом и справедливом
человеке он почуял подавляющую силу, перед которой бессильна была вся мощь
его коварства. С тех пор как Эдзелино не стало, Орио считал себя
повелителем мира, но он всегда видел во сне, как тот мстит за Джованну. И
вот сейчас ему показалось, что он переживает сон наяву.Арджирия
отличалась удивительным сходством с братом. Что-то от него было и в ее
голосе, а голос Эдзелино был необычайно приятен для слуха. Эта красивая
девушка, одетая в белое и бледная, как ее жемчужное ожерелье, казалась ему
одним из тех образов наших сновидений, в которых два реальных человека
сливаются в одно лицо. Это был Эдзелино в образе женщины, это были
Эдзелино и Джованна, обе его жертвы в одном существе. У Орио вырвался
громкий крик, и он упал на пол.
Друзья бросились поднимать его.
- Пустяки! - сказал его партнер по игре. - У него случаются такие
припадки, с тех пор как трагически погибла его жена. Бадоэр, продолжайте
играть! Сейчас я займу место Соранцо, а через какой-нибудь час он и сам
придет.
Игра продолжалась, как будто ничего не произошло. Дзульяни и Гритти
унесли Соранцо на террасу Хозяин дома, которого сразу же оповестили о
случившемся, последовал за ними всопровождениинесколькихслуг.
Послышались приглушенные крики, какие-то странные и страшные звуки. Тотчас
же все двери, выходившие на балконы, были поспешно закрыты. С Соранцо, без
сомнения, приключился какой-то ужасный припадок. Музыкантам велено было
играть, и звуки оркестра заглушили эти зловещие звуки. Однако страх словно
заморозил радость во всех сердцах. В воображении гостей эта мучительная
сцена, которую от бального зала отделяли только стекло окна и завеса, была
еще отвратительнее, чем если бы она происходила у них на глазах. Несколько
женщин лишились чувств. Воспользовавшись всеобщим смятением, прекрасная
Арджирия удалилась вместе со своей теткой.
- Я, - сказал молодой Мочениго, - видел, как рядом со мной на поле
сражения гибли сотни людей, стоившие Соранцо. Но в пылу битвы человек
наделен каким-то безжалостным хладнокровием. А здесь несоответствие этой
сцены общему веселью до того ужасно, что, по-моему, я никогда еще не был
так взбудоражен, как сейчас.
Все столпились вокруг Мочениго. Известно было, что он сменил Соранцо в
командовании у Лепантского пролива и мог многое знать о загадочных и столь
по-разному передаваемых событиях этого периода жизни Орио. Молодого
офицера стали засыпать вопросами, но он отвечал весьма осторожно, стараясь
быть как можно более честным.
- Я, по правде говоря, не знаю, - сказал он, - чем вызвано было
странное бездействие Соранцо во время его управления островами Курцолари -
любовью к жене или болезнью вроде этой, как видно очень серьезной. Как бы
то ни было, но храбрец Эдзелино и весь его экипаж были разгромлены на
расстоянии трех пушечных выстрелов от замка Сан-Сильвио. Это несчастье
следовало предвидеть, и его можно было предотвратить. Может быть, я
отчасти виноват в сцене, которая здесь только что произошла, ибо синьора
Меммо потребовала у меня самых достоверных сведений и я передал ей все те
факты, которые узнал из уст наиболее верных свидетелей.
- Это был ваш долг! - закричали со всех сторон.
- Разумеется, - продолжал Мочениго. - И явыполнилеготак
беспристрастно, как только мог. Синьора Меммо и вся их семья сочли своей
обязанностью сохранять молчание. Но юная сестра графа не смогла сдержать
своего исступленного горя. Она в таком возрасте, когда негодуешь, ни с чем
не считаясь, и страдаешь безо всякой меры. Всякий другой человек был бы
достоин осуждения за то, что дал сегодня такой жестокий урок Соранцо.
Только ее огромной любовью к брату да ее молодостью можно извинить столь
несправедливую вспышку Соранцо...
- Довольно говорить обо мне, - произнес чей-то низкий голос у самого
уха Мочениго. - Благодарю вас.
Мочениго сразу умолк. Ему показалось, будто свинцовая рука опустилась
на его плечо. Все заметили, как он внезапно побледнел и как какой-то
высокий человек сперва наклонился к нему, а затем сразу же затерялся в
толпе. Неужто Орио Соранцо уже пришел в себя? Кричали со всех сторон.
Гости хлынули в игорный зал. Он оказался уже переполненным.Игра
возобновилась с еще большим азартом. Орио Соранцо сидел на своем прежнем
месте и метал кости. Он был очень бледен, но лицо его было спокойно, и
только розоватая пена у его усов выдавала, что он только сейчас необычайно
быстро справился с тяжелым припадком. Он играл до утра и все выигрывал,
выигрывал, хотя везение уже начало надоедать ему: как настоящий игрок, он
был жаднее до сильных ощущений, чем до денег. Теперь Орио уже не уделял
игре особого внимания и наделал много ошибок. На рассвете он удалился,
кляня фортуну, которая, по его словам, всегда бывала милосердна к нему
невпопад. К тому же он пошел пешком, забыв, что у дверей палаццо его ждет
гондола, и, нагруженный золотом, так что ему было трудно идти, медленным
шагом возвратился домой.
- Боюсь, что он все-таки еще нездоров, - сказал, провожая его взглядом,
Дзульяни, бывший если не другом Орио (у него не было друзей), то, во
всяком случае, усерднейшим собутыльником. - Идет один, обремененный
металлом, чей звон призывнее, чем голоса сирен. Еще довольно темно, улицы
пустынны, и он может повстречаться с опасными людьми. Жалко будет, если
эти полновесные цехины попадут в руки негодяев.
С этими словами Дзульяни велел своим слугам ждать его в гондоле у
палаццо Соранцо, а сам побежал за Орио и настиг его у небольшого моста
Баркарол. Орио стоял, прислонившись к парапету, и что-то бросал в воду,
внимательно следя за тем, как оно падает. Подойдя совсем близко, Дзульяни
увидел, что Орио с самым серьезным видом пригоршнями сеет в канал золотые
монеты.
- Да ты рехнулся?! - вскричал Дзульяни, пытаясь удержать его. - А с чем
ты будешь играть завтра, несчастный?
- Не видишь ты, что это золото меня обременяет? - возразил Орио. - Я
весь вспотел, пока тащил его сюда. Вот и поступаю как тонущий корабль:
бросаю свой груз в море.
- Ну, а я встречный корабль, который примет на борт твой груз и поможет
тебе добраться до гавани. Давай-ка сюда свои цехины и руку дай, если ты
устал.
- Подожди, - с каким-то отупелым видом промолвил Соранцо, - не мешай
мне бросить еще несколько пригоршней этих "дожей" в канал. Оказывается,
это очень большое удовольствие, а найти новую заботу - совсем не пустяк.
- Клянусь телом Христовым, пропади моя душа, если я на это соглашусь! -
вскричал Дзульяни. - Ты бы хоть подумал, что часть этого золота - моя.
- Правда, - сказал Орио, отдавая ему все, что при нем было. - Но,
ей-богу же, мне взбрело на ум поднять тебе одну ногу и опрокинуть тебя
вместе с твоим грузом в канал. Так даже вернее будет, если и ты и груз
вместе пойдете ко дну.
Дзульяни рассмеялся и, когда они двинулись дальше, сказал:
- Ты, значит, очень уверен, что выиграешь завтра, если сегодня хочешь
все потерять?
- Дзульяни, - ответил Орио, после того как шел некоторое время молча, -
знай, что я больше не люблю игру.
- А что ж ты любишь? Пытку?
- И ее не люблю, - произнес Соранцо мрачным тоном с какой-то ужасной
улыбкой. - Это мне еще больше опостылело, чем игра.
- Клянусь святой матерью нашей, инквизицией, ты меня просто пугаешь!
Неужто у тебя иногда бывают ночные дела во Дворце дожей? Или служитель
святой инквизиции приглашает тебя порой отужинать с заплечным мастером? Ты
что - участвуешь в заговоре или в секте какой-нибудь или ходишь по
временам для удовольствия смотреть, как с людей сдирают кожу? Если ты в
чем-то таком заподозрен, так говори прямо, и мы распрощаемся. Ибо я не
люблю ни политики, ни схоластики, а красные чулки палача имеют очень уж
резкий оттенок - он мне режет глаза.
- Ты дурак, - ответил Орио. - Тот палач, о котором ты говоришь, просто
медоточивый умник, который сочиняет пресные сонеты. Есть другой, лучше
знающий свое дело, он еще живее сдерет с тебя кожу. Это скука. Ты с ней
знаком?
- А, ну отлично; это, значит, просто метафора. Ты нынче утром в мрачном
настроении - последствие твоего нервного припадка. Выпил бы лучше, чтобы
рассеяться, добрый стакан хиросского вина.
- Вино стало безвкусно, Дзульяни, и никакого действия не оказывает.
Кровь застыла в жилах виноградной лозы, а земля стала просто бесплодной
грязью, не способной родить даже какие-нибудь яды.
- Ты говоришь о земле как истый венецианец. Земля - это груда
обтесанных камней, на которой произрастают люди и устрицы.
- И пустые болтуны, - подхватил Орио, останавливаясь. - Мне хочется
умертвить тебя, Дзульяни.
- А зачем? - весело осведомился тот, даже и не подозревая, насколько
Соранцо, снедаемый кровожадным бешенством, способен поддаться порыву
ярости.
- Черт возьми! - ответил Орио. - Да хотя бы для того, чтобы посмотреть,
приятно ли убить человека просто так, безо всякой корысти.
- Ну так случай неподходящий, - в тон ему подхватил Дзульяни, - у меня
карманы набиты золотом.
- Оно мое! - сказал Соранцо.
- Не знаю. Ты свою часть выбросил в каналетто, и сейчас мы с тобой
сосчитаемся. Может еще оказаться, что ты мне должен. Так что не убивай
меня, не то получится убийство ради ограбления, а тут ничего нового нет.
- Горе вам, синьор, если вы желаете меня оскорбить! - вскричал Орио, в
мгновенном порыве ярости хватая приятеля за горло.
Ему и в голову не пришло, что Дзульяни говорил просто так, не вкладывая
в свои слова никакого намека. Мучимый угрызениями совести, он повсюду чуял
опасность или обиду и в своем душевном смятении постоянно рисковал выдать
себя из страха перед другими.
- Не жми так сильно, - спокойно сказал Дзульяни, принимавший все это за
шутку. - Я-то еще не получил отвращения к вину и вовсе не хочу, чтобы мне
было трудно глотать.
- Какое унылое утро! - произнес Орио, равнодушно разжимая руки; он так
часто боялся разоблачения, чтоуженерадовался,оказываясьв
безопасности, и даже не замечал этого. - Солнце стало таким же бледным,
как луна. С некоторых пор в Италии уже не бывает тепло.
- В прошлом году ты говорил то же самое о Греции.
- Но посмотри, какая белесая и некрасивая заря! Небо желтое, как желчь.
- Ну и что ж!Хотькакое-торазнообразиепосравнениюс
кроваво-красными лунами, которые ты поносил в Корфу. Ты никогда ничем не
доволен. И солнце и луна у тебя в немилости. Чему удивляться, раз ты
охладел и к игре? Послушай, скажи по правде - неужто ты ее разлюбил?
- Ты разве не замечаешь, что с некоторых пор я беспрерывно выигрываю?
- Это-то тебе и противно? Давай поменяемся! Я только и делаю, что
проигрываю, и мне это чертовски надоело.
- Игрок, который совсем не проигрывает, и пьющий человек, который не
пьянеет, одно и то же.
- Орио, хочешь знать правду? Ты спятил. Ты запустил свою болезнь. Надо
бы тебе кровь пустить.
- Я больше не люблю кровь, - как-то озабоченно ответил Орио.
- Да я и не говорю, чтоб ты ее пил! - с раздражением возразил Дзульяни.
В этот момент они дошли до палаццо Соранцо. Гондолы их находились уже
там. Дзульяни решил проводить Орио до постели; он считал, что приятель в
жару, и боялся, чтоб тот не упал на лестнице.
- Оставь меня, убирайся! - сказал Орио на пороге своей спальни. - Ты
мне надоел.
- Взаимно, - ответил Дзульяни, входя все же в комнату. - Но я должен
избавиться от этого золота, и нам надо произвести раздел.
- Бери все и оставь меня! - сказал Соранцо. - Не хочу я и смотреть на
золото, ненавижу его. Не понимаю даже, на что оно годится.
- Вот тебе на! Да на все, что угодно! - вскричал Дзульяни.
- Если бы можно было купить за деньги хотя бы сон! - мрачно произнес
Орио.
И, взяв товарища за руку, он отвел его в угол комнаты, где Наам,
завернувшись в белый шерстяной плащ, лежала на шкуре пантеры и спала таким
глубоким сном, что не проснулась и при появлении своего господина.
- Смотри! - сказал Орио Дзульяни.
- А кто это? - спросил тот. - Твой египетский паж? Будь он женщиной, я
бы его у тебя похитил. А так - что мне с ним делать? По-христиански он не
говорит, и, проживи я хоть тысячу лет, я бы все равно не понял, что он,
басурман, лопочет.
- Посмотри, скотина несчастная! - сказал Орио. Посмотри на этот гладкий
лоб, спокойный рот, глаза, мирно затененные веками! Посмотри, что такое
сон, что такое счастье!
- Принимай опиум, и тоже заснешь, - сказал Дзульяни.
- Зря стал бы его пить, - возразил Орио. - Знаешь ты, что дает этому
мальчику возможность так глубоко спать? То, что он никогда не обладал ни
единой золотой монетой.
- Какие ты сегодня заводишь нудные и наставительные речи, - сказал,
зевая, Дзульяни. - Ладно, будешь считать? Нет? Тогда я стану считать один,
и не пеняй, даже если я обнаружу, что всю свою часть выигрыша ты выбросил
под мост Баркарол.
Орио пожал плечами.
Дзульяни сосчитал, и для Орио выделилась еще очень значительная сумма,
которую молодой человек и выдал приятелю самым щепетильным образом. Затем
он удалился, пожелав Орио отдохнутьипосоветовавприбегнутьк
кровопусканию. Орио ничего не ответил, а, оставшись один, собрал все
цехины, раскиданные по столу, и ногой затолкал их под ковер, чтобы не
видеть. Действительно, один вид золота вызывал у него возраставшее с
каждым днем физическое отвращение, которое, конечно, было в нем признаком
одного из ужасных душевных заболеваний, принимающих некое вещественное
обличье в своих проявлениях. Не одни лишь золотые монеты вызывали у него
это болезненное отвращение. О не мог видеть блеска стального клинка или
женских драгоценностей, без того чтобы перед ним не возникали зримо, если
можно так выразиться, зверства, совершенные им, когда он был ускоком. Он
скрывал свои муки и даже совсем заглушал их, когданеобходимость
действовать подхлестывала его скудеющую кровь. Вместе с Морозини он провел
новую кампанию, ту славную экспедицию, когда венецианский флот водрузил
свое победоносное знамя над Пиреем. Понимая, что все уважение, которым он
может пользоваться в дальнейшей своей жизни, зависит от его поведения в
этих обстоятельствах, Орио совершал чудеса доблести. Он полностью смыл
позор, которым запятнал себя как губернатор Сан-Сильвио, и принудил всю
армию говорить, что если он и был плохим администратором, то, во всяком
случае, это не мешало ему быть отличным командиром и храбрым воином.
Сделав это последнее усилие, Орио, достигший успеха во всех своих
предприятиях, всеми прославляемый, любимый адмиралом как родной сын, Орио,
избавившийся от всех своих врагов и богатый сверх всякихнадежд,
возвратился на родину и решил впредь не покидать ее, чтобы полностью
наслаждаться плодами своих ужасных дел. Но тут-то правосудие божеское и
покарало его, лишив всей былой силы характера. Оказавшись на высотах
своего нечестивого благополучия, он вдруг как-то оглянулся на самого себя,
и мучительная тоска овладела им именно тогда, когда он намеревался жить
так, как мечтал. Он совершил все, на что способны были дерзновенность и
злостность его натуры, он стал внушать самому себе, что он конченый
человек и что, добившись успеха в своих безумных замыслах, он может
увидеть лишь закат своей звезды. Все было кончено, он ничем не мог
наслаждаться. Могущество денег, жизнь в безудержном распутстве, отсутствие
забот, о чем он так мечтал, превосходство в роскоши и мотовстве надо всеми
людьми его круга - вся эта позорная и бесстыдная суета, ради которой он
принес гекатомбу, способную насытить самый ад, обнаружилась перед ним во
всей своей тщете, и в тот миг, когда для него прошли забава и опьянение,
глаза его раскрылись и он увидел весь ужас своих преступлений. Они встали
перед ним во весь свой рост и показались ему отвратительными - разумеется,
не с точки зрения нравственности и чести, а с точки зрения разума и личной
выгоды. Ибо нравственность Орио понимал как совокупность условных правил
взаимного уважения, которые выработал для робких людей их собственный
страх друг перед другом. Честью же он считал глупое тщеславие людей,
которые не удовлетворены тем, что в их доблести верят другие, и хотели бы
сами в них верить. Наконец, под личной выгодой - своей личной выгодой,
конечно, - он разумел возможность в наибольшей степени пользоваться всеми
известными ему благами: независимостью для себя, властью над другими,
торжеством своей дерзости, благополучия и ловкости надо всеми робкими и
завистливыми душонками, из которых, по его мнению, состоял весь мир.
Легко убедиться, что этот человек под жизненными благами подразумевал
только те, которые дают людям возможность -казаться-, и поскольку в Италии
принят такой способ выражения, мы добавим, что те внутренние радости,
благодаря которым человек может чем-то -быть-, были ему совершенно
неведомы. Как все люди, наделенные этим особым темпераментом, он и не
подозревал о существовании того внутреннего удовлетворения, которое дают
благородным душам даже в величайших бедствиях и жесточайшем угнетении их
чистая совесть, здравый рассудок и добрые влечения. Он полагал, что
общество может обеспечить душевный мир тому, кто его обманывает, чтобы
лучше использовать. Он не знал, что общество бессильно отнять этот
душевный мир у того, кто бросает ему вызов, чтобы ему же лучше послужить.
Но Орио понес кару именно в том, ради чего грешил. Внешний мир,
которому он все заклал в жертву, рухнул вокруг него, и все вещественные
блага, которыми он, казалось, уже обладал, рассеялись, как сонные грезы. В
нем заложено было некое слишком явное противоречие. Презрение к другим,
лежавшее в основе его мироощущения, не могло научить его уважать самого
себя, - ведь это самоуважение должно было основываться на уважении к нему
других, которое он всегда мог легко утратить. Так он и вертелся в
заколдованном кругу: потирал себе руки от удовлетворения, что провел всех,
и тотчас же вслед за тем бледнел от страха, что повстречает обвинителей.
Именно этот страх, что все содеянное им обнаружится, лишал его ощущения
безопасности, отравлял малейшую радость и действовал на него так же, как
угрызения совести. Раскаяние в человеке всегда предполагает, что до
преступления он был честным. Орио, которому всегда было чуждо чувство
справедливости, не ведал раскаяния. Так как он ни к кому не был
по-настоящему привязан, не имел он и никаких сожалений. Но у него были
неистовые страсти, ненасытные потребности, а между тем он видел, что все
его наслаждения весьма плохо обеспечены, ибо, порвись одна только нить в
сети, которой он оплел свой мир, и вся сеть мгновенно распустится. И вот
ему уже казалось, что вся толпа, которую он так ненавидел, так подавлял
своей роскошью, так унижал презрением, так осмеивал, так обыгрывал, так
обкрадывал, сбрасывает это наваждение, поднимает голову и, встав перед ним
словно гидра, платит ему обидой за обиду, презрением за презрение.
В Венеции не было ни одной купеческой семьи, у которой ускок не отнял
бы хоть одного ее члена либо более или менее значительной части имущества.
Чудно было видеть, как все эти охваченные гневом и отчаянием люди не
осмеливаются негодовать на беспечность бывшего губернатора Сан-Сильвио и
то ли из уважения к сыну Peloponesiaco [Пелопоннесского (итал.)], то ли во
внимание к воинским подвигам, которые он совершил до и после своих ошибок
во время губернаторства, то ли из страха перед его влиянием, которое
всегда обеспечивается богатством, подавляли свойропотихранили
осторожное молчание. Но какая разразилась бы гроза, если бы правда
когда-нибудь восторжествовала!
Одна эта мысль вызывала у преступника тягостный кошмар. Он видел толпы
народа, побивающие его вместо камней головами, отрубленными его ятаганом.
Взбешенные матери раздавливали его окровавленными телами своих детей.
Алчные руки разрывали ему внутренности, ища в них поглощенных им сокровищ.
И наконец все эти жертвы живыми выходили из своих могил и плясали вокруг
него с ужасным смехом.
- Ты лжец и отступник! - кричал ему Фремио. - Это мне наследовать твое
имущество и твою славу!
- Ты негодяй самого низкого разбора, грубый подмастерье, - говорили
Леонцио и Медзани. - Твоя отрава бессильна, мы живы, мы тебя обвиняем и
будем пытать собственными руками!
А затем приходил черед Джованны. Она появлялась и возвращала ему
притупленный кинжал.
- Ваша рука не может меня убить, она слабее женской руки.
Наконец возвращался Эдзелино под звуки фанфар, на роскошно убранном
корабле; сойдя со сходней прямо на Пьяцетту, он приказывал повесить труп
Орио на колонну со львом святого Марка. Но веревка лопалась, Орио падал на
мостовую, разбивал себе череп, и его борзой пес Сириус пожирал дымящийся
мозг.
Как перечислить все формы, которые принимали этиеговидения,
порожденные страхом? Видя, что ужасы, ожидающие его в сновидениях, хуже
мыслей, Орио попытался жить так, чтобы не иметь необходимости во сне. Он
начал поддерживать себя всевозможными возбуждающими средствами, которые
давали бы ему возможность не уходить из реального мира и в любое время
суток лишь мыслью бороться с грозными последствиями своих преступлений. Но
здоровье его не устояло против такого образа жизни. Разум помутился, и
даже в часы бодрствования призраки стали донимать его, более устрашающие и
грозные, чем даже во сне.
В этот период своей жизни Орио был несчастнейшим из людей. Тщетно
пытался он вновь обрести ночной отдых. Было уже слишком поздно: его кровь
оказалась до того испорченной, что для него ничто не происходило так, как
для прочих. Снотворные средства не успокаивали его, а наоборот-
возбуждали,возбуждающиенедаваливеселья,алишьусиливали
подавленность. По-прежнему погруженный в разврат, он находил в нем только
скуку. По его же собственным словам, это был дьявольский инструмент, чьи
звуки часто кружили ему голову, но теперь он играл так фальшиво, что лишь
увеличивал его страдания. Во время пышных ночных ужинов, окруженный самыми
веселыми распутниками и самыми красивыми куртизанками Италии, он не в
состоянии был преодолеть своей мрачной озабоченности. Он оставался угрюмым
и подавленным даже в часы вакхического исступления, когда все участники
пира, возбужденные вином, совместно достигают апогея в своем пьяном
веселье. И органы его и мозг были настолько пресыщены, что он не мог
следовать за другими в этом крещендо.
Только под утро, когда нервное возбуждение его собутыльников спадало,
усталые головы клонило ко сну, и он, таким образом, оказывался в полном
одиночестве, - только тогда и на нем начинало сказываться опьянение. И вот
все эти мужчины, отупело глядящие на свои кубки с вином, все эти женщины,
спящие на диванах, производили на него впечатление скотного двора. Он
осыпал их бранью, на которую они уже не в состоянии были отвечать, и на
него находил такой приступ бешенства и злобы, что им овладевал соблазн
отравить их всех и поджечь свой дворец, чтобы избавиться и от них и от
самого себя.
К тому времени, когда произошла только что описанная мною сцена во
дворце Редзонико, он уже с некоторых пор отказался от ночных оргий, ибо
его болезнь настолько усилилась, что ему небезопасно было напиваться
допьяна при свидетелях. Когда в пьяном бреду ему являлись грозящие
призраки, у него зачастую вырывались слова, проникнутые ужасом. Однако ни
у кого не возникло никаких подозрений, ибо чем крепче люди верили в любовь
Орио к Джованне, тем легче было им представить себе, что трагическое
событие, при котором она погибла, оставило в нем страшную память и
нарушило его душевное равновесие. Все были так уверены в его горе, что он
мог бы сам себя обвинить перед венецианским сенатом в убийстве жены и
друзей, и ему бы не поверили. Его сочли бы обезумевшим от отчаяния и
передали бы в руки врачей. Но Орио уже не рассчитывал на свою счастливую
судьбу: он боялся всех, а себя самого больше, чем кого бы то ни было. Он
стыдился своей болезни и бесился от своей неспособности скрыть ее, он
краснел за себя, с тех пор как его физическое существо претило ему,
оказавшись далеко не таким уравновешенным и сильным, как он рассчитывал.
Целыми часами осыпал он себя бранью и проклятиями, ругал себя идиотом,
слабосильным, отбросом и тряпкой, и однако - неслыханное дело! - ему и в
голову не приходило обвинить свое нравственное существо. Он нисколько не
верил в небесную природу своей души. Из плоти своей сотворил он себе
кумира, а когда идол этот рухнул, он стал презирать его и поносить, как
сплошную грязь и отраву.
Последней угасла в нем страсть, бывшая в его жизни самой сильной, -
страсть к игре. И к ней отвращение у него вызвал страх, ибо, предаваясь
ей, он вынужденбылприниматьтеперьдокучныеиутомительные
предосторожности, а это в конце концов пересилило само наслаждение игрой.
Предосторожности эти были двоякого рода. Во-первых, законы против азартных
игр потеряли силу не в такой мере, чтобы уже совсем не требовалось
окружать игры некоторой тайной. Во-вторых, когда Орио проигрывал, - а это
были для него самые возбуждающие моменты, - ему приходилось сдерживать
себя и действовать осмотрительно, чтобы не выйти за те пределы, которых,
по мнению общества, достигало его состояние.
Таким образом, и огромное богатство его не служило ему так, как он
хотел бы. Он вынужден был скрывать его и понемногу вытаскивать из своих
подвалов столько золота, сколько было нужно для того, чтобы чересчур
роскошная жизнь не привлекла внимания властей. Единственное, что он мог
еще делать, - это растрачивать свои доходы в тайных оргиях и разоряться
медленно. Между тем такой способ наслаждаться жизнью был ему противен: он
хотел бы все растратить в один день, чтобы о нем говорили как о человеке
самом расточительном и самом бескорыстном в мире. Если бы он мог
удовлетворить эту свою причуду и разориться в пух и прах, он, без
сомнения, вновь обрел бы всю былую энергию, а преступные влечения опять
привели бы его к новым злодействам, совершаемым для накопления новых
богатств.
С течением времени он сообразил, что с его стороны безумием было
возвращаться в Венецию, где, несмотря на безнаказанность любых пороков,
Совет Десяти весьма строго и ревниво приглядывался к богатству граждан. Но
когда у него мелькнула мысль о том, чтобы покинуть родину, другая мысль -
о затруднениях и опасностях, с которыми связана была перевозка его
сокровищ в иные места, - а кроме того, и в особенности, расстройство
здоровья, упадок энергии удержали его, и он примирился с печальной
перспективой состариться богачом и еще оставить добра племянникам.
Наутро после празднества у Редзонико, через час после того, как от него
ушел Дзульяни, Орио, которому так и не удалось заснуть хоть на несколько
мгновений, разбудил своего камердинера и велел ему пойти за врачом, все
равно за каким, - ведь все они, так он и сказал, одинаково невежественны.
Он относился с глубочайшим презрением к медицине и к врачам, и Наам даже
несколько встревожилась, видя, что он принял вдруг решение,столь
противоречащее всем его привычкам и взглядам. Однако она смолчала, ибо
привыкла со слепой покорностью принимать все, что могло взбрести на ум
Орио. Камердинер, умный, деятельный и исполнительный, как все лакеи,
имеющие возможность безнаказанно красть, привел через полчаса мессера
Барболамо, лучшего в Венеции врача.
Мессер Барболамо отлично знал, с кем ему предстоит иметь дело. Он
достаточно наслышался о Соранцо и готов был к любым издевкам не верящего в
медицину человека и к любым причудам безумца. Поэтому он повел себя не
столько как муж науки, сколько как просто умный человек. Соранцо вызвал
его, побежденный тайным необоримым страхом перед смертью. Но он отдавался
ему в руки, как якобы свободомыслящие доверяются колдунам: с насмешкой и
презрением на устах, со страхом и надеждой в сердце.
Речи эскулапа обманули его ожидание, и через несколько минут он уже
слушал его внимательно.
- Не принимайте никаких пилюль, предоставьте териак своим гондольерам,
а пластыри - собакам. Галлюцинации у вас от опиума, а упадок сил от
недоедания. Никакой режим не поможет умирающему, ибо вы сейчас умирающий.
Но давайте договоримся: физическое существо умрет, если моральное не
воскреснет. А добиться этого воскрешения очень легко, если вы поверите в
то средство, которое я вам укажу. Не изменяйте сразу и резко весь свой
обычный способ мышления и не лечите своей болезни тем, что вам всегда было
чуждо, не гасите своих страстей. Вы жили только ими, вы умираете, потому
что они ослабевают. Но отказывайтесь только от тех, которые сами по себе
исчезают, и создавайте себе другие. Вы жили наслаждениями - наслаждения
исчерпаны. Заставьте себя жить знанием, наукой. Вы неверующий, вы смеетесь
над святынями - ходите в церковь и раздавайте милостыню!
Соранцо пожал плечами.
- Минутку! - сказал врач. - Я вовсе не предлагаю вам предаться науке
или набожности. Вы могли бы преуспеть в том и в другом - я в этом не
сомневаюсь, ибо для людей вашего темперамента все возможно. Но сам я не
настолько интересуюсь наукой или религией, чтобы доказывать вам их
превосходство над бездельем и распутством. Я никогда не занимаюсь с
больными обсуждением тех или иных вещей самих по себе. Я советую
обращаться к ним ради того, чтобы отвлечься, как мои коллеги прописывают
полынь или кассию. Вид книг отвлечет вас от зрелища бутылок. Вы соберете
великолепную библиотеку, и ваша любовь к роскоши найдет здесь новый выход.
Вы еще не знаете, какое наслаждение может дать роскошный переплет и какие
безумства совершаются ради редкого издания. В церквивыуслышите
песнопения - они по-новому зазвучат для вашего слуха, уставшего от
непристойных песенок. Вы увидите зрелища отнюдь не менее суетные и людей
ничуть не менее тщеславных, чем в светском обществе. Вы станете делать им
пожертвования, которые обеспечат вам и в грядущих векахрепутацию
великодушного и щедрого человека, а если вы не излечитесь и не перемените
своих пристрастий, она умрет вместе с вами. Таким образом, станьте своим
собственным врачом, подумайте о чем-либо, чего вам еще никогда не
хотелось, и тотчас же достаньте себе это. Вскоре в вас пробудятся сотни
дремавших дотоле желаний, и, удовлетворяя их, вы обретете неизведанные
доныне радости. Не считайте себя преждевременно одряхлевшим: вы даже не
устали по-настоящему. В вас еще хватит силы на двадцать жизней; из-за
этого-то вы и убиваете себя, стараясь растратить свои силы на одну жизнь.
Мир кончился бы, если бы он не обновлялся и не изменялся. Угнетенное
состояние, в котором вы сейчас пребываете, - это лишь избыток жизни,
ищущей нового применения. О чем это вы задумались? Вы меня не слушаете.
- Я стараюсь найти, - ответил Соранцо, покоренный рассуждениями
эскулапа, - какую-нибудь причуду, которой у меня еще не было. Я ведь
собирал красивые книги, хотя никогда их не читаю, и у меня великолепная
библиотека. Что до церквей... о них я подумаю, но мне хотелось бы, чтобы
вы помогли мне найти какое-нибудь совсем новое наслаждение, что-нибудь еще
более далекое от моих прежних страстей. Если б я мог стать скупцом!
- Я вас отлично понимаю, - сказал Барболамо, пораженный отупелым видом
своего пациента. - Вы доходите до самой сути вещей, до чистой основы моего
рассуждения. Ибо я предлагал вам лишь новый выход для ваших страстей, а вы
хотите изменить самые страсти. Лично я не имел бы возражений против
скупости, однако опасаюсь слишком сильной реакции от попытки перепрыгнуть
через такую пропасть. Скажите, были вы когда-нибудь влюблены - простодушно
и искренно?
- Никогда! - произнес Орио. Охваченный желанием выздороветь, он вдруг
забыл о своей роли погруженного в отчаяние вдовца, роли, благодаря которой
ему удавалось скрывать тайну своей жизни.
- Так вот, - сказал врач, нисколько не удивленный этим ответом, ибо он
гораздо лучше всей светской толпы разобрался в сухой и жадной душе Орио, -
влюбитесь. Сперва, не будучи по-настоящему влюбленным, вы станете делать
вид, будто влюблены. Потом вы вообразите, что влюбились, и наконец
влюбитесь. Поверьте мне, все так и происходит по законам физиологии,
которые я вам изложу, когда пожелаете.
Орио захотел немедленно узнать эти законы. Доктор прочитал ему целую
лекцию, остроумную и горькую, которую невежественный и растревоженный
патриций принял всерьез. Орио проникся верой во все, что наговорил ему
врач, и тот удалился, пораженный чуть ли не в сотый раз за свою жизнь
слабостью рассудка и страхом перед смертью, которые скрываются у светских
распутников под привычным для них обличием безрассудного презрения к
жизни.
В тот же день Орио, вскружив себе голову самыми сумасбродными планами и
самыми ребяческими надеждами, отправился в собор святого Марка к освящению
даров. Обещав ему выздоровление столь простым способом и польстив его
тщеславию тем, что он похвалил его энергию, врач словнопроизнес
магическую формулу. У Соранцо появилась надежда, что следующей ночью он
будет спать.
Он слушал священные песнопения, с интересом следил за обрядами,
восхищался внутренним убранством базилики, постарался не вспоминать о
прошлом и не думать о внешнем мире. В течение целого часа ему удалось жить
только настоящим. Для него это было уже много. Правда, ночь оказалась не
лучше, чем прежде, но близилось утро. Он тешился мыслью о том, что снова
пойдет в собор святого Марка. Так же как нервнобольным людям их вера в то
или иное снадобье нередко заранее приносит облегчение, так и он ощутил
некую радость оттого, что впервые за столь долгое время ему предстоит
приятное занятие. Эта мысль дала ему возможность проспать один час.
Пришел врач и, узнав о результатах своего предписания, сказал:
- Сегодня вы два часа проведете в соборе святого Марка и в следующую
ночь будете спать два часа.
Соранцо поверил ему на слово и провел в церкви два часа. Он был
совершенно уверен, что проспит два часа; поэтому так оно и случилось. Врач
пришел в восторг оттого, что нашел для научного наблюдения столь бесценный
объект - одного из тех людей, которым стоит лишь разжечь воображение,
чтобы желаемый эффект произошел на самом деле. Из этого он сделал вывод,
что физические силы Орио весьма подточены, а в душе у него не осталось ни
мыслей, ни чувств. На третий день он посоветовал ему подумать о самом
главном спасительном средстве - о любви. Орио вспомнил о совершенной им
чудовищной неосторожности и решил на этот раз сказать, что он ведь уже
любил. Врач, рассчитывал он, докажет ему, что та любовь была ошибкой. И
медик действительно не преминул это сделать. Он уверил Орио, будто его
любовь к синьоре Морозини была одной из тех бурных страстей, которые
действуют разрушительно, оставляя после себя пагубное утомление. Он
посоветовал ему испытать любовь спокойную, нежную,невинную,даже
платоническую,похожуюначувство семнадцатилетнего юноши к
пятнадцатилетней девочке. Орио пообещал.
"Жалкое зрелище! - думал про себя доктор, спускаясь по лестнице. - Вот
они каковы, эти угнетающие нас богатые и распутные патриции".
Заметьте, что дело происходило на пороге восемнадцатого века! Слово
-магнетизм- еще не было придумано.
Орио, твердо решивший влюбиться в первую же молодую особу, которая
повстречается ему в церкви, вошел в базилику на цыпочках, с трепещущим
сердцем, правда не от любви, а от трусливого суеверия, которое внушил ему
магнетизатор. Он слегка прикасался к вуалям коленопреклоненных девиц и с
волнением нагибался, чтобы украдкой разглядеть их черты. О старый Гусейн!
О вы все, дикие миссолунгцы! Даже если бы вы явились в Венецию донести на
своего сообщника, вам бы никогда не узнать было вашего ускока в человеке,
стоящем в такой позе и занятом таким делом.
Первая девушка, которую рассматривал Соранцо, оказалась дурнушкой. Как
здесь не вспомнить слова Ж.-Ж.Руссо, повествующего о том, как, придя в
восторг от хорового пения монашек, он проник в монастырь, - тем более что
это происходило как раз в Венеции: "София косила глазом,Каттина
хромала..." и т.д.
Четвертую девицу, которую Орио пытался рассмотреть, покрывало окутывало
до самого подбородка. Но сквозь вуаль и сквозь молитву она отлично увидела
кавалера, старавшегося разглядеть ее. Тогда она подняла голову и, откинув
вуаль, показала ему бледное прекрасное лицо, ясное чело пятнадцатилетней
девушки, губы, которые дрожали от негодования, словно лепестки розы,
раскачиваемой ветром. С этих уст сорвались суровые слова:
- Вы крайне дерзки.
Это была Арджирия Эдзелини.Зузуфправ:судьбадействительно
существует.
Орио пришел в такой трепет от тождества этого видения с тем, которое
предстало ему на балу у Редзонико, в такой ужас от того, что его суеверные
надежды и суеверный страх слились в одном предмете, что он не нашел слов
для оправдания. Он упал, расстроенный, рядом с нею, и его отощавшие колени
с громким стуком ударились о плиты пола. Затем он склонил голову до земли,
поднес к губам бархатное покрывало прекрасной Арджирии и, протянув ей
стилет, который венецианцы всегда носят у пояса, прошептал:
- Отомстите, убейте меня!
- Для этого я вас слишком презираю, - сказала красавица, поспешно
вырывая у него из рук покрывало. И, встав с колен, она вышла из церкви.
Однако Орио не настолько еще вкусил невинной любви, чтобы утратить
хладнокровную наблюдательность светского повесы, и потому он отлично
заметил, что последние слова девушка произнесла как-то более принужденно,
чем первые, и что пылавшие гневом глаза не без труда удержали слезу
сострадания.
Орио удалился, уверенный, что жребий брошен и что выздоровление его и
жизнь зависят от того, сумеет ли он использовать представившийся случай.
Всю ночь провел он, продумывая бесчисленные планы как ему проникнуть к
жестокой красавице, и эти размышления разогналипривычныхгрозных
призраков. Правда, его несколько смущало сходство Арджирии с Эдзелино, и
под утро ему привиделись сны, в которых сходство это приводило к самым
странным и мучительным недоразумениям и ошибкам. Несколько раз он видел,
как совершается превращение сестры в брата и наоборот. Когда он брал за
руку Арджирию и протягивал свои губы к ее губам, перед ним внезапно
возникало мертвенно-бледное окровавленное лицоЭдзелино.Тогдаон
выхватывал стилет и вступал в жестокую схватку с этим призраком. Под конец
ему удавалось нанести смертельный удар, но когда он бросал сраженного
врага себе под ноги, он вдруг убеждался, что ошибся и заколол Арджирию.
Желание во что бы то ни стало выздороветь, а также авторитет Барболамо,
под влиянием которого он теперь находился, побудили Орио к чреватой
опасностями откровенности с врачом. Он рассказал ему о двух своих встречах
с синьорой Эдзелини, на балу и в церкви, о враждебности, которую она к
нему проявляла, и о его собственном глубоком огорчении, что он не сумел
воспрепятствовать гибели благородного графа Эдзелино. При первом признании
Орио Барболамо еще ничего не заподозрил. Но, став мало-помалу весьма
частым посетителем своего пациента и приучивОриооткровенничать,
насколько это было возможно для человека в его положении, он стал
изумляться избытку чувствительности у такого эгоиста, и эта необычность
стала вызывать у него странные подозрения. Однако не будем упреждать
событий.
Барболамо, будучи честным и преданным гражданином своего отечества, в
науке сам был великим эгоистом. Ему было гораздо важнее понаблюдать в
своем больном проявления явной душевной болезни, чем побеспокоиться о том,
больше или меньше будет страдать его пациент. Ему любопытно было наблюдать
новые факты, и он не постеснялся сказать Орио, что его волнения являются
хорошим признаком и что ему следует стараться во что бы то ни стало
покорить сердце гордой красавицы именно потому, что это дело нелегкое и
вызовет у него разнообразные, совершенно неизведанные эмоции.
Орио в течение целой недели преследовал Арджириюсеренадамии
романсами.
Можно пс сомневаться в том, что серенада - отличный способ добиться
успеха у дамы с тонким вкусом. В Венеции, где воздух, мрамор зданий и вода
рождают такой прозрачный отзвук, ночная тишина так таинственна, а лунный
свет так романтически прекрасен, романсы звучат особенно убедительно, а
музыкальные инструменты издают особенно страстные звуки, возникающие
словно нарочно для того, чтобы улещивать и обольщать. Поэтому серенада и
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000