через три - пираты должны одержать победу. И скажи ему еще вот что: если
эта добыча от них ускользнет, через неделю здесь будет Морозини с целым
флотом, ибо венецианец подозревает меня и, несомненно, обвинит в измене.
Если он доберется до Корфу, через две недели не останется ни одной скалы,
где пираты смогли бы прятать свои баркасы, ни одной береговой полосы,
которую они осмелились бы отметить следом своей ноги, ни одной рыбачьей
хижины, где они смогли бы укрыть свою голову. А главное - скажи ему
следующее: если они сохранят жизнь хоть одному венецианцу с этой галеры и
если Гусейн, рассчитывая на богатый выкуп,согласитсяувестиих
начальников в плен, мой с ним союз будет тотчас же разорван и я сам стану
во главе морских сил республики, чтобы уничтожить его и весь его род. Он
знает, что все хитрости его ремесла мне известны лучше, чем ему самому,
знает, что без меня он не в состоянии ничего сделать. Пусть же он
поразмыслит над тем, что он смог бы против меня предпринять, и пусть
вспомнит, чего ему надо бояться! Ступай! Скажи ему, что я буду считать
часы, минуты. Когда он завладеет галерой, пусть даст три пушечных
выстрела, чтобы оповестить меня, а затемпустьонеепотопит,
предварительно обобрав дочиста... Завтра вечером пусть он явится сюда и
даст мне отчет. Если он не предъявит мне убедительного доказательства
смерти венецианского начальника - снятую с него голову, - я велю его
повесить на зубцах моей главной башни. Ступай! Такова моя воля. Не опусти
ни единого слова... Да будет трижды проклят мерзавец, выведший меня из
строя! А впрочем, неужто не хватит у меня сил добраться до лодки? Помоги
мне, Наам! Только я почувствую, как меня покачивает на волне, силы ко мне
вернутся! У этих проклятых пиратов ничего не получается, когда меня нет с
ними...
Орио пытается дотащиться до середины комнаты; зубы его стучат от
лихорадочной дрожи, все предметы видоизменяются перед его блуждающим
взором, и каждое мгновение ему представляется, будто все четыре угла его
комнаты вот-вот набросятся на него и зажмут его голову в тиски.
И, однако, он упорствует, пытаясь дрожащей рукой отодвинуть запор
потайной двери. Колени его подгибаются, Наам обнимает его обеими руками и,
поддерживая силой своей преданности, подводит к кровати и снова укладывает
на нее. Затем она засовывает за пояс два пистолета, проверяет лезвие
кинжала и заправляет светильник. Она совершенно спокойна, ибо знает, что
выполнит поручение или сложит свою голову. Верная поклонница Мухаммеда,
она знает, что все судьбы уже записаны на небесах и что люди сами по себе
ничего не могут, если рок заранее насмеялся над их расчетами.
Орио мечется на своем ложе. Наам поднимает дамасский ковер, скрывающий
от всех подвижную плиту на беззвучных шарнирах. Она начинает спускаться по
крутой извилистойлестнице,первыеступеникоторойсложеныиз
цементированных камней, а дальше, уже в недрах скалы, выбиты в самом
граните. Соранцо зовет ее обратно в тот миг, когда она уже готова
углубиться в узкие галереи, где двоим не разойтись и где воздуха так мало,
что ужас охватил бы душу менее закаленную. Голос Соранцо так слаб, что
едва доносится сюда, и услышать его может только Наам, чей слух обострен
недремлющим вниманием сердца и ума. Наам быстро поднимается по ступенькам
и, наполовину высунувшись из люка, ожидает новых распоряжений господина.
- Перед тем как вернуться на остров, - говорит он ей, - ты разыщешь в
бухте командира галеры. Передашь ему, чтобы на рассвете он увел корабль к
противоположной оконечности острова и двинулся на юг, в открытое море.
Пусть он там остается до вечера, не приближаясь к отмелям, какой бы шум до
него ни доносился. Сигнал к возвращению я подам ему пушечным выстрелом из
крепости. Ступай, не медли, и да хранит тебя аллах!
Наам снова исчезает в извилистом подземелье. Она проходит потайные
галереи; из погреба в погреб, с лестницы на лестницу она добирается
наконец до узкого выхода, устрашающего прямоугольного отверстия, словно
повисшего между небом и морской пучиной, куда ветер врывается с резким
свистом; рыбаки принимают его издали за недоступную расщелину, где только
морские птицы могут искать убежища в бурю. В углу пещеры Наам берет
веревочную лестницу и привязывает ее к железным кольцам, вделанным в
скалу. Затем она тушит пламя светильника, мечущееся во все стороны по воле
ветра, снимает свою одежду из персидского шелка и белоснежный муслиновый
тюрбан. Она надевает грубую матросскую куртку и прячет волосы под
ярко-красным колпаком маниота. Наконец с ловкостью и силой пантеры она
повисает на лестнице вдоль оголенного гладкого склона отвесной скалы и
спускается на площадку, расположенную пониже, над уровнем моря,и
выступающую вперед сводом нижней пещеры, затопляемой морем в бурную
погоду, но совершенно сухой в тихую. Через широкую щель в этом своде Наам
спускается в грот и выходит на берег, навстречу пенящемуся прибою. Ночь
темная, дует сильный западный ветер. Она достает из-за пазухи серебряный
свисток и издает резкий свист, которому вскоре отвечает такой же звук.
Проходит всего несколько секунд, и вот лодка, скрытая в другой пещере той
же скалы, скользнув по волнам, приближается к ней.
- Ты один? - спрашивает ее по-турецки матрос, правящий лодкой вместе с
другим.
- Один, - отвечает Наам. - Но вот кольцо господина. Повинуйтесь и
доставьте меня к Гусейну.
Матросы поднимают треугольный парус. Наам прыгает в лодку, которая
быстро отчаливает. Синьора Соранцо выглядывает в окно, - она смутно
расслышала плеск весел и неясные голоса. Борзой глухо и злобно рычит.
"Это Наам, он один, - говорит про себя прекрасная женщина. - Хорошо,
что Соранцо хоть в эту ночь спит под одной крышей со своей печальной
подругой. - Тревога снедает ее. - Он ранен, он страдает, он, может быть,
чувствует себя одиноким! Неразлучный слуга покинул его нынче ночью. Если я
тихо подойду к его дверям, то услышу его дыхание. Узнаю, спит ли он. А
если его донимает боль, если он тоскует в темноте и одиночестве, может
быть он не отвергнет моих услуг".
Она заворачивается в длинное белое покрывало и, словно тревожная тень,
словно легкий лунный луч, неслышно скользит по коридорам замка. Ей удается
обмануть бдительность часовых, охраняющих дверь башни, где помещается
Орио. Она знает, что Наам отсутствует - Наам, единственный страж, никогда
не засыпающий на посту, единственный, которого нельзя соблазнить посулами,
склонить мольбами, устрашить угрозами.
Она добралась до двери покоев Орио, не пробудив ни малейшего отзвука на
гулких плитах коридора, не коснувшись своим покрывалом стен, плохо
хранящих тайну. Она прислушивается, сердце ее стучит так, словно хочет
вырваться из груди, но она задерживает дыхание. Дверь Орио вернее, чем
целый полк солдат, охраняет внушаемый ее повелителем страх. Джованна
слушает, готовая бежать при малейшем шуме. Раздается голос Соранцо,
зловещий среди полночного мрака и безмолвия. Страх выдать себя поспешным
бегством приковывает дрожащую венецианку к порогу мужниного покоя. Соранцо
- во власти призраков тревожного сна. В этих бредовых сновидениях он
что-то говорит - смятенно, яростно. Может быть, его прерывистые речи
открыли какую-то страшную тайну? Джованна в ужасе бежит, возвращается в
свою комнату и взбудораженная, полумертвая падает на диван. Так лежит она
до утра, мучимая зловещими снами.
Между тем неясная, еще светлая черта проходит через широкий саван ночи
и начинает отделять на горизонте небо от моря. Орио немного успокоился, он
поднимает голову с подушки. Он еще борется со своими лихорадочными
видениями, но воля его одолевает их, а заря прогонит совсем. Понемногу к
нему возвращается память, и наконец он соприкасается с действительностью.
Он зовет Наам. Но лишь мандора юной аравитянки, висящая на стене,
отвечает меланхолической вибрацией струн на зов господина.
Орио раздвигает тяжелые занавески кровати, спускает ноги на ковер,
беспокойно озирает комнату, где едва брезжит утренний свет. Подъемная
дверь на месте, Наам еще не возвращалась.
Тревога одолевает его, он собирается с силами, приподнимает подъемную
дверь, спускается по ступенькам, ощущая прилив энергии, оттого что
движется и действует. Вот он уже у выхода из внутренних, пробитых в скале
галерей - там, где Наам оставила часть своей одежды и веревочную лестницу,
еще привязанную к железным крючьям. Он с беспокойством озирает морскую
гладь; выступающий угол скалы скрывает от него ту часть моря, которую он
хотел бы обозреть. Следовало бы спуститься по веревочной лестнице, но
очень уж опасно идти на это с раздробленной рукой. К тому же почти
рассвело, и часовые, пожалуй, заметят его и обнаружат этот способ
сообщения с морем, известный лишь ему и очень доверенным людям. Орио
испытывает все муки ожидания. Если Наам попала в какую-нибудь ловушку,
если она не смогла передать его распоряжений Гусейну, то Эдзелино спасен,
а он, Соранцо, погиб! А что, если Гусейн, узнав о ране, выведшей Орио из
строя, изменит ему, продаст республике его тайну, его честь, его жизнь? Но
внезапно Орио видит, как оставшаяся у него тяжелая галера выходит на всех
парусах из бухты, держа курс на юг. Наам выполнила поручение! Он уже не
думает о ней, он убирает веревочную лестницу и возвращается в свою
комнату, где его встречает Наам. Радость от успеха помогаетОрио
изобразить страстную нежность - он прижимает девушку к своей груди,
заботливо расспрашивает обо всем.
- Все будет сделано, как ты велел, - говорит она. - Но ветер все время
дует с запада, и Гусейн ни за что не отвечает, если он не переменится. Ибо
галера быстрее его каиков; они не смогут преследовать ее, не выйдя в
открытое море и не подвергнув себя опасности встреч с военными кораблями,
а это было бы роковым.
- Гусейн городит вздор, - раздраженно возразил Орио, - не знает он
венецианской гордыни. Эдзелино не обратится в бегство, он пойдет ему
навстречу, устремится в самое опасное место. Ведь голова у него забита
глупейшими представлениями о чести! Впрочем, ветер переменится с восходом
солнца и будет дуть до полудня.
- Господин, не похоже на это, - отвечает Наам.
- Гусейн просто трус! - гневно восклицает Орио.
Они оба поднимаются на верхнюю площадку башни. Галера графа Эдзелино
уже вышла из бухты, легко и быстро устремляясь на север. Но вот из-за моря
вылезает солнце, и ветер действительно меняется. Теперь он изо всех сил
дует со стороны Венеции, отбрасывая и волны и корабли наотмели
Ионического архипелага. Галера Эдзелино замедляет ход.
- Эдзелино, ты погиб! - в порыве радости восклицает Орио.
Наам вглядывается в горделивое лицо своего господина. Она спрашивает
себя, уж не повелевает ли этот дерзновенный человек стихиями, и ее слепая
преданность беспредельна.
О, как медленно текли часы в этот день для Соранцо и его верной рабыни!
Орио так точно рассчитал, сколько времени нужно для того, чтобы галера
встретилась с пиратами, и сколько времени понадобится миссолунгцам для их
маневров, что битва началась в предписанный им час. Сперва Орио ничего не
слыхал, так как Эдзелино не стрелял по каикам из пушек. Но когда на него
напали тартаны, когда он увидел, что ему придется вести борьбу против
двухсот пиратов всего с шестьюдесятью матросами, ранеными или утомленными
вчерашней схваткой, он стал пользоваться всеми средствами, имеющимися в
его распоряжении.
Бой был яростный, но недолгий. Что могло поделать самое отчаянное
мужество против превосходящих сил, а главное - против судьбы! Орио услышал
канонаду. Он рванулся, словно тигр в клетке, и впился пальцами в башенные
зубцы, чтобы удержаться от головокружительного порыва, грозившего сбросить
его вниз. В левой руке он сжимал руку Наам и судорожно стискивал ее каждый
раз, когда глухой раскат пушечного выстрела долетал, ослабевая, до его
слуха. Внезапно наступило безмолвие, ужасное, необъяснимое, и пока оно
длилось, Наам начала уже опасаться, не сорвались ли все планы ее
господина.
Солнце поднималось все выше, сияющее, спокойное. Море было таким же
чистым, как небо. Битва происходила между двух последних островов, к
северо-востоку от Сан-Сильвио. Гарнизон крепости удивляли и страшили ее
зловещие отзвуки. Кое-кто из унтер-офицеров и храбрых матросов выражал
желание отправиться в лодках на разведку. Орио передал им через Леонцио,
что запрещает это под страхом смерти. Наконец шум стих. Наверное, галера
Эдзелино под защитой северо-восточного острова победоносно летела к Корфу.
Не могло же так хорошо вооруженное и так храбро защищаемое, отличное
парусное судно попасть за столь короткий промежуток времени в руки
пиратов! Никто уже больше не тревожился о его судьбе, и никто, кроме
губернатора и его молчаливого верного спутника, не думал о нем. Они все
еще склонялись над зубцами башни. Солнце поднималось выше и выше, и ничто
не прерывало тишины.
Наконец, в пятом часу дня, раздались три условных выстрела.
- Дело сделано, господин! - произнесла Наам. - Красавца Эдзелино нет в
живых.
- Два часа на то, чтобы обчистить корабль! - сказал Орио, пожимая
плечами. - Скоты! Что бы они сделали без меня? Ничего. Но теперь пусть
поразит их гром, пусть сметут их венецианские пушки, пусть поглотит их
морская пучина! Я с ними покончил. Они избавили меня от Эдзелино. Урожай
убран!
- Теперь, господин, тебе надо вернуться к жене. Она совсем больна.
Говорят, она при смерти. Вот уже два часа, как она зовет тебя. Я много раз
говорила тебе об этом, но ты меня не слушал.
- Ты говоришь: не слушал! Да, уж могу сказать, у меня мысли были заняты
делами поважнее, чем бредни ревнивой женщины! Что ей нужно?
- Господин, ты должен уступить ее просьбам. Аллах гневается на
человека, пренебрегающего законной супругой, еще больше, чем на того, кто
плохо обращается с верным рабом. Мне ты был добрым господином, будь же
добрым супругом для твоей венецианки. Так надо, пойдем...
Орио уступил. Одной лишь Наам удавалось хоть изредка заставить Орио
уступать.
Джованна лежит на своем диване недвижная, словно окаменевшая. Щеки ее
мертвенно-бледны, губы холодны, дыхание горячее. Но она оживает, услышав
голос Наам, забрасывающей ее ласковыми расспросами, покрывающей ей руки
братскими поцелуями.
- Сестра моя Дзоана, - говорит ей юная аравитянка на своем непонятном
Джованне языке, - опомнись, не предавайся до такой степени отчаянию.
Супруг твой возвращается к тебе, и никогда твоя сестра Наам не попытается
похитить у тебя его любовь. Так велит пророк, и среди сотен женщин, из
которых я была самой любимой, ни одна не смогла бы пожаловаться на то, что
господин оказывал мне слишком уж явное предпочтение. У Наам всегда было
великодушное сердце, и как ее права уважались в земле правоверных, так и
она уважает чужие в земле христиан. Ну же, сделай себе снова прическу,
надень свои самые пышные уборы: ведь любовь мужчины - одна гордыня, его
пыл разгорается, когда жена старается казаться ему красивой. Утри слезы,
они тушат блеск глаз. Если бы ты дала мне подвести тебе брови на турецкий
лад и уложить на плечах покрывало, как принято у персиянок, Орио снова
возжелал бы тебя. Вот и Орио. Возьми свою лютню, а я зажгу благовония в
твоей комнате.
Джованна не понимаетэтихпростодушныхречей.Носладостная
мелодичность арабских слов, ласковая сострадательность рабыни понемногу
возвращают ей мужество. Не понимает она и величия души своей соперницы,
ибо продолжает принимать ее за юношу. Но это не мешает ей растрогаться ее
добрыми чувствами, и она старается как-то ответить на них, сбросив с себя
оцепенение. Входит Орио. Наам хочет удалиться, но Орио велит ей остаться:
он боится поддаться еще не окончательно умершему в нем чувству к Джованне,
которое заставило бы его выслушивать ее упреки или возродить в ней
надежду. И все же он вынужден с нею считаться, - ведь она может добиться
от Морозини чего угодно. Орио боится ее и поэтому, даже умиляясь ее
нежностью и красотой, не может не испытывать к ней своего рода ненависти.
Но на этот раз Джованна другая - не робкая, не умоляющая. Она лишь
печальнее, чем раньше, и чувствует себя еще хуже.
- Орио, - говорит она ему, - я думаю, что, несмотря на отказ графа
Эдзелино, тебе следовало бы дать ему охрану до выхода в открытое море.
Боюсь, как бы с ним не случилось беды. Вот уже два дня меня томят зловещие
предчувствия. Не смейся над таинственными предупреждениями,которые
посылает мне провидение. Пошли свою галеру графу вдогонку, если еще не
поздно. Подумай, я ведь даю тебе этот совет не только ради него, но и в
твоих собственных интересах. Республика спросит с тебя за его гибель.
- Можно узнать у вас, синьора, - холодно отвечает Орио, глядя ей прямо
в лицо, - что это за предчувствия, о которых вы мне говорите, и на чем
основаны ваши опасения?
- Ты хочешь, чтобы я тебе о них рассказала, а отнесешься к ним с
пренебрежением, как к пустым бредням суеверной женщины. Но мой долг
открыть тебе ужасные предупреждения, посланные мне свыше. Если ты ими не
воспользуешься...
- Говорите, синьора, - серьезно произнес Орио, - видите, я слушаю вас с
уважением.
- Так вот, знайте, что через несколько мгновений после того, как на
часах пробило три пополудни, я увидела, как в мою комнату вошел граф
Эдзелино, весь окровавленный, в разорванной одежде. Я видела его очень
ясно, мессер, он сказал мне слова, которых я не стану повторять, но
которые еще звучат у меня в ушах. Затем он исчез, растаяв в воздухе, как
исчезают призраки. Но готова поспорить, что в тот самый миг, когда он
явился мне, он лишился жизни или же попал в какую-то роковую беду. Ибо
вчера, в то время, когда на него напали пираты, я видела во сне, как ускок
поднял над ним свой ятаган, а затем бежал с перебитой рукой, разразившись
ужасными проклятиями.
- Что означают ваши так называемые видения, синьора, и какие подозрения
скрываются за всеми этими аллегориями?
Так говорит Орио громовым голосом, гневно поднимаясь с места. Наам
устремляется к нему и хватает его за полу одежды. Она не понимает
сказанных им слов, но видит в его мечущих искры глазах ненависть и угрозу.
Орио овладевает собой, - эта вспышка может выдать его, подтвердить
подозрения Джованны. Впрочем, Джованна совершенно спокойна и впервые в
жизни с невозмутимым видом встречает гневный порыв Орио.
- Я требую, чтобы ты повторила мне эти грозные слова, которые должны
внушить мне такой ужас, - продолжает Орио с ироническим видом. - Если ты
скроешь их от меня, Джованна, я стану думать, что все это женские
хитрости, рассчитанные на то, чтобы посмеяться надо мной.
- Хорошо, я повторю их тебе, Орио, ибо это отнюдь не игра, а незримые
силы, правящие нашими судьбами, выше всех суетных приступов гнева, которые
они могут в нас вызвать. Призрак графа Эдзелино показал мне огромную,
ужасную рану, из которой вытекла вся его кровь, и произнес: "Синьора, ваш
супруг - убийца и предатель".
- И больше ничего?! - вскричал Орио, побледнев и дрожа от гнева. - Ваш
дух слишком снисходителен к моей недостойной особе, синьора, ия
удивляюсь, что призраки ваших снов говорят вам обо мне столь милые вещи.
При следующем с ними свидании соблаговолите передать им мой совет: пусть
они или говорят более ясно, или молчат, ибо швыряться словами - дело
опасное, и призраки могут оказаться весьма ненадежными покровителями для
человеческих существ, коих им угодно посещать.
С этими словами Орио удалился, уже произнеся в сердце своем приговор
над Джованной.
Наступила ночь, но супруга Орио не спала предыдущей ночью и не знала
покоя в течение всего дня. Спокойствие ее - только личина, душу ей терзает
неслыханная мука. Она угадала страшную правду и ни на что больше не
надеется, напротив - она старается получить наглядные доказательства
постигшего ее позора и несчастья.
На часах пробило полночь. Глубокое безмолвие царит на острове и в
замке. Погода тихая, ясная, море не шелохнется. Джованна - у своего
потаенного окна. Она слышит, как к подножию скалы подплывает лодка. Она
видит на берегу темные фигуры, ей кажется, словно какие-то черные пятна
равномерно передвигаются по белому песку. Это не Орио и не Наам, - борзой
ведь прислушивается, но не подает никаких признаков любви или ненависти.
Лодка удаляется, но тени, вышедшие из нее, исчезли, словно их поглотили
недра скалы.
На этот раз воздух так прозрачен и море так спокойно, что до слуха
Джованны долетает малейший звук. Железные кольца слабо звякнули о крючья,
веревочная лестница скрипнула под тяжестью человеческого тела. Сверху
раздался осторожный оклик, снизу ответили приглушенные голоса. И сверху и
снизу обменялись условными сигналами - неискусным подражанием крику ночной
птицы. И снова все смолкло. Глаз не в состоянии ничего различить: в этом
месте подножие скалы уходит под нависающий выступ верхних скал. Но вдруг
какие-то глухие шаги, неясные шумы послышались словно из недр земли.
Джованна прижимает ухо к коврам своей комнаты. Она слышит шаги нескольких
человек, проходящих где-то внизу, словно в каком-то подземелье, под самыми
ее покоями. Потом снова все стихает.
Но она хочет раскрыть тайну до конца и на этот раз обратиться за
разъяснениями не к своему пророческому дару, не к небесным вещаниям
сновидений, а к свидетельству своих чувств. Теперь она и не думает о том,
чтобы скрыться под покрывалом, - пусть ее узнают, пусть с ней обойдутся
грубо. Полураздетая, растрепанная, не соблюдая никакой осторожности, она
бежит по коридорам, по лестницам, устремляясь к башне, где живет Соранцо.
Теперь ей уже чужды и стыд оскорбленного самолюбия, и робкая, женская
покорность, и даже страх смерти. Она хочет знать, хотя бы ценою смерти.
Однако Орио дал строжайший приказ часовым не спускать глаз с его дверей и
никому не давать к ним доступа. Но люди с нечистой совестью всегда боятся
ужасов ночи. Страж, видя, что к нему так смело приближается эта женщина с
разметавшимися волосами, с решимостью отчаяния во взгляде, принимает ее за
призрак и падает ниц: за несколько дней до того этот человек зарезал на
захваченном торговом галиоте красивую молодую женщину с двумя маленькими
детьми на руках. Ему чудится, что она явилась сюда, ему кажется, что он
слышит ее жалобный голос: "Верни мне моих малюток!".
- У меня их нет, - отвечает он сдавленным голосом, катаясь по каменным
плитам пола.
Джованна не обращает на него внимания, - равнодушная к любой опасности,
она переступает через его тело и проникает в комнату Орио. Там никого нет,
но на мраморном столе стоят зажженные светильники. Посредине комнаты -
открытый люк. Джованна тщательно закрывает дверь, через которую она вошла,
и прячется за завесу окна, ибо до нее уже доносятся голоса и шаги - кто-то
поднимается по подземному ходу.
Первым появляется Орио, за ним - трое мусульман гнусного вида, в
грязной, запачканной кровью одежде; у одного из них сверток, который он
кладет на стол. Последним поднимается юноша Наам. Он закрывает люк, затем
прислоняется спиной к двери, в которую вошла Джованна, и застывает в
неподвижности.
У старого Гусейна, главы миссолунгских пиратов, была длинная седая
борода и изборожденное морщинами лицо, что на первый взгляд придавало ему
весьма почтенный вид. Но чем больше в него вглядывались, тем сильнее
изумляло выражение грубой свирепости и тупого упрямства, запечатлевшееся
на этом бронзовом от загара лице. В истории морского разбоя он являлся
фигурой не слишком яркой, но действовал долго и непрерывно. Когда-то он
служил ускокам. Это был грабитель и убийца, но когда дело касалось дележа
добычи, никто не соблюдал так свято закона справедливости и честности.
Слово купца, подчиняющегося законам, установленным между нациями, не может
быть вернее и тверже его слова, и он, который отрекся бы от своего пророка
за горсть золота, с презрением срубил бы голову любому из своих пиратов,
смошенничавшему при дележе награбленного. За справедливость и твердость он
выбран был командиром четырех каиков и начальником над двумя своими
сотоварищами, людьми более умелыми в морском деле, но не такими храбрыми в
бою и менее строгими в соблюдении порядка. Одним из этих сотоварищей был
ренегат Фремио, говоривший на почти непонятной для Джованнысмеси
турецкого и итальянского, человек худощавый, уже немолодой, весь облик
которого свидетельствовал о низменных страстях и неумолимой жестокости,
другим - албанский еврей, командир одной из тартан, все лицо его было
обезображено ужасным шрамом. Оба они сталимедленноразворачивать
омерзительную кровавую и грязную тряпку, в которую был обернут лежащий на
столе сверток. Сердце Джованны мучительно сжалось, и дрожь смертной тоски
прошла по всему ее телу, когда из этого куска ткани они вынули другой -
окровавленный, изрезанный ударами сабли и изрешеченный пулями. В нем она
узнала куртку, которую носил накануне Эдзелино.
При виде куртки Орио стал с явным негодованием говорить что-то Гусейну.
Не понимая языка, на котором он изъяснялся, Джованна решила, что он
возмущен убийством Эдзелино. Однако Орио, обернувшись к ренегату и еврею,
заговорил по-итальянски:
- И это, по-вашему, залог! Вы осмеливаетесь предъявлять мне эти
лохмотья как доказательство смерти того, кто их носил? Разве этого я
требовал? И уж не воображаете ли вы, что меня можно провести такими
грубыми уловками? Хищные псы, проклятые предатели, вы меня обманули! Вы
его пощадили, чтобы получить от его семьи хороший выкуп, но вам не удастся
отнять у меня эту добычу - единственное, что я от вас требовал. Я обыщу у
вас все до последнего тюка, я до последней доски разберу все ваши баркасы,
чтобы только найти венецианца. Мне он нужен, живой или мертвый, а если он
от меня ускользнет, я пушечным ядром разнесу вас в клочья - вас и ваши
жалкие посудины.
От ярости на губах Орио выступила пена. Он вырвал окровавленную куртку
из рук растерявшегося ренегата, стал топтать ее ногами. В этот миг он был
омерзителен и вызвал ужас и отвращение у той, которая его так любила.
Четверо убийц вступили в долгий спор, часть которого она поняла. Пираты
утверждали, что Эдзелино погиб, пронзенный градом пуль, исполосованный
саблями, как об этом свидетельствовала куртка. Он пал, умирающий, на
тартане еврея, но тому не удалось добраться до него раньше, чем матросы
перебросили тело через борт. По счастью, один из них соблазнился богатым,
золотым шитьем куртки, и он сорвал ее с тела Эдзелино, прежде чем оно было
брошено в море, так что еврею пришлось даже выкупить куртку, чтобы
предъявить Орио это доказательство гибели его недруга.
После многочисленных гневных вспышек и яростных проклятий, которыми
обменивались спорящие, Орио, пользовавшийся, видимо, огромным влиянием на
своих сотоварищей, несмотря на всю их грубость и злобность, и умевший
одним словом и жестом приводить их к молчанию посреди самой бешеной
вспышки, как будто успокоился и удовлетворился клятвой, данной ему
Гусейном. Правда, Гусейн отказался поклясться именем аллаха и его пророка,
что убежден в смерти Эдзелино, ибо не видел, как его тело бросили в море,
но он дал клятву, что если Эдзелино сохранили жизнь, он вэтом
предательстве не участвовал. Он поклялся также, что дознается до правды и
сурово покарает всякого, кто ослушается ускока. Слово это он произнес
по-итальянски и, приложив обе руки ко лбу, до земли склонился перед Орио.
"Он - ускок! О Джованна, Джованна! Как не пала ты мертвой, увидев, что
этот гнусный убийца, изменивший своей родине, ненасытный грабитель и
свирепый истребитель людей - твой супруг, человек, которого ты так
любила!" Так говорит Джованна сама с собой. Может быть, она даже
произносит эти слова вслух, настолько безразлична ей сейчас смертельная
опасность, настолько она утратила ощущение самой себя, вся поглощенная
этой ужасной и отвратительной сценой. Разбойники были так заняты своим
спором, что и не могли бы ее услышать. Они еще долго беседовали. Но
Джованна уже ничего не слушала, руки ее свело судорогой, шея раздулась,
глаза закатились. Она упала на плиты пола и потеряла всякое ощущение
своего несчастья. Пираты, обо всем договорившись с Орио, удалились. Орио
бросился на свое ложе и заснул, совершенно разбитый усталостью.
Наам перевязала его рану и теперь охраняет его сон, растянувшись на
циновке у кровати. Наам уже давно не вкушала мирного сна. Через самые
ужасные происшествия, через самые тяжкие испытания жизни проходит она со
спокойствием и душевной уравновешенностью крепко закаленного духа и тела.
Но в минуты отдыха сновидение порою возвращает ее к тем временам, когда,
укачиваемая в гамаке белоснежного дамасского шелка четырьмя нубийскими
невольницами, с кожей черной, как ночь, с белыми зубами, с веселыми
открытыми лицами, она засыпала под звуки мандоры в дыму благовонных
курений, в сладострастной истоме, под улыбчивым ликом Фингари, царицы
восточных ночей, под лаской прохладного ветерка, осыпающего ее грудь
лепестками цветов, украшающих ее косы. Времена эти прошли. Нежные ступни
Наам попирают теперь жесткий щебень побережийиострую,режущую
поверхность морских скал. Ее тонкие пальцы загрубели от постоянного
соприкосновения с рулем и снастями. Иссушающее дыхание ветра и терпкий
морской воздух покрыли загаром ее кожу, которую когда-то можно было
сравнить с бархатной кожицей персика или абрикоса рано утром, когда ничья
рука не сняла еще с них серебристый налет предрассветной влаги. Наам,
душистый цветок пустыни на гибком, но крепком и цепком стебле, родилась
дочерью вольных кочевых племен. Она не позабыла тех дней, когда, бегая
босыми ногами по раскаленному песку, водила верблюдов на водопой и гнала
обратно их послушное стадо, неся на голове кувшин со свежей водой, почти
такой же большой, как она сама. Она помнит, как ее смелая рука продевала
узду в непокорные рты худых белых кобылиц ее отца. Она спала под кочевыми
шатрами - нынче у подножия гор, завтра на краю равнины. Лежа под ногами
своих друзей-скакунов, она беззаботно слушала далекий лай шакалов или
рычание пантер. Затем, еще до того, как она познала радость свободной
взаимной любви, ее похитили разбойники и продали паше. Под сенью гарема
она расцвела, как экзотическое растение, без вольного воздуха, без
движения, без солнца, сожалея о своей былой нищете среди богатства и
изобилия, с отвращением перенося докучные ласки своего деспота. Теперь
Наам уже не жалеет о своей родине. Она любит, она верит, что любима. Орио
ласково обращается с нею и доверяет ей все свои тайны. Нет сомнения - она
ему дорога, ибо нужна и полезна, и ни в ком не найдет он такого рвения в
сочетании с такой осмотрительностью, присутствием духа, мужеством и
привязанностью.
Впрочем, Наам ощущает себя свободной. Ее овевает вольный воздух, очи ее
озирают широкий окоем. Обязанности у нее лишь те, что внушает ей сердце;
единственная кара, которой она может страшиться, - это не быть любимой. И
потому она не сожалеет ни о прислуживавших ей рабынях, ни о ванне с
душистой водой, ни об ожерельях из цейлонского жемчуга, ни о тяжелом от
драгоценных камней корсаже, ни о длительном ночном сне, ни о длительном
послеполуденном отдыхе. Она была царицей гарема, но не переставала
чувствовать неволю. Здесь, среди этих христиан она рабыня, но ощущает себя
свободной, а свобода для нее лучше всякого царства.
Скоро займется новый день, и вот чей-то слабый вздох пробуждает Наам от
ее чуткого сна. Она приподнимается на коленях и смотрит на склоненную
голову Соранцо. Но он спокойно спит, ровно и мирно дышит. И опять до слуха
Наам доносится вздох, еще более глубокий, чем тот, первый, и полный
невыразимой тоски. Она отходит от ложа Орио и бесшумно приподымает завесу
окна. Там она находит неподвижно распростертую Джованну. Охваченная
изумлением, она растрогана и сохраняет великодушное молчание. Затем, снова
подойдя к Орио, она опускает занавески у его ложа, возвращается к
Джованне, обнимает ее, поднимает и, никого не разбудив, относит в ее
комнату. Орио так и не узнал, на что осмелилась Джованна. Он запер жену в
ее покои, как пленницу, и перестал даже заходить к ней. Тщетно пыталась
Наам добиться, чтобы он смягчился. На этот раз ей не удалось повлиять на
него и даже показалось, что и ей он как будто не совсем доверяет, замышляя
про себя что-то недоброе.
Благодаря уходу Наам рана Орио зажила в несколько дней. Казалось
несомненным, что Эдзелино погиб. Нигде не найдено было ни малейших намеков
на то, что он мог спастись. Да если бы он и спасся от буйной ярости
пиратов, то все равно его настигла бы обдуманная ненависть Соранцо.
Джованна уже ни на что не жалуется и как будто не страдает; она не смотрит
вечерами в окно, не вслушивается в неясные ночные звуки. Когда Наам поет
ей песни своей родины под аккомпанемент лютни или мандоры, она не слушает,
но улыбается. Иногда она берет в руки книгу, и кажется, будто она читает.
Но взгляд ее целыми часами устремлен в одну и ту же страницу, а дух
блуждает где-то далеко. Она более рассеянна, но менее угнетена, чем до
смерти Эдзелино. Иногда ее можно застать стоящей на коленях - она словно в
каком-то экстазе, глаза ее подняты к небу. Джованна наконец-то обрела
спокойствие отчаяния, она дала некий обет, она не любит больше ничего на
этой земле. Кажется, будто возвращена ей и воля к жизни. Она опять
хорошеет, и румянец здоровья снова играет на ее лице.
Морозини узнал о разгроме Эдзелино, и вся душа его возмущена наглостью
пиратов. Утрата столь благородного и верного слуги государства погрузила в
скорбь адмирала и все войско. На кораблях венецианского флота служат по
нем заупокойную мессу, в гавани Корфу раздается мрачный пушечный салют,
сообщающий вооруженным силам республики о печальном конце одного из самых
доблестных офицеров. Теперь бездействие и трусость Соранцо начинают
вызывать ропот. У Морозини зарождаются серьезные подозрения, но предельная
осторожность велит ему молчать. Он шлет мужу племянницы приказ немедленно
явиться к нему и дать отчет о своем поведении, а командование гарнизоном
острова передать одному представителю рода Мочениго, которого он посылает
ему на смену. Морозини велит Соранцо привезти с собой жену, а галеру,
которой он так мало пользуется, оставить в распоряжении Мочениго.
Но у Соранцо имеются в Корфу свои шпионы, его вестники опережают
эскадру Мочениго, и он заранее предупрежден. Да он и не дожидался этого
дня и уже позаботился о том, чтобы сохранить в безопасности богатую
добычу, награбленную с помощью Гусейна и его сотоварищей. Все захваченное
обращено в звонкую монету. Часть этого золота уже отправлена в Венецию.
Орио велел снарядить галеру, на которой прибыла к нему Джованна. С помощью
Наам и верных людей он перенес туда тяжелые ящики и мехи верблюжьей кожи,
наполненные золотыми монетами. Это остаток его богатства, и галера готова
уже поднять паруса. Он сообщает своим офицерам, что синьора решила
вернуться в Венецию, и не дает им даже заподозрить, что ему грозит
немилость, над которой он, впрочем, только смеется, ибо успел принять меры
предосторожности. Пираты тоже предупреждены Гусейн со своей флотилией
стремительно уносится к большому архипелагу, где ему не нужно будет
бояться венецианского флота. Уверяют, что он дожил до восьмидесяти шести
лет, не переставая заниматься морским разбоем и сумев не попасться в руки
врагов.
С ним и албанский еврей. В Венеции он был приговорен к смертной казни
за несколько убийств, и Орио может не опасаться, что он осмелится
когда-либо туда вернуться. Но ренегат Фремио, чьи преступления были не
столь явны и который значительно смелее, внушает ему подозрения. Он
расспрашивает его, узнает, что ренегат хотел бы возвратиться в Италию, и
боится, что тот может на него донести. Орио предлагает ему остаться при
нем, обещая дать ему возможность вернуться в Венецию на его галере и так,
что правосудие до него недоберется.Ренегат,привсейсвоей
подозрительности, соблазняется надеждой мирно дожить свой век на родине
среди богатства, добытого разбоем. Он переносит свою добычу на галеру, где
уже сложены сокровища Орио, меняет одежду и всю свою повадку и выдает себя
на острове за генуэзского купца, бежавшего из турецкого рабства и
укрывшегося под покровительством Соранцо.
Теперь, кроме ренегата, для Орио представляют опасность еще только
комендант Леонцио, командир галеры Медзани да два матроса, которые
проводят его таинственную лодку через отмели. Все приготовления завершены.
Отъезд Джованны в Венецию назначен на первое мая. Как раз в этот день
Мочениго должен прибыть на Сан-Сильвио с приказом об отзыве Соранцо. Но
знает об этом один Орио. Он велел предупредить Джованну, что ей надлежит
приготовиться к отъезду, и накануне вечером сам отправляется к ней,
приказав предварительно известить Леонцио, Медзани и ренегата, что они
должны явиться в полночь в его личные покои, где он сообщит им нечто
весьма для них важное.
Орио надел свой самый роскошный камзол и завил волосы. На пальцах его
сверкают дорогие перстни, и правая рука, уже почти зажившая и затянутая в
надушенную перчатку, изящно помахивает цветущей веткой. Он входит к жене
без всякого доклада, велит ее прислужницам выйти и, оставшись с ней
наедине, хочет обнять ее.НоДжованнаотшатывается,словноот
прикосновения ядовитой змеи, и уклоняется от его ласк.
- Оставьте меня, - говорит она Соранцо, - я вам больше не жена. Наши
руки соединились, казалось бы, навеки, но теперьонинедолжны
соприкасаться ни на этом свете, ни на том...
- Вы правы, любовь моя, - говорит Соранцо, - что гневаетесь на меня.
Много дней не проявлял я к вам ни нежности, ни даже вежливого внимания. Но
сейчас, когда я преклоняю перед вами колено и оправдываюсь, вы смягчитесь.
И вот он принимается рассказывать ей, что, поглощенный делами и
заботами по своей должности, он решил не вкушать отдохновения и счастья,
пока не завершит всего задуманного. Теперь же, по его мнению, все готово
для осуществления этих намерений и он сумеет блистательно доказать свою
верность республике, полностью уничтожив пиратов. Он попросил у адмирала
подкреплений, они ему посланы, и все приготовлено для жестокого и
решительного боя. Но он не хочет, чтобы его нежно любимая и чтимая супруга
подвергалась риску, связанному с таким делом. Он уже все подготовил к ее
отъезду и сам будет сопровождать ее на своей тяжелой галере до Фиаки, а
затем возвратится, чтобы смыть подозрения, запятнавшие его честь, или же
погибнуть под развалинами крепости.
- Эта последняя ночь, которую мы проводим под кровом крепостной башни,
- добавляет он, - может быть, вообще последняя, которую нам суждено
провести под одним кровом. В роковой этот час моя Джованна забудет о своей
оскорбленной гордости, она не отвергнет моей любви и раскаяния. Она
откроет мне свое сердце и свои объятия. И - в последний раз, может быть, -
она даст мне то истинное блаженство, которое я познал только с ней.
Говоря все это, он обнимает ее, склоняя перед ней свое гордое чело, так
часто заставлявшее ее трепетать. И в то же время пытается прочесть в ее
глазах, насколько она теперь доверяет ему, насколько осталось в ней
подозрительности, которую необходимо рассеять. Он думает, что для него еще
не закрыта возможность восстановить свое господство над этой женщиной,
которая так любила его и которую он властен был убедить в чем угодно,
когда это было ему желательно. Однако она высвобождается из его объятий и
холодно отталкивает его.
- Оставьте меня, - говорит она. - Если есть на свете какой-то способ
восстановить вашу честь, я за вас рада. Но способа, которым вы могли бы
восстановить свои права на мою супружескую любовь, не существует. Если вы
погибнете в затеянном вами предприятии, то, может быть, искупите свои
провинности, и я буду молиться за вашу душу. Но если вы останетесь в
живых, я все равно расстанусь с вами навсегда.
Орио бледнеет и хмурится, но Джованну нисколько не волнует его гнев.
Орио сдерживается и продолжает умолять ее. Он делает вид, что принимает ее
холодность за следствие обиды, расспрашивает, чтобы выведать, станет ли
она упорствовать в своих обвинениях. Но Джованна отказывается объяснять
ему что-либо.
- В помыслах моих я обязана отчитываться лишь перед богом, - говорит
она. - Отныне господь бог - единственный мой супруг и повелитель. Так
натерпелась я от земной любви, что вижу теперь всю ее тщету. Я дала обет:
по возвращении в Венецию я добьюсь расторжения нашего брака и постригусь в
монахини.
Орио делает вид, что не принимает этого решения всерьез, что не верит в
него и надеется, что через несколько часов Джованну поколеблют его ласки.
Он удаляется с самодовольным выражением лица, которое вызывает лишь
презрение в ее нежном, но гордом сердце, не способном больше любить того,
кого презирает, и обращающем к небу всю свою надежду и веру.
Наам дожидалась Орио у входа в башню. Он показался ей угрюмым, он
говорил отрывисто, и голос его дрожал:
- Который теперь час, Наам?
- До полуночи осталось два часа.
- Ты знаешь, что нам осталось сделать?
- Все готово.
- Сотрапезники наши придут к полуночи в мою комнату?
- Придут.
- Кинжал твой при тебе?
- Да, господин, а вот и твой.
- Ты уверена в себе, Наам?
- Господин, а ты убежден в том, что они замыслили измену?
- Я же тебе сказал. Ты сомневаешься?
- Нет, господин.
- Так вперед!
- Вперед!
Орио и Наам проникают в подземные галереи, спускаются по веревочной
лестнице, выходят на берег моря и подзывают лодку. Оба неутомимых гребца,
которые всегда в этот час скрываются в ближайшей пещере, поджидая
условленного сигнала, тотчас же спускают лодку на воду и подплывают к
берегу. Орио со своей спутницей прыгает в лодку и велит матросам плыть
подальше от берега. Вскоре они оказываются уже достаточно далеко от замка,
чтобы Орио мог осуществить задуманное. Заняв место на корме, он вдруг
приподнимается и, приблизившись к гребцу, склоненному над веслом, вонзает
кинжал ему в горло.
- Измена! - кричит тот и, хрипя, падает на колени.
Его товарищ бросает свое весло и устремляется к нему. Наам наносит ему
удар топором по голове, и он падает ничком. Она хватает весло, чтобы лодка
не перевернулась, а Орио тем временем приканчивает свои жертвы. Потом он
связывает их вместе толстым канатом и крепко привязывает к основанию
мачты. Затем берет другое весло и торопливо гребет к скале Сан-Сильвио.
Подойдя к ней, он хватает топор, пробивает двумя-тремя ударами дно лодки,
куда, пенясь, врывается вода. Тогда он хватает Наам за руку и вместе с ней
бросается к берегу, пока лодка погружается и исчезает под волнами с обоими
трупами. В лодке с того мгновения, когда оба убийцы вошли в нее, царило
зловещее молчание. Пока совершалось злодеяние и после него они не
обменялись ни словом.
- Ну вот! Все идет хорошо, мужайся! - обращается Соранцо к Наам, слыша,
как у нее стучат зубы.
Наам тщетно пытается что-то ответить; горло ее судорожно сжато. Однако
она не теряет решимости и сохраняет присутствие духа. Она поднимается по
веревочной лестнице и вместе с Орио входит в башню. Там она зажигает
светильник, и их взгляды скрещиваются. Бледные лица, запятнанная кровью
одежда вызывает в них такой ужас, что они расходятся в разные стороны,
боясь коснуться друг друга. Однако Орио старается поддержать своей
вызывающей смелостью колеблющееся мужество Наам.
- Это пустяки, - говорит он, - не твоей руке, поразившей тигра,
дрожать, уничтожая трусливых шакалов.
Наам все так же молча делает ему знак не напоминать ей об этом. Она
убила пашу безо всякой жалости, без угрызений совести, но не переносит,
чтобы в ее памяти вызывали это деяние. Она торопливо меняет одежду и, пока
Орио следует ее примеру, накрывает стол к ужину. Вскоре их сотрапезники
тихонько стучат в дверь. Она вводит их в комнату. Они, видимо, удивлены
тем, что нет слуг, подающих ужин.
- Мне надо сообщить очень важные вещи, - говорит им Орио, - сообщить
втайне, без лишних свидетелей. Нам здесь хватит фруктов и вина: ужин -
ведь только предлог. Сейчас не время пировать. Вот возвратившись в
прекрасную Венецию, среди богатства и вне всякой опасности, мы сможем
целые ночи предаваться самым безумным оргиям. А здесь мы должны свести
счеты и поговорить о делах. Наам, дай нам перьев и бумаги. Медзани, вы
будете секретарем, а Фремио пусть делает все подсчеты. Леонцио, налейте-ка
нам всем вина.
Началось с того, что Фремио стал предъявлять необоснованные требования,
утверждая, что Леонцио выдал ему неправильную расписку за добычу, которую
он, Фремио, погрузил на галеру. Орио делал вид, что слушает их споры в
качестве беспристрастногосудьи.Вмомент,когдаониособенно
разгорячились, ренегат, который говорил с натугой, корявымязыком,
вызывавшим презрительную усмешку у двух других собутыльников, вдруг
смешался от стыда и досады и, чтобы подбодриться, выпил сразу два-три
кубка. Но язык у него заплетался все больше и больше, и, яростно топнув
ногой, он встал из-за стола и вышел на балкон. Наам проводила его глазами.
Через несколько минут, пока продолжался спор между Медзани и Леонцио,
Соранцо обменялся взглядом со своей невольницей и понял, что Фремио уже не
заговорит. Он сидел на террасе, свесив ноги вниз и обвивая руками прутья
балюстрады. Голова его склонилась, взгляд был устремлен в одну точку.
- Он что, пьян? - спросил Леонцио.
- Да. Так, впрочем, лучше, - ответил Медзани. - Покончим с делами без
него.
Он попытался прочесть то, что писал Леонцио, но не смог ничего
разобрать, - глаза его помутнели.
- Странное дело, - произнес он, поднося руку ко лбу. - Я тоже вроде бы
пьян. Мессер Соранцо, это же просто подлость. Вы нас угощаете таким вином,
что выпьешь его и теряешь всякое соображение... До утра ничего не стану
подписывать!
Он упал на стул. Глаза его уставились в одну точку, губы посинели, руки
вытянулись на столе.
- Что это? - произнес Леонцио, с ужасом глядя на него. - Синьор
губернатор, или я никогда не видел, как помирают люди, или этот человек
только что отдал богу душу.
- И с вами это сейчас произойдет, синьор комендант, - молвил Орио,
встав с места и вырывая у него из рук перо и бумагу. - Поторапливайтесь со
своими делами, для вас уже нет надежды, а счеты между ними покончены.
Леонцио отпил всего какой-нибудь глоток вина, но ужас помог действию
яда и нанес коменданту смертельный удар. Он упал на колени, сжимая руки, с
блуждающим и уже потухшим взором и попытался что-то пробормотать.
- Не к чему, - сказал Орио, толкая его под стол. - Здесь ваши хитрости
не помогут. Я-то ведь знаю, что сделку вы уже заключили и что, будучи
половчее тех двоих, вы предаете и республику, чтобы иметь долю в нашей
добыче, и своих сообщников, чтобы заслужить прощение республики, отправив
нас в Пьомби. Но неужто вы думали, что такой человек, как я, спасует перед
таким, как вы? Боевой коршун создан, чтобы летать, а ползучая гусеница -
чтобы быть раздавленной. Таков законбожеский.Прощайте,храбрый
комендант, выдававший меня за безумца. Кто из нас двоих сейчас безумнее?
Леонцио пытался подняться, но не смог. Он дотащился до середины комнаты
и испустил дух, прошептав имя Эдзелино. Что это было? Раскаяние? Или в
предсмертный миг ему явился окровавленный призрак?
Орио и Наам затолкали три трупа под стол, а стол опрокинули на них
вместе со скатертью и стульями. Затем Орио взял факел и поджег всю эту
беспорядочную груду, закрыв предварительно окна. Наконец он удалился,
велев Наам оставаться у двери, пока она не убедится, что трупы, стол и вся
прочая обстановка сгорели и пламя вырывается наружу. Тогда, сказал он, она
должна спуститься по главной лестнице и поднять в замке тревогу, забив в
набат.
Прислонившись к двери, скрестив руки на груди и не спуская глаз с
ужасного костра, уже охваченного синим пламенем, одиноко стояла Наам,
погруженная в свои мрачные думы. Вот клубы дыма уже извиваются спиралью и,
словно змеи, устремляются к потолку Пламя растекается все шире. Голоса
разгорающегося пожара визжат, свистят, перекликаются, смешиваются, образуя
какие-то душераздирающие созвучия. Сверкающие мраморные плиты пола можно
принять за водную поверхность, отражающую пламя пожара. За клубами дыма
фрески на стенепредставляютсянекимимрачнымидухами,которые
покровительствуют преступлению и наслаждаются бедой. Постепенноони
начинают отделяться от стены, и бледные великаны кусками падают на
каменный пол с сухим, зловещим стуком. Но в этой ужасающей сцене, где Наам
- главное действующее лицо, нет ничего страшнее самой Наам. Если бы хоть
один из тех, чьи почерневшие кости уже лежат среди пепла, мог на мгновение
ожить и увидеть освещенную тусклыми отблесками пламени Наам с перекошенным
от ужаса ртом, но неумолимой решимостью на лице, он снова упал бы, как от
удара молнии, словно перед ним предстал сам ангел смерти. Азраил никогда
не являлся людям в облике более устрашающем и прекрасном, чем облик
таинственного и странного существа, наблюдающего сейчас за свершением
мести Орио.
Но вот со звоном лопаются стекла окон, и огонь уж вырывается наружу.
Наам кажется, что пора уже выполнить приказ господина и поднять тревогу.
Но почему Орио удалился, не велев ей последовать за ним? В ужасе, который
она испытывала, совершая вместе с ним это дело, Наам повиновалась ему
почти машинально, ко теперь в ее сердце тигрицы возник иной страх,
великодушный порыв. Она забывает о том, чтобы ударить в набат, она быстро
мчится по лестнице и галереям, отделяющим главную башню от деревянных
палат, мчится к покоям Джованны Но там царит глубокое безмолвие. Наам не
удивлена тем, что в комнатах, через которые она поспешно пробегает, ей не
встретилась ни одна из служанок Джованны. Верная негритянка, чей гамак
обычно висит поперек двери в спальню госпожи, тоже отсутствует. Наам не
знает, что под предлогом супружеского свидания с женой Орио заранее удалил
всех служанок. Она думает, что, напротив, первой его заботой было прийти
сюда за Джованной, чтобы спасти ее от пожара. И все же Наам неспокойна.
Она входит в спальню Джованны. Здесь, как и всюду, глубочайшая тишина, а
лампа светит так слабо, что Наам сперва лишь с трудом может разглядеть все
находящееся в комнате. Однако она видит, что Джованна лежит на кровати, и
ее удивляет, что Орио не поспешил предупредить жену о грозящей опасности.
И в этот миг Наам охватывает такой ужас, какого она еще не испытывала,
колени у нее дрожат, она не смеет подойти ближе. Борзой пес, вместо того
чтобы бешено наброситься на нее, как обычно, приблизился к ней боязливо,
умоляюще. Потом он снова сел у кровати и, насторожив уши, вытянул шею,
словно тревожно дожидается пробуждения хозяйки. Время от времени он
поворачивает голову к Наам с коротким визгом, как будто спрашивает о
чем-то, а затем начинает лизать влажный пол.
Наам берет лампу, подносит ее к лицу Джованны и видит, что вся она
залита кровью. Грудь ее пронзена одним-единственным ударом кинжала, но
рана эта глубокая, смертельная, и Наам узнает руку, которая ее нанесла.
Знает она и то, что теперь уже бесполезно проверять, не осталось ли хоть
немного живой теплоты в этом теле, ибо там, где удар нанес Соранцо, не
может быть никакой надежды. Наам неподвижно застыла перед этой прекрасной
женщиной, уснувшей навеки. Новые мысли пробуждаются в ее душе. Она
забывает обо всем, что предшествовало этому убийству. Она забыла даже о
пожаре, который сама зажгла и который теперь гонится за нею.
"О сестра моя, чем заслужила ты смерть? Неужели такая судьба уготовлена
всем женщинам, любившим Орио? Стоило ли тебе быть прекрасной? Стоило ли
любить? Или это я виновница ненависти, которую ты в нем пробудила? Нет, я
ведь все делала, чтобы смягчить его, и свою жизнь отдала бы за то, чтобы
спасти твою. Или он заплатил презрением за то, что ты была слишком верна и
покорна? Ты оказалась слишком слабой, женщина. Но я буду помнить о тебе.
Пусть то, что с тобой случилось, послужит мне уроком". Пока Наам,
погруженная в эти тяжкие думы, гадает о своей участи, глядя на труп
Джованны, пожар все разгорается и деревянная галерея, окружающая дворик с
цветущими клумбами, уже почти сгорела. Свист и зловещие отблески тщетно
предупреждают Наам о приближении огня. Она ничего не слышит, душа ее так
взбудоражена, что в этот миг ей кажется - не стоит и спасать свою жизнь.
Между тем Орио стоит неподалеку, на площадке, с которой он созерцает
пожар, распространяющийся, по его мнению, слишком медленно. Вся эта часть
замка, из которой он заранее удалил ее обитателей, станет через несколько
минут добычей пламени, но Орио не позаботился о том, чтобы собственноручно
поджечь комнату Джованны. Он слышит крики часовых, которые только что
заметили зловещие отсветы пламени и поднимают тревогу.
Сейчас еще можно проникнуть к Джованне и увидеть, что она погибла от
удара кинжалом. Орио предупреждает эту опасность. С пылающей головешкой в
руке устремляется он в супружескую опочивальню, но, увидев Наам, стоящую у
залитого кровью ложа, отступает в ужасе, словно перед призраком. И тут
адская мысль пронзает его окаянную душу. Все его сообщники устранены, все
враги уничтожены. Единственный человек, знающий о нем все, - это Наам.
Только она одна могла бы раскрыть, благодаря каким злодеяниям он собрал и
сохранил свои богатства. Одно усилие воли, один последний удар кинжалом -
и Орио остался бы безраздельным хозяином, единственным владельцем своих
тайн. Он колеблется, но Наам поворачивается к нему и глядит на него. То ли
она предугадала его намерение, то ли убийство Джованны вызвало на ее
бледном лице и в ее мрачном взгляде выражение негодования и укора, но
взгляд этот оказывает на Орио магическое воздействие: в душеего
по-прежнему таится злое желание, но на злодейство у него уже не хватает
сил. В этот миг Орио понял, что Наам - существо более сильное, чем он, и
что нет у него такой же власти над ее судьбой, как над судьбой других его
жертв. Орио охвачен суеверным страхом. Он дрожит, как человек, которого
внезапно сглазили. Во всяком случае, он делает усилие, чтобы совсем
покончить с Джованной, и бросает пылающую головешку на кровать.
- Что ты здесь делаешь? - с угрюмым гневом обращается он к Наам. - Я же
велел тебе ударить в набат! Иди, повинуйся! Смотри: огонь преследует нас
по пятам!
- Орио, - говорит Наам, не двигаясь, не выпуская из своей руки руку
трупа, - зачем ты убил свою жену? Это ужасное преступление. Я считала, что
ты больше, чем человек, теперь вижу, что ты такой же, как все, способный и
на хорошее и на дурное! Как мне чтить тебя, Орио, теперь, когда я знаю,
что тебя следует страшиться? Это такое дело, которого я никогда не смогу
забыть, и даже вся моя любовь к тебе не подскажет мне сейчас ничего, что
могло бы его хоть как-то оправдать. О, если бы богу было угодно, чтобы ты
его не совершал и я бы этого не видела! Не знаю, простит ли тебе твой бог,
но уж наверное аллах проклянет человека, убившего свою жену, непорочную и
верную.
- Прочь отсюда! - кричит Орио, опасающийся, что кто-нибудь может
застать его в таком месте и за таким спором. - Делай, что тебе велено, и
молчи, а не то - бойся и за себя!
Наам пристально посмотрела на него и, указав на пламя, целым снопом
врывающееся в дверь, промолвила:
- Тот из нас, кто спокойнее переступит через огонь, будет иметь право
угрожать другому и запугивать его.
И в то время, как Орио, побежденный опасностью, поспешно устремляется
прочь из этой комнаты, она медленно приближается к охваченной пламенем
двери, так, словно не замечает грозящей беды. Пес идет за нею до двери,
но, видя, что хозяйку его оставляют здесь, он возвращается к кровати,
жалобно воя.
- Ты животное, а в тебе больше чувства и преданности, чем в человеке, -
говорит Наам, возвращаясь вспять, - тебя надо спасти.
Но тщетно пытается она оторвать пса от мертвого тела: он упирается,
скалит зубы. Если Наам станет продолжать эту борьбу, она потеряет
последнюю возможность спасения. Спокойно переступает она через огонь и
находит Орио во дворике. Он нетерпеливо ждет там и теперь глядит на нее с
восхищением.
- О Наам, - говорит он, хватая ее за руку и увлекая за собой, - у тебя
великая душа, ты должна все понимать.
- Я могу понять все, кроме этого! - отвечает Наам, указывая пальцем на
комнату Джованны, где только что с ужасающим шумом обрушился потолок.
В один миг весь замок был взбудоражен. Солдаты и слуги, мужчины и
женщины бросились к покоям губернатора и его жены. Но в ту минуту, когда
оттуда вышли Орио и Наам, деревянное строение, вспыхнувшее с ужасающей
быстротой, представляло собой лишь груду пепла, окруженного пламенем.
Никто не смог проникнуть внутрь. Один старый слуга дома Морозини попытался
это сделать и погиб. Соранцо и его юный раб исчезли среди общего смятения.
Сильный ветер распространил пламя повсюду. Вскоре вся главная башня
представляла собой гигантский огненно-красный сноп, окровавивший своим
отсветом море на целую милю в окружности. Башни рухнули с чудовищным
грохотом, а их тяжелые каменные зубцы, скатываясь со скалы в море, забили
и заткнули все пещеры и тайные выходы, где прятал лодку Орио и откуда он
выходил к морю. Те, кто видел с проходивших вдалеке кораблей этот ужасный
пожар, подумали, что на отмелях установлен огромной силы маяк,а
перепуганные жители ближайших островов говорили:
- Это пираты истребляют венецианский гарнизон и поджигают замок
Сан-Сильвио.
К утру все обитатели крепости, изгнанные пожаром из замка, толпились на
берегу бухты, единственном месте, где обрушившиеся камни и обломки
деревянных балок не могли их настичь. Было немало жертв. При бледном свете
зари стали подсчитывать погибших, и все взгляды обратились к Орио, в
угрюмом молчании сидевшему на камне. Рядом с ним стояла Наам. Башня еще
горела, и занимающийся день, казалось, делал еще более ужасным зарево
пожара. Никто уже не думал бороться со стихией огня. Люди собирались
кучками, слышались рыдания и проклятия. Одни жалели о близком или друге,
другие - об утраченной ценной вещи. И все тихонько спрашивали друг друга:
- Но где же синьора Соранцо? Ее, верно, все-таки спасли, раз губернатор
на вид так спокоен?
И вдруг от грохота, еще более страшного, чем прежде, дрогнули даже
самыемужественныесердца.Всямассапочерневшихкамней,еще
сопротивлявшаяся огню, сразу треснула сверху донизу. Не устояли даже
базальтовые ребра скалы, и глубокие щели избороздили эту мощную твердыню,
подобно тому, как от удара молнии трескается ствол старого дуба. Сразу
рухнула вся верхняя часть замка - широкие мраморные террасы, площадки
башен и их зубчатые ограды. Пламя раздробилось на тысячи язычков, которые,
словно струи огненного водопада, стекали по стенам здания. И вдруг все
погасло. Теперь вся эта крепость являласобойлишьбесформенное
нагромождение камней, из которого поднимались клубы едкого дыма да порой
слабые вспышки бледнеющего уже пламени - может быть, последние отблески
жизней, погребенных под этими обломками.
После этого воцарилась мертвая тишина, и бледные жители острова,
рассеянные по влажному берегу,переглянулись,какпризраки,что
поднимаются из могил, отряхивая свои пыльные саваны. И вдруг из недр этих
развалин, где, казалось, должны были заглохнуть малейшие проявления жизни,
до них донесся странный, жалобный голос, какой-то трудно определимый,
раздирающий душу вой. Он длился несколько минут и завершился хриплым,
заглушенным лаем, последним возгласом смерти. После этого слышен был
только шум моря, обреченного вечно стенать на этом обездоленном берегу.
- Где же прятался этот заколдованный пес, если раздавило его только
сейчас? - сказал Орио, обращаясь к Наам.
- Ты уверен, - ответила Наам, - что теперь уже ничего не осталось от...
- Едем! - произнес Орио, воздымая обе руки к бледным звездам, гаснущим
в лучах дня.
Те, кто видел это издалека, приняли жест Орио за порыв невыразимого
отчаяния. Наам, лучше понимавшая его, усмотрела в нем крик торжества.
Соранцо и его юный невольник бросились в лодку и доплыли до галеры,
приготовленной, чтобы увезти в Венецию Джованну. Соранцо велел поднять все
паруса и отдать команду к отплытию. На этом легком корабле находились с
ним только Наам, несколько слуг и очень небольшой экипаж, состоявший из
отборных моряков.
Напрасно офицеры гарнизона и тяжелой военной галеры пришли к нему за
распоряжениями. Он грубо оттолкнул их и велел своей команде поскорее
поднимать якорь.
- Синьоры, - сказал он своим растерявшимся подчиненным, - можете вы
возвратить мне жену, которую я так любил и которая осталась там, под
развалинами? Нет, не можете? Так о чем же вы со мной говорите и чего ждете
от меня?
С этими словами он, словно громом пораженный, упал на палубу своей
галеры, уже разрезавшей волны.
- Отчаяние окончательно помутило его разум, - сказалиофицеры,
спускаясь в свою лодку и глядя, как быстро удаляется от них начальник,
бросивший их на произвол судьбы.
Когда они уже не могли видеть галеру, Наам наклонилась над Орио,
распростертым без движения на верхней палубе.
- На тебя уже не смотрят, - сказала она ему на ухо, - вставай,
обманщик!
За повествование снова принялся аббат, а Беппа тем временем стала
угощать Зузуфа шербетом.
- Я не берусь рассказать вам в точности, что произошло на островах
Курцолари после отъезда Орио Соранцо. Думаю, что друг наш Зузуф об этом
тоже не осведомлен и что, в конце концов, каждый из нас легко может себе
это представить. Когда гарнизон, матросы и слуги увидели, что они
оставлены своим губернатором и что единственное их убежище теперь -
военная галера да рыбачьи хижины, рассеянные вдоль побережья, они,
наверное, были возмущены и испуганы своим положением и заколебались: им
хотелось искать убежища в Кефалонии, но в то же время они боялись
действовать без распоряжений начальства и, может быть,вразрезс
намерениями адмирала. Мы, впрочем, знаем, что, на их счастье, в тот же
вечер прибыл Мочениго со своей эскадрой. У него имелись достаточно широкие
полномочия, чтобы справиться с этим тягостным положением. Приняв к
сведению и занеся в протокол все только что происшедшее на острове, он
велел всем находящимся на Курцолари венецианцам погрузиться на военную
галеру и, поручив командование этим единственным оставшимся у них кораблем
старшему чином офицеру, свою эскадру он разделил: половину кораблей послал
в Фиаки, половину - к берегам Лепанто. Но крайне удивлен был Мочениго тем
обстоятельством, что он тщетно обследовал развалины Сан-Сильвио, тщетно
учинял нечто вроде опроса всем, кто находился в замке, когда начался
пожар, и всем, кто присутствовал при посадке Соранцо на галеру и был
очевидцем его бегства: ему так и не удалось выяснить что-либо о судьбе
Джованны Морозини, Леонцио и Медзани. По всей вероятности, последние двое
погибли во время пожара, ибо с того времени их никто не видел, а уж,
наверное, они появились бы, если бы избежали гибели. Но судьбу синьоры
Соранцо окутывала тайна. Одни, ссылаясь на слова губернатора перед самым
его отплытием, выражали твердое убеждение, что она тоже стала жертвой
пламени, другие (таких было значительное большинство) полагали, что как
раз эти слова в устах такого скрытного человека доказывали обратное тому,
в чем он хотел уверить. По их мнению, синьору раньше всех спасли от
опасности и отправили на галеру Кругом царило тогда общее смятение, чем и
объясняется, что никто не припоминал, как она вышла из крепости и
удалилась с острова. Без сомнения, у Орио имелись особые причины скрывать
ее на галере в момент отплытия. Уже давно он испытывал к этому острову
величайшее отвращение и стремился его покинуть. И для того, чтобы как-то
оправдать свой поспешный отъезд, оставление должности и пренебрежение
воинским долгом, он решил разыграть отчаяние, вызванное гибелью супруги.
Исчерпав все способы внести ясность в случившееся, Мочениго велел начать
погрузку людей на галеру и готовиться к отплытию. Но к отправлению своей
новой должности он приступил лишь после того, как послал срочное донесение
Морозини, чтобы тот как можно скорее выяснил, в Венеции ли его племянница,
ибо предполагалось, что дезертир Соранцо отвез ее туда.
Вы, знающие истинное положение Соранцо, сперва должны были бы подумать,
что он, будучи обладателем столь дорогой ценой приобретенных богатств и
опасаясь в Венеции любых неприятностей и бед, отправился к иным берегам, в
страну, где его никто бы не знал и где никакие свидетельства о его
преступлениях не помешали бы ему пользоваться своим богатством. Но в
данном случае дерзость Соранцо достойным образом увенчала все его прочие
бессовестные дела. То ли подлые души обладают своего рода мужеством
отчаяния, свойственным им одним, то ли рок, вмешательством которого наш
друг Зузуф объясняет все происходящее с людьми,осуждаетвеликих
преступников на то, чтобы они сами шли к своей гибели, - но следует
заметить, что эти гнусные люди всегда лишаются плодов своих злодеяний
только потому, что не умеют вовремя остановиться.
Морозини еще и понятия не имел, что почти все приданое племянницы было
промотано в первые же три месяца ее брака с Соранцо. Соранцо же, по мнению
которого благосклонность адмирала являлась источником всех почестей и
всяческой власти в республике, стремилсяпреждевсеговозместить
растраченное состояние. Быстрейший способ показался ему наилучшим, и, как
мы видели, он, вместо того чтобы охотиться за пиратами, стакнулся с ними в
деле ограбления торговых кораблей всех наций. Едва ступив на этот путь, он
так изумился огромной, скорой, верной добыче, так опьянел от нее, что
остановиться уже не мог. Онпересталдовольствоватьсятем,что
бездействием своим покровительствовал пиратству и втайне получал свою долю
добычи. Вскоре ему захотелось для увеличения этих гнусныхбарышей
использовать свои дарования, свою храбрость и то своего рода фанатичное
преклонение, которое он с самого начала внушил этим разбойникам.
- Раз уж мы поставили на карту честь и жизнь, - сказал он Медзани и
Леонцио, своим сообщникам (и, надо сказать, подстрекателям), - надо ни
перед чем не останавливаться и ставить на карту все.
Дерзкий замысел удался: он стал командовать пиратами, руководить ими,
обогащать их и, стремясь сохранить среди них свой авторитет, который еще
мог ему когда-нибудь пригодиться, отпустил их всех вместе с их главарем
Гусейном, очень довольных его честностью и щедростью. С ними он повел
себя, как настоящий венецианский вельможа, ибо получил достаточную долю
общей добычи, чтобы проявить щедрость, да, кроме тогорассчитывал
воспользоваться долями ренегата, коменданта и своего помощника, которых
все равно, по его мнению, нельзя было оставлять в живых, если сам он хотел
жить.
Некая проклятая звезда руководила судьбой Орио во всем этом деле и
покровительствовала его злосчастному успеху. Вы вскоре увидите, что адская
эта сила еще дальше понесла его на своем огненном колесе.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000