А ты как раз хочешь попасть в их общество, забыв и страх и самолюбие.
Ты заранее принимаешь вызов, ты готов помериться силами с великими мира
сего, с их желчным тщеславием. Почему же онокажетсятебеменее
оскорбительным и дерзким, чем простодушное панибратство малых сих? А вот я
скорее прощу обиду невежде, нежели какому-нибудь изысканному господину, и
предпочитаю получить тумака от своего товарища, чем выслушивать милые
шуточки тех, кто стоит якобы выше меня.
Или тебе скучно с нами потому, что у нас мало мыслей и мы не умеем
красиво излагать их? Но ведь у нас есть нечто другое, и если бы ты это
понял, тебя потянуло бы к нам. В самой нашей простоте есть своя хорошая
сторона, и она должна была бы вызывать уважение и умиление у тех, кто ее
утратил. А может быть, тебе противны наши недостатки или пороки? Но этих
пороков - мне самому больно их видеть, и я изо всех сил стараюсь
воздержаться от них, - разве их нет и в высшем обществе? Правда, светские
люди лучше умеют скрывать их - развратный ум приукрашивает и изощряет
развратные чувства, но разве от этого пороки становятся извинительней? И
сколько бы ни прятались эти баловни века, их грехи ипреступления
просачиваются и в нашу среду, и нередко, даже почти всегда, именно среди
нас ищут они себе соучастников и даже жертв.
Трудись же, Микеле, надейся, преуспевай, но только не вущерб
справедливости и добру; ибо иначе, возвысившись в мнении немногих, ты в той
же мере упадешь в мнении большинства.
- Все, что ты говоришь, - правильно и разумно, - ответил Микеле, - но
верный ли ты делаешь вывод? Могу ли я продолжать заниматься живописью и в
то же время находиться исключительно, или хотя бы преимущественно, в
обществе рабочих, среди которых волею судеб родился? Подумай хорошенько, и
ты сам увидишь, что это невозможно; произведения искусства находятся в
руках богачей, они одни хранят, покупают и заказывают картины, статуи,
вазы, чеканные изделия и гравюры, и, чтобы получить у них работу, надо жить
среди них, быть таким же, как они. Иначе художник обречен на забвение, на
неизвестность и нищету. Наши предки, благородные мастера Средневековья и
Возрождения, были одновременно и художниками и ремесленниками. Их положение
было ясным, и в зависимости от таланта становилось более или менее
блестящим. Теперь все изменилось. Число художников возросло, а среди
богачей нет уже былых вельмож. Утрачен хороший вкус, и современные меценаты
перестали быть знатоками. Меньше строится дворцов: для создания одного
музея тридцать дворцов должны быть распроданы по мелочам либо в уплату за
долги, либо потому, что наследники знатных родов предпочитают деньги
произведениям искусства. Итак, для того чтобы найти работу и заслужить
своим ремеслом славу, теперь мало быть талантливым мастером. Случай, а еще
чаще интрига помогают иным всплыть на поверхность, тогда как многие другие,
и, быть может, более достойные, идут ко дну.
Я же не рассчитываю на случай и слишком горд, чтобы участвовать в
интригах. Что же мне остается делать? Ждать, пока какой-нибудь любитель
обратит внимание на одну из моих фигур, довольно смело написанных на холсте
клеевой краской, и настолько поразится моей работой, что на следующий же
день разыщет меня в кабачке и закажет картину? Но такая удача выпадает в
одном случае из ста. И даже при такой удаче я буду обязан куском хлеба
покровительству богача, принимающего во мне участие. Рано или поздно, а
придется мне склониться перед ним и просить, чтобы он рекомендовал меня
своим приятелям.
Так не лучше ли будет, если я как можно скорее и как только обрету
достаточную уверенность в своих силах брошу передник и леса, приму вид
человека, который не просит милостыню, и с гордо поднятой головой появлюсь
в среде богачей? Ведь если я выйду из кабачка под руку с веселыми
собратьями по пиле или мастерку, ясно, что мне не попасть уже во дворец как
гостю, а только как поденщику. Да вот сегодня, захоти я подойти к одной из
этих красавиц и пригласить ее танцевать, меня тут же высмеяли бы и выгнали
вон. Но должно же наступить время, когда эти красавицы будутсами
заискивать передо мной и когда мой талант станет для меня титулом,
способным успешно тягаться в свете с титулом герцога или маркиза. Но все
это лишь при условии, что я усвою себе привычки и манеры аристократии. Я
должен стать тем, что называется человек из хорошего общества, а иначе,
каким бы талантом я ни обладал, никто меня и не заметит. Значит, добиться
успеха как художник я могу, только уничтожив в себе ремесленника. Я должен
быть сам хозяином своих произведений и продавать их как собственность, а не
только выполнять их по заказу как поденщик. Ну, а для этого нужно иметь
известность, а известность в наши дни не приходит за художником на его
убогий чердак, он обязан сам завоевать ее, расплачиваясь за нее своей
личностью, вращаясь среди тех, кто создает ее, требуя ее как право, а не
выпрашивая как милость. Суди сам, Маньяни, как мне выйти из этого порочного
круга! В то же время, клянусь тебе, меня терзает мысль, что я вынужден буду
словно бы отречься от среды своих предков и меня станут обвинять во
вздорности и бесстыдстве те самые люди, чьим собратом и другом я себя
чувствую. Ты видишь теперь, что мне надо покинуть этот край, где так хорошо
знают моего отца; здесь мой разрыв с прошлым был бы особенно оскорбительным
для окружающих и особенно мучительным для меня самого, больше, чем где-либо
в другом месте. Я прибыл сюда, чтобы выполнить свой долг, искупить
некоторые ошибки, но как только задача моя будет закончена, мне необходимо
будет вернуться в Рим и там уже вступить в свет под личиной, быть может и
преждевременной, свободного человека. Если я этого не сделаю, прощай моя
будущность! Тогда лучше отказаться от нее сегодня же!
- Да! Да! Понимаю, - ответил Маньяни, - тебе необходимо любой ценой
добиться самостоятельности. Работаподенщика-эторабство,труд
художника - это труд свободного человека! Я согласен с тобой, Микеле, ты
имеешь на это право, следовательно это твой долг, твоя судьба. Но как
печальна и жестока участь людей выдающихся! Как, отказаться от семьи,
покинуть родину, играть комедию ради того, чтобы чужие признали тебя своим,
надеть маску, чтобы быть увенчанным лаврами, вступить в борьбу с бедняками,
осуждающими тебя, и с богачами, которые едва тебя терпят, - да, это
поистине ужасно! Не захочешь и славы! Да и что это за слава, если ее
покупают такой ценой!
- Слава, как ее понимают обычно, в самом деле ничто, мой друг, - с
жаром ответил Микеле, - это всего лишь слабый шум, который выдающийся
человек может произвести в мире. Позор тому, кто отрекается от родной
крови, кто рвет дружеские связи ради пустого тщеславия! Но слава, как ее
понимаю я, совсем не то! Это проявление и развитие таланта, который носишь
в себе. Если на пути своем ты не встретишь просвещенных ценителей, пылких
поклонников, строгих критиков и даже завистливых клеветников, если ты не
используешь всех возможностей, не выслушаешь всех советов и не вытерпишь
всех преследований, порождаемых громкой известностью, тогенийтвой
зачахнет от разочарования, уныния, сомнений или непонимания самого себя.
Только благодаря победам, битвам, страданиям, ожидающим нас на пути к
высокой цели, наш талант может достигнуть поистине чудесного развития и
оставить в мыслящем мире могучий, неизгладимый, навеки плодотворный след.
Ах, кто истинно любит свое искусство, жаждет для своих творений славы не
для того, чтобы жило его имя, а чтобы искусство не умирало. И не нужны мне
были бы лавры моего патрона Микеланджело, если бы я мог оставить потомству
картину (пусть даже имя мое осталось бы неизвестным), достойную сравнения
со "Страшным судом"! Слава - это скорее мученичество, чем наслаждение.
Подлинный художник ищет этого мученичества и терпеливо переносит его. Он
знает, что таково тяжкое условие успеха; а успех не в том, чтобы все
восхищались тобой и одобряли тебя, а в том, чтобы создать и оставить после
себя нечто, во что бы ты сам верил. Но что с тобой, Маньяни? Ты огорчен? Ты
не слушаешь меня?
XIII
АГАТА
- Напротив, я слушаю тебя, Микеле, и слушаю очень внимательно, -
ответил Маньяни, - а огорчаюсь я потому, что понимаю всю силу твоих
доводов. Ты не первый, с кем мне приходится говорить о подобных вещах; я
встречал уже не одного молодого рабочего, мечтающего бросить свое ремесло и
стать купцом, адвокатом, священником или художником; и надо сознаться, с
каждым годом таких дезертиров становится все больше. Чуть только кто из нас
почувствует в себе способность мыслить, как тотчас же почувствует и
честолюбие; до сих пор я изо всех сил старался подавлять такие стремления и
у других и у самого себя. Мои родители, гордые и упрямые, как все старые
люди и честные труженики, научили меня свято чтить семейные традиции и
сословные обычаи и хранить им верность. Вот почему я твердо решил,
обуздывая порой собственные свои порывы, не искать удачи помимо своего
ремесла; вот почему я сурово порицал честолюбие моих юных товарищей, едва
оно начинало проглядывать, вот почему мое участие и симпатия к тебе с
первых же слов выразились в предостережениях и упреках.
Мне кажется, что до встречи с тобой я был прав, ибо остальные в самом
деле были тщеславны, и тщеславие это сделало бы их черствыми эгоистами. Я
чувствовал себя достаточно сильным, чтобы то бранить их, то высмеивать, то
уговаривать. Но с тобой я чувствую себя слабым, потому что в своих
рассуждениях ты сильнее меня. Ты изображаешь искусство такими благородными,
такими яркими красками, так глубоко ощущаешь его высокую миссию, что я не
смею спорить с тобой. Может быть, ты, именно ты, имеешь право ничего не
щадить ради достижения своей цели, даже собственного сердца, подобно тому
как я не щадил своего ради того, чтобы остаться в безвестности... И все же
совесть моя не может примириться с подобным решением, ибо оно, как я вижу,
ничего не решает. Ты образованнее меня, Микеле, скажи же, кто из нас грешит
перед божественной истиной?
- Я полагаю, друг мой, что мы оба правы, - ответил Микеле, - и
полагаю, что в эту минуту мы с тобой как бы представляемтеже
противоречия, которые поднимаются сейчас в душе ународавовсех
просвещенных странах. Ты защищаешь чувство братского единения; оно свято и
нерушимо; оно восстает против моих убеждений; но мысль, которую вынашиваю
я, велика и правдива, она так же священна в своем стремлении к борьбе, как
твоя вера в правоту самоотречения и молчания. Ты следуешь долгу, я
добиваюсь права. Признай же и мою правоту, Маньяни, а я, я уважаю тебя, ибо
у каждого свои идеал, и он был бы неполным, если бы не дополнялся идеалом
другого.
- Да, ты говоришь о вещах отвлеченных, - задумчиво ответил Маньяни, -
и, кажется, я тебя понимаю. Но по сути дела мы не решили вопроса.
Современный мир бьется, словно между двумя подводными скалами, между
покорностью судьбе и борьбой. Из любви к своему народу я готов страдать
вместе с ним и провозглашать свое единодушие с ним. Ты, быть может, по той
же причине, хочешь сражаться и победить во имя его. Оба эти способа
проявить себя настоящим мужчиной как бы взаимно исключали друг друга. Что
же должно взять верх перед лицом божественного правосудия: покорность или
борьба? "И то и другое", - ответил ты. Но как примирить эти две силы на
земле, где людьми управляют не божеские законы? Я тщетно ищу решения.
- Да к чему и искать его? - сказал Микеле. - В наши дни на земле оно
невозможно. Народ в целом может добиться свободы, прославиться великими
битвами, добрыми нравами, гражданскими доблестями, но у каждого человека из
народа - своя судьба: тот, кто чувствует, что его призвание - трогать
сердца, должен жить в братском единении с людьми простыми, тот, кто призван
просвещать умы, должен стремиться к свету, безразлично, в одиночестве ли он
будет или даже среди врагов своего сословия. Великие художники в смысле
материальном работали на богатых, а в духовном - для всего человечества,
ибо последний бедняк может почувствовать красоту их творений. Пусть же
каждыйследуетсвоемупризваниюиповинуетсятаинственнойцели
божественного провидения! Отец мой любит петь в кабачках веселые песни и
тем самым воодушевлять своих товарищей. То, что он рассказывает, сидя на
скамейке на углу улицы, его бодрость и усердие во время совместной работы
на лесах поднимают дух у всех, кто видит и слышит его. Небо одарило его
способностью воздействовать непосредственно на живое восприятиесвоих
собратьев, и притом самыми простымиспособами:рвениемвработе,
откровенной беседой во время отдыха. А вот я люблю уединенные храмы,
старинныебогатыеимрачныедворцы,античныешедевры,пытливую
мечтательность, тонкое наслаждение искусством. Общество аристократов не
вызывает у меня тревоги. На мой взгляд, они слишком выродились, чтобы можно
было их бояться. Но в их именах мне слышится нечто поэтическое, и это
делает их для меня какими-то отвлеченными фигурами, тенями, если хочешь, и
мне нравится с улыбкой бродить среди этих не страшных для меня призраков.
Мне милы те, кого уже нет, я живу в прошлом, через него получаю я
представление о будущем, но признаюсь тебе, что настоящего я вовсе не знаю,
и данная минута моего существования для меня как бы не существует, ибо все
реальности, которые я нахожу, роясь в прошлом, я применяю к будущему, тем
самым изменяя и приближая их к идеалу. Ты видишь, что я не сумел бы
достигнуть тех же целей, каких достигли мой отец или ты с помощью тех же
средств, ибо ими я не владею.
- Микеле, - воскликнул Маньяни, ударив себя по лбу, - ты победил!
Придется мне отпустить тебе грехи и избавить от нравоучений. Но я страдаю,
Микеле, я так страдаю! Твои слова причиняют мне ужасные муки!
- Но почему же, милый Маньяни, почему?
- Это моя тайна, но тебе я открою ее, не нарушая ее святости. Ты
думаешь, и у меня не было невинных честолюбивых мечтаний,тайного,
сокровенного желания избавиться от зависимости, в которой я живу? Разве ты
не знаешь, что в сердце каждого человека скрывается жажда счастья? Или ты
полагаешь, что сознание выполняемого долга заставляет меня утопать в
блаженстве?
Так слушай же и суди о моих мучениях. Я люблю, люблю безумно, вот уже
пять лет женщину, которая по своему положению в свете так же далека от
меня, как небо от земли. Но поскольку совершенно невероятно - я всегда знал
это, - чтобы она бросила на меня хотя бы один сострадательный взгляд, я
обрел какое-то восторженное упоение и в своем страдании и в сознании своей
бедности, своего вынужденного ничтожества в свете. С горечью решил я не
подражать тем, кто хочет возвыситься, рискуя подвергнуться насмешкам со
стороны и выше и ниже стоящих. Будь я одним из них, думал я, быть может,
настал бы день, когда мне позволено было бы галантно поднести к своим губам
руку той, кого я обожаю, но едва я открыл бы рот, чтобы выдать свою тайную
страсть, как меня оттолкнули бы, высмеяли, попрали ногами. Нет, лучше я
останусь безвестным, ничтожным ремесленником и в моих безумных притязаниях
никогда не посмею возвыситься до мысли о ней. Пусть и она считает
невероятными мои мечтания о ней. По крайней мере под блузой рабочего она не
оскорбит моего невидимого страдания, а обнаружив, не растравит его, стыдясь
и опасаясь страсти, которую сама же внушила. Теперь же она проходит мимо
меня, как мимо вещи, совершенно для нее безразличной, но которую она не
считает себя вправе ни оскорбить, ни разбить. Она здоровается со мной,
улыбается мне, разговаривает со мной как с существом совершенно иной
породы. Это как будто и незаметно, но заложено в ней самой природой, я
прекрасно это чувствую и понимаю. Теперь она и не думает о том, чтобы
унизить меня, да она и не хотела бы этого, и чем меньше я стараюсь ей
понравиться, тем меньше боюсь, что она оскорбит меня своим состраданием.
Все было бы иначе, будь я художником или поэтом; если бы я преподнес ей ее
портрет, написанный трепетной рукой, или сонет, сочиненный в ее честь, она
иначе улыбалась бы мне, иначе говорила бы со мной. В ее доброте сквозила бы
осторожность, или насмешка, или снисходительность, в зависимости от того,
удалась бы моя попытка проявить себя в искусстве или нет. О, как это
отдалило бы меня от нее, как заставило бы опуститься еще ниже, чем сейчас!
Лучше уж я останусь простым рабочим и буду служить ей, продавая труды рук
своих, чем сделаюсь новичком в искусстве, которому она оказывала бы
покровительство или жалела бы, как безумца!
- Ты прав, друг, - сказал Микеле, в свою очередь задумываясь. - Мне
нравится твоя гордость, и, пожалуй, я сам, даже в моем положении и с моими
замыслами, последовал бы твоему примеру, если бы и мной владела любовь к
женщине, от которой меня отделяли бы, правда, нелепые, но непреодолимые
препятствия.
- О, ты совсем другое дело, Микеле. Если сейчас и существовали бы
препятствия между тобой и знатной синьорой, то ты бы их быстро преодолел;
ты сам сказал, что настанет день, когда светские дамы начнут перед тобой
заискивать. Эти слова, вырвавшиеся у тебя из души, сначала показались мне
заносчивыми и смешными, но теперь, когда я понял тебя, я нахожу их
естественными и законными. Да, ты будешь нравиться самым высокопоставленным
дамам, потому что ты - в расцвете юности, и красота твоя - нежная и даже
немного женственная, как у тех, кто рожден для праздности, ибо ты от
природы изящен, у тебя прекрасные манеры, ты умеешь непринужденно носить
хорошее платье, а все это необходимо в придачу к таланту и успеху для того,
чтобы гордые женщины могли забыть о плебейском происхождении художника. Да,
ты сможешь быть в их глазах настоящим мужчиной, тогда как я, как бы ни
прихорашивался, навсегда останусь простым поденщиком и моя грубая шкура все
равно будет проглядывать. Да теперь уж и поздно, мне двадцать шесть лет! Но
меня бросает в дрожь, и я чувствую странное волнение при мысли, что если бы
тогда, пять лет тому назад, когда я был еще мягок, как воск, и податлив,
как младенец,кто-нибудьоправдалиоблагородилвмоихглазах
пробуждавшиеся во мне порывы, если бы кто-нибудь заговорил со мной так, как
ты заговорил сейчас, быть может и я ступил бы на тот же путь, что и ты,
устремился бы на то же упоительное поприще. Ум мой жадно воспринимал тогда
все прекрасное. Я мог петь, как соловей, не понимая сам звуков своей песни,
но охваченный каким-то диким вдохновением. Я мог тогда прочесть, понять и
запомнить множество книг. Мне была понятна и природа. Я читал в небесах и в
морских горизонтах, в зелени лесов и в синеве высоких гор. Мне кажется, я
мог бы стать тогда музыкантом, поэтом, художником-пейзажистом. А в сердце
моем уже заговорила любовь, уже явилась мне та, к которой доныне прикованы
мои помыслы. О, как это поощрило бы меня, если бы я поддался тогда безумным
искушениям!
Но я все подавил в сердце своем, боясь, что друзья и родные сочтут
меня отступником, боясь, что желание возвыситься лишь унизит меня в их
глазах, да и в моих собственных тоже. Я закалил себя работой: руки мои
огрубели, огрубел и дух. Грудь моя, правда, стала шире, а сердце в ней
разрослось, словно полип, грызущий меня и поглощающий всю мою жизнь. Но лоб
мой стал уже, в этом я уверен, воображение застыло, поэзия во мне умерла.
Мне остались только разум, верность, твердость и самоотверженность, иначе
говоря - страдание! Ах, Микеле, раскрой свои крылья и покинь эту долину
скорби! Лети, как птица, к куполам дворцов и храмов и оттуда, с высоты,
взгляни на несчастный народ, влачащийся и стонущий здесь, внизу. Люби его,
если можешь, или хотя бы жалей, но никогда не делай ничего, что могло бы в
твоем лице унизить его.
Маньяни был глубоко взволнован, но вдруг волнение его стало иным: он
вздрогнул, быстро обернулся назад и протянул руку к веткам густого розового
мирта, прикрывавшего за его спиной темное углубление в стене. Резким
движением он раздвинул эту зеленую завесу; за ней оказался потайной ход,
ведущий, должно быть, в помещение для слуг и потому скрытый от взоров
гостей. Микеле, удивленный поведением Маньяни, бросил взгляд вэтот
уходящий во мрак коридор, едва освещенный слабым светом лампы.Ему
показалось, что там, в темноте, мелькнула какая-то белая фигура, но такая
неясная, почти неуловимая, что она вполне могла оказаться всего лишь
отблеском более яркого света, проникающего извне в глубь прохода. Микеле
хотел уже броситься туда, но Маньяни удержал его.
- Мы не имеем права, - сказал он, - подглядывать за тем, что
происходит в закрытых покоях этого святилища. Моепервоедвижение,
вызванное любопытством, было невольным: мне послышались здесь, вблизи,
чьи-то легкие шаги... Но это мне, без сомнения,пригрезилось!Мне
почудилось, будто ветки куста шевелятся. Такое наваждение нашло на меня,
должно быть, от страха при мысли, что тайна моя чуть было не сорвалась с
моих губ; я лучше уйду, Микеле. Мне нужно прийти в себя и дать рассудку
время усмирить бурю, поднятую в моей груди твоими словами итвоим
примером!..
Маньяни поспешно ушел, а Микеле снова вернулся в бальныйзал.
Признание его молодого друга, охваченного безрассудной любовью к знатной
даме, вновь пробудило в нем волнение, которое, ему казалось, он уже
поборол. Чтобы рассеяться, он сталбродитьвокругтанцующих,ибо
чувствовал, что его собственное безумие сейчас столь же опасно, как и
безумие Маньяни. Еще многие годы должны были пройти, прежде чем он сможет с
помощью своего таланта почувствовать себя равным в любом обществе. Пока же,
находя в этом для себя какую-то горькую радость, он принялся рассматривать
самых юных из танцующих женщин, в мечтах своих выбирая среди них ту, на
которую сможет в один прекрасный день поднять дерзкий взор, горящий
любовью. Но он все не находил ее, ибо продолжал поочередно переносить свою
фантазию с одной на другую; а поскольку, строя подобные воздушные замки,
можно без всякого риска быть крайне разборчивым, он без конца продолжал
искать и мысленно оценивать сравнительные достоинства юных красавиц.
Вот какие мысли блуждали в его затуманенном мозгу, когда он вдруг
увидел княжну Пальмароза. До тех пор он старательно держался на известном
расстоянии от танцующих, скромно пробираясь вдоль скамей амфитеатра, но
теперь невольно выдвинулся вперед, и хотя толпа не была настолько густой,
чтобы остаться в ней незамеченным, неожиданно очутился в первых рядах,
среди лиц, одно другого знатнее или богаче.
На этот раз инстинктивная гордость не подсказала ему всей опасности
его положения. Непреодолимый магнит привлекал и удерживал его на месте:
княжна танцевала.
Само собой разумеется, она делала это только ради формы, ради приличия
или из любезности, ибо она просто двигалась, не испытывая, видимо, при этом
особого удовольствия. Но двигалась она изящнее, чем иные танцевали, и, не
стараясь быть грациозной, была воплощенной грацией. Эта женщина обладала
каким-то поистине необъяснимым обаянием, оно исходило от нее, как тончайший
аромат, и в конце концов все покоряло и все затмевало вокруг. Такой могла
быть королева, окруженная своими придворными, королева страны, где царит
духовное и телесное совершенство.
Было внейцеломудриесвятыхдевственниц,всемогущихсвоей
невинностью;бледностьее,не чрезмерная и не болезненная,
свидетельствовала об отсутствии сильных страстей. Ее замкнутый образ жизни
объясняли строгой воздержанностью или же исключительным равнодушием. Но при
этом она не походила на холодную статую. Доброта одушевляла ее несколько
рассеянный взгляд и придавала ее слабой улыбке несказанную прелесть.
Здесь, при свете тысячи огней, она явилась Микеле совсем иной,
непохожей на ту, которую он видел час тому назад в гроте наяды, когда то ли
из-за странного освещения, то ли по прихоти его собственной фантазии, ему
почудилось в ней даже что-то пугающее. Ее безразличие казалось теперь
скорее спокойным, чем грустным, скорее привычным, чем вынужденным. Сейчас
она была оживлена ровно настолько, чтобы привлекать сердца, оставляя
страсти спокойными.
XIV
БАРБАГАЛЛО
Если бы Микеле способен был отвести глаза отпредметасвоего
созерцания, он увидел бы в нескольких шагах от себя своего отца, игравшего
в оркестре на флажолете. Пьетранджело обожал искусство во всех его видах.
Он любил и понимал музыку и по слуху играл на многих инструментах, более
или менее удачно попадая в тон и соблюдая такт. Убедившись, что все
порученные ему работы по убранству дворца закончены, и оказавшись без дела,
он не смог устоять против искушения и присоединился к музыкантам, которые
хорошо знали его и любили за веселый нрав; им нравилась его славная, добрая
физиономия и тот пыл, с каким он время от времени повторял на своем
инструменте какую-нибудь громкую ритурнель. Когда вернулся из буфетной
деревенский скрипач, которого он временно заменял, Пьетранджело завладел
свободными цимбалами, а к концу кадрили он уже с упоением водил смычком по
толстым струнам контрабаса.
В особенном восторге он был оттого, что под его игру танцевала сама
княжна, а она, увидев на эстраде его лысую голову, издали улыбнулась ему и
сделала едва заметный дружеский знак, тронувший доброго старика до глубины
души. Микеланджело нашел бы, пожалуй, что отец его проявляет слишком много
усердия на службе у своей дорогой хозяйки и недостаточно строго соблюдает
свое достоинство ремесленника. Но Микеле, воображавший, будто он уже
излечился, будто забыл и думать о взгляде княжны Агаты, настолько в этот
момент вновь подпал под ее чары, что мечтал лишь о том, как бы еще раз
встретить ее взгляд.
Единственное хорошее платье, которое он, как последнюю память своих
неизлечимых аристократических замашек, мужественно пронес на плечах в
дорожном мешке через ущелье Этны, было сшито по моде и со вкусом.
Прекрасная фигура и благородная внешность Микеле, его костюм и манеры не
давали никакого повода придраться к чему-либо, однако вот уже несколько
минут, как присутствие его среди лиц, непосредственно окружавших княжну,
кололо глаза синьору Барбагалло, мажордому дворца Пальмароза.
Этот человек, обычно мягкий и снисходительный, имел, однако, свои
антипатии и иной раз приходил в такое негодование, что становился просто
смешным. Он признавал, что у Микеле есть талант, но то раздражение, с каким
молодой человек выслушивал его зачастую вздорные замечания, и недостаточное
почтение, которое он выказывал особе мажордома, заставляли последнего
недоверчиво и почти неприязненно относитьсякюноше.Попонятиям
Барбагалло, досконально изучившего науку о титулах и гербах, благородными
были только люди благородные, а все остальные слои общества он смешивал
воедино и смотрел на них с немым, но непобедимым презрением. Поэтому он был
обижен и оскорблен при виде того, как гордый дворец его повелителей открыли
для всякого, как он выражался, сброда:коммерсантов,юристов,дам
еврейского происхождения,подозрительныхпутешественников,студентов,
чиновников, словом - для тех, кто за золотую монету мог купить себе право
танцевать в кадрили с княжной. Такой бал по подписке был новшеством,
занесенным из-за границы, и опрокидывал все представления Барбагалло о
приличиях.
Уединение, в котором постоянно жила княжна,помоглодостойному
мажордому полностью сохранить свои иллюзии и предрассудкикасательно
превосходства знати, и поэтому, по мере того как проходила ночь, он
становился все более и более грустным, тревожным и мрачным. Он только что
видел, как княжна обещала кадриль молодому адвокату, имевшему дерзость
пригласить ее, а заметив, что Микеланджело Лаворатори стоит совсем близко и
смотрит на нее восторженными глазами, он подумал, уж не собирается ли и
этот пачкун танцевать с ней.
"Мир, видно, перевернулся вверх дном за последние двадцать лет, -
сказал он себе. - Если бы такой бал давался здесь во времена князя
Диониджи, все было бы по-другому. Каждая группа гостей держалась бы
отдельно, низшие не смешивались бы с вышестоящими. А тут все сословия
перепутались, просто базар какой-то, бесовское сборище.
Кстати, - подумал он, - что делает здесь этот горе-художник? За вход
он не платил, он даже не купил себе того права, какое сегодня, увы, каждый
мог купить у ворот благородного дворца Пальмароза. Он попал сюда как
рабочий. Если он собирается играть на тамбурине, как его отец, или
присматривать за кенкетами, пусть убирается из первых рядов. Ну, я буду не
я, ежели не собью с него спесь! Сколько бы он ни разыгрывал из себя
великого художника, я отправлю-таки его назад, к ведерку с краской! Следует
проучить его хорошенько, раз этот старый чудак отец только балует его, а не
может направить на путь истинный".
Приняв столь доблестное решение,нонеосмеливаясьсамолично
приблизиться к кружку княжны, синьор Барбагалло попытался издали привлечь
внимание Микеле, делая ему всевозможные знаки, на которые тот не обращал ни
малейшего внимания. Тогда мажордом, видя, что кадриль вот-вот кончится и
княжна неизбежно встретит на своем пути молодого Лаворатори, бесцеремонно
торчавшего прямо перед ней, решился на смелый ход, чтобы положить этому
конец. Подобно легавой, пробирающейся между колосьями ржи, он тихонько
проложил себе путь между присутствующими и, осторожно взявмолодого
человека под руку, попытался увлечь его в сторону, без огласки и шума.
В это мгновение Микеле поймал тот взгляд княжны, которого искал и
ожидал так долго.
Взгляд этот пронизал его словно электрическим током, хотя показался
ему слегка затуманенным осторожностью, и когда он почувствовал, что кто-то
берет его под руку, то, не поворачивая головы, не потрудившись даже
взглянуть, с кем имеет дело, он резкимдвижениемлоктяоттолкнул
нескромную, схватившую его руку.
- Мастер Микеле, вы что здесь делаете? - шепнул ему на ухо возмущенный
мажордом.
- А вам какое дело! - ответил юноша, повернувшись к нему спиной и
пожав плечами.
- Вам не полагается здесь стоять, - продолжал Барбагалло, теряя
терпение, но все еще сдерживаясь и говоря шепотом.
- А вам полагается? - ответил Микеле, глядя на него горящими от гнева
глазами и надеясь отпугнуть его своей резкостью.
Но Барбагалло был по-своему смел и скорее позволил бы плюнуть себе в
лицо, чем хотя бы на йоту отступить от того, что почитал своим долгом.
- Я, сударь, - сказал он, - нахожусь здесь при исполнении своих
обязанностей, а вы извольте-ка исполнять ваши. Сожалею, если это вам не по
вкусу, но каждый должен знать свое место. И нечего смотреть так дерзко! Где
ваш входной билет? Нет его у вас, я знаю. Если вам позволили взглянуть на
праздник, то, само собой разумеется, при условии, что вы, как ваш отец,
будете либо помогать в буфетной, либо смотреть за освещением... Ну, что
именно вам поручено? Ступайте к дворецкому, он вам укажет, что делать, а
если вы ему больше не нужны, ступайте отсюда и не вертитесь под носом у
дам.
Синьор Барбагалло продолжал говорить вполголоса, чтобы его слышал один
Микеле, но его сердитые взгляды и беспокойные жесты были достаточно
выразительны и начинали привлекать внимание окружающих. Микеле уже готов
был уйти, ибо видел, что не в силах более противиться мажордому. Поднять
руку на старика он не мог, а вместе с тем никогда еще так не кипела его
сицилийская кровь и так сильно не чесались руки. Он с улыбкой подчинился бы
приказанию, будь оно выражено вежливым тоном, а теперь просто не знал, как
поступить, как оградить свое достоинство от нелепых нападок мажордома; гнев
и стыд душили его.
Барбагалло стал грозить, все так же вполголоса, что сейчас позовет
людей, чтобы вывести его. Гости,стоявшиепоблизости,смотрелис
насмешливым удивлением на незнакомого юношу, вступившего в препирательство
с мажордомом. Дамы, рискуя измять свои наряды, бросились прочь в толпу,
чтобы отдалиться от него. Они думали, что это пробравшийся на бал мошенник
или дерзкий интриган, ищущий повода для скандала.
Но в ту минуту, когда бедный Микеле готов был лишиться чувств от гнева
и обиды, ибо в ушах у него звенело, а ноги подкашивались, слабый крик,
раздавшийся в двух шагах от него, заставил всю его кровь прихлынуть к
сердцу. Это был тот самый крик, крик боли, удивления и нежности, который,
как ему показалось, он уже слышал сквозь сон в вечер прибытия своего во
дворец. Повинуясь необъяснимому для него самого порыву доверия и надежды,
он обернулся на этот дружественный призыв и ринулся наугад в толпу, словно
ища приюта на груди, испустившей этот крик. Неожиданно он оказался возле
княжны и ее дрожащая рука с силой сжала его руку. Этот взаимный порыв, этот
миг душевного смятения промелькнул как вспышка молнии. Удивленные зрители
расступились перед княжной, и она прошла через залу, опираясь на руку
Микеле. Кавалер ее так и остался склоненным в последнем поклоне, а
совершенно ошеломленный Барбагалло готов был провалиться сквозь землю.
Окружающие, посмеиваясь над изумлением старого слуги, решили, что Микеле,
очевидно, какой-нибудь знатный иностранец, недавно прибывший в Катанию, и
княжна поспешила самым деликатным образом и без излишнихобъяснений
загладить перед ним оплошность своего мажордома.
Когда княжна Агата достигла ступенек главной лестницы, где было меньше
народа, она вновь обрела спокойствие, зато Микеле трепетал больше, чем
когда бы то ни было.
"Сейчас она, должно быть, сама укажет мне на дверь, - думал он, - так
что никто этого не заподозрит. Она слишком великодушна и добра, чтобы
подвергать меня оскорблениям своих лакеев и презрению своих гостей, но
приговор, который я сейчас от нее услышу, будет для меня смертельным
ударом. Здесь, быть может, и кончится вся моя будущность, и здесь, на
пороге ее дворца, совершится крушение всех моих надежд".
- Микеланджело Лаворатори, - произнесла княжна, поднося к лицу свой
букет, чтобы заглушить слова, могущие долететь до чьих-либо любопытных
ушей, - сегодня я поняла, что ты настоящий художник и что перед тобой
открывается блестящее будущее. Еще несколько лет упорного труда, и ты
сможешь стать мастером. Тогда свет признает тебя, как ты уже сейчас того
заслуживаешь, ибо человек, у которого есть пусть только надежды, но
обоснованные надежды, обрести личную славу, во всяком случае равен тем, у
кого нет ничего, кроме воспоминаний о славе предков.
Но скажи мне, быть может, тебе не терпится уже сейчас вступить в свет?
Ты только что его видел и уже можешь судить о нем. Одного моего слова,
одного жеста достаточно, чтобы твое желание исполнилось. Все присутствующие
здесь сегодня знатоки обратили внимание на твоих нимф и спрашивали меня о
твоем имени, твоем возрасте и твоих предках. Достаточно мне представить
тебя своим друзьям как художника, и с сегодняшнего же дня ты будешь принят
ими как художник, и притом в достаточной степени порвавший со своим
прошлым. Скромная профессия твоего отца не только не повредит тебе, но
возбудит даже особый интерес;ибосветвсегдаудивляется,когда
обнаруживает врожденный талант у бедного человека, как будто таланты в
искусстве не исходили всегда из народа, а наша каста еще способна рождать
людей выдающихся. Отвечай же мне, Микеле, хочешь ли ты сегодня же вечером
ужинать за моим столом, сидя рядом со мной, или ты предпочитаешь сидеть в
людской, рядом с твоим отцом?
Последний вопрос был поставлен так прямо, что Микеле показалось, будто
он слышит в нем свой приговор. "Вот весьма деликатный, но жестокий урок с
ее стороны, - подумал он, - или же это испытание. Но я выйду из него с
честью".
- Сударыня, - гордо сказал он, - счастливы те, кто удостоен права
сидеть рядом с вами и кого вы считаете в числе своих друзей! Но ужинать с
людьми высшего круга я впервые буду за своим собственным столом, и отец мой
будет сидеть напротив меня. Я понимаю, этого, по всей вероятности, никогда
не будет, а если и будет, то еще многие годы отделяют меня от славы и
богатства. А пока я пойду ужинать вместе с отцом в людскую вашего дворца,
чтобы доказать вам, что я не честолюбив и принимаю ваше приглашение.
- Твой ответ мне нравится, - сказала княжна, - сохрани и впредь такое
же чистое сердце, Микеле, и счастье тебеулыбнется.Этоятебе
предсказываю.
С этими словами она взглянула ему прямо в лицо, ибо перестала
опираться на его руку, уже готовая уйти. Микеле ослепило пламя, брызнувшее
из ее глаз, обычно столь кротких и задумчивых, - но в этом он более не
сомневался - для него одного загоравшихся непреодолимой симпатией. Однако
юноша не смутился, как в первый раз. Или выражение этих глаз стало иным,
или он прежде не так понимал его, но то, что он принимал за любовь, было
скорее нежностью, и страстное чувство, охватившее его сначала, сменилось
восторженным обожанием, столь же чистым, как та, что внушала его.
- Послушай, - продолжала княжна, делая при этом знак проходившему мимо
маркизу Ла-Серра подойти и подать ей руку, тем самым как бы приглашая его
быть третьим в их разговоре, - хотя для умного человека нет ничего
унизительного в том, чтобы поужинать в людской, так же как не такое уж это
счастье ужинать в зале, я желаю, чтобы ты не был сегодня ни здесь, ни там.
Для этого у меня есть причины, касающиеся тебя лично, - твой отец должен
был сообщить их тебе. Ты уже достаточно привлек к себе сегодня внимание
своими росписями. Избегай в течение еще нескольких дней показываться на
людях, но и не прячься, не окружай себя излишней таинственностью, это тоже
опасно. Я не хотела, чтобы ты являлся на этот праздник; ты должен был
понять, почему я не послала тебе пригласительного билета; когда твой отец
сказал тебе, что, оставшись, ты вынужден будешь выполнять малоприятные для
тебя обязанности, он тем самым пытался побороть твое желание быть на балу.
Почему же ты все-таки пришел? Отвечай мне откровенно. Ты, значит, так
любишь балы? Но ведь ты, должно быть, видел в Риме столь же красивые, как
этот?
- Нет, сударыня, - ответил Микеле, - я нигде не видел столь же
красивых, ибо там не было вас.
- Он хочет меня уверить, - спокойно и ласково улыбаясь, сказала княжна
маркизу, - что пришел на бал ради меня. Вы этому верите, маркиз?
- Я в этом убежден, - ответил Ла-Серра, дружески пожимаяруку
Микеле. - Итак, мэтр Микеланджело, когда же вы придете взглянуть на мои
картины и отобедать со мной?
- Он говорит еще, - с живостью добавила княжна, - что никогда не будет
обедать в нашем обществе один, без отца.
- К чему столь преувеличенная скромность? - спросил маркиз, глядя в
глаза Микеле умным и проницательным взглядом, в котором были и доброта и
некоторая доля строгости. - Разве Микеле боится, что вы или я заставим его
краснеть оттого, что он не заслужил еще такого же уважения, как его отец?
Вы еще молоды, дитя мое, и никто не может требовать от вас тех достоинств,
за которые мы так любим и ценим нашего славного Пьетранджело. Но у вас есть
ум и благие намерения, а этого вполне достаточно для того, чтобы вы смело
могли появиться всюду, не стараясь держаться в тени вашего отца. Впрочем,
можете быть спокойны, он уже обещал отобедать со мной послезавтра. Этот
день вам подходит? Вы сможете прийти вместе с ним?
Микеле согласился, стараясь скрыть свое замешательство и изумление под
внешним равнодушием, а маркиз прибавил:
- Теперь позвольте сообщить вам, что мы будем обедать тайно: ваш отец
в свое время был осужден; я на плохом счету у правительства, и у нас еще
есть враги, могущие обвинить нас как заговорщиков.
- Ну, доброго вечера, Микеланджело, и до скорого свидания, - сказала
княжна, прекрасно видевшая крайнее изумление юноши, - и сделайнам
одолжение, поверь, что мы умеем ценить истинные достоинства и сумели
оценить достоинства твоего отца, не ожидая, чтобы сначала проявились твои.
Пьетранджело - наш старинный друг, и если он не обедает каждый день за моим
столом, то только потому, что я боюсь подвергнуть его преследованиям
врагов, слишком выставляя его напоказ.
Микеле был смущен и растерян, но в эти минуты ему ни за что на свете
не хотелось показать, до какой степени он ослеплен внезапными милостями
фортуны; в глубине души он, однако, испытывал скорее унижение, чем восторг,
от только что преподанного ему дружеского урока. "Ибо это был самый
настоящий урок, - сказал он себе, после того как княжна и маркиз, в
сопровождении еще нескольких лиц, удалились, ласково кивнувемуна
прощание. - Эти знатные господа, вольнодумцы и философы, ясно дали мне
понять, что их благосклонность - прежде всего дань уважения моему отцу. Это
меня приглашают из-за него, а не его из-за меня, иначе говоря - причина их
расположения ко мне вовсе не мои личные достоинства, а доблести моего отца.
О боже, прости мне честолюбивые мысли, пробудившие во мне желание начать
путь к успеху независимо от него! Я был безумцем, преступником! Эти
вельможи меня хорошо проучили; я-то думал, что заставлю их уважать мое
происхождение, тогда как они в душе уважают его - или делают вид, что
уважают - еще больше, чем я".
Но тут гордость молодого художника, уязвленная подобными выводами,
возмутилась. "А, понимаю, - воскликнул он после нескольких мгновений
раздумья, - эти люди занимаются политикой; они заговорщики. Быть может, они
не потрудились даже взглянуть на мои росписи или вовсе ничего не понимают в
живописи. Они ласкают и хвалят моего отца, потому что он, как и многие
другие, служит орудием в их руках, а теперь пытаются завладеть и мной. Так
нет же! Если они хотят пробудить в моем сердце патриотизм истинного
сицилийца, пусть берутся за дело иначе и пусть не воображают, что им
удастся воспользоваться мной в своих интересах, в ущерб моему будущему. Я
вижу все их происки; но и они, они еще узнают меня. Я готов принести себя в
жертву ради благородного дела, но не дам себя одурачить ради чужого
тщеславия".
XV
РОМАНИЧЕСКАЯ ЛЮБОВЬ
"Неужели, - вернулся Микеле к прерванным мыслям, - в этой стране
таковы все знатные люди? Неужели в Катании наступил уже золотой век и одни
только лакеи хранят еще верность сословным предрассудкам?"
Мажордом прошел мимо него и поклонился с грустным и подавленным видом;
без сомнения, он получил выговор или ожидал его.
Микеле решил уйти, но, проходя через гардеробную, увидел Пьетранджело,
подававшего теплое верхнее платье какому-то старому синьору в белокуром
парике, который никак не мог попасть в рукава трясущимися руками. Микеле
вспыхнул при этом зрелище и ускорил шаги. Он подумал, что отец был слишком
уж простодушен, а человек, заставлявший его служить себе, явно опровергал
только что высказанное предположение Микеле о благородной доброте великих
мира сего.
Но ему не удалось уйти от унижения, от которого он бежал.
- А! - закричал Пьетранджело. - Вот и он, ваша светлость!Вы
спрашивали, красивый ли он парень? Вот, судите сами.
- Эге, да он в самом деле недурен, плутишка! - произнес старый
вельможа, становясь перед Микеле и оглядывая его с головы до ног и в то же
время кутаясь в свое теплое одеяние. - Ну что ж, милейший, я очень доволен
твоими малярными работами, я обратил на них внимание. Как я сейчас говорил
твоему отцу, а его я знаю давно, ты достоин со временем унаследовать всех
его заказчиков и если не будешь слоняться без дела, без куска хлеба не
останешься. Ну, а если останешься, сам будешь в том виноват. А теперь
крикни-ка мою карету, любезный, да живо; этот свежий ночной ветерок не
очень-то полезен, когда выйдешь из душной залы.
- Тысяча извинений, ваша светлость, - ответил взбешенный Микеле, - но
я сам тоже боюсь этого ветерка.
- Что он говорит? - обратился старик к Пьетранджело.
- Он говорит, что карета вашей светлости у подъезда, - ответил тот,
еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.
- Хорошо. У меня и для него найдется поденная работа, когда будет в
том надобность: пусть приходит тогда вместе с тобой.
- Ах, отец, - воскликнул Микеле, едва старый синьор удалился, - этот
глупец обращается с вами как с лакеем, а вы только смеетесь! Вы можете
исполнять такие лакейские обязанности со смехом!
- Тебя это возмущает, - ответил Пьетранджело, - но почему же? Я ведь
смеюсь над твоим гневом, а не над бесцеремонностью этого старикашки. Разве
я не обещал во всем помогать здешним слугам? Я случайно оказался здесь, он
спросил у меня свое теплое платье, он стар, немощен и глуп - вот три
причины, чтобы я помог ему. За что же мне презирать его?
- За то, что он презирает вас.
- Это по-твоему. Но у него другие понятия о вещах мира сего. Он старый
ханжа, бывший когда-то распутником. Прежде он соблазнял девушек из народа,
теперь раздает милостыню бедным матерям семейств. Господь, без сомнения,
простит ему его старые грехи; так неужели же я буду более строг, чем
господь бог? Видишь ли, разница между людьми, установленная обществом,
вовсе не так велика и не так значительна, как ты думаешь, сын мой. Все это
мало-помалу уходит a volo*, и если бы те, у кого слишком чувствительное
сердце, поменьше упрямились, все эти перегородки скоро стали бы одними
пустыми словами. Я только смеюсь над теми, что считают себя выше меня, и
никогда на них не сержусь. Ни один человек не властен унизить меня, если я
в ладу со своей совестью.
--------------
* Незаметно (итал.).
- А знаете ли вы, отец, что приглашены завтра обедать к маркизу
Ла-Серра?
- Да, мы так уговорились, - спокойно ответил Пьетранджело. - Я
согласился, потому что он не такой скучный человек, как большинство знатных
синьоров. С некоторыми из них я ни за какие деньги не согласился бы
просидеть несколько часов подряд. Но маркиз человек умный. Давай пойдем к
нему вместе, Микеле, но только в том случае, если это тебе в самом деле
доставит удовольствие. Ни для кого не следует принуждать себя, если хочешь
сохранить душевную прямоту.
Да, велика была разница между тем, как относился к чести подобного
приглашения Пьетранджело и какпредставлялсебесвоетриумфальное
вступление в свет Микеле. Опьяненный сначала тем, что казалось ему любовью
княжны, потом ошеломленный благосклонностью маркиза, возмущенный, наконец,
дерзостью старого господина в теплом платье, он просто не знал теперь, что
и думать. Все его теории о победоносном шествии таланта рушились перед
беспечной простотой его отца, принимавшего знаки почтения со спокойной
благодарностью, а пренебрежение - с веселой усмешкой.
У ворот виллы Микеле столкнулся с Маньяни, тоже уходившим домой. Но,
пройдя сотню шагов, молодые люди, возбужденные прохладой утреннего воздуха,
решили не идти спать, а, обогнув холм, насладиться картиной рассвета, ибо
уже начинали белеть склоны Этны. Поднявшись до половины ближайшего холма,
они уселись на краю живописного утеса; справа от них видна была вилла
Пальмароза, еще сверкающая огнями и гремящая звуками музыки, а слева
возвышалась гордая пирамида вулкана и виднелись опоясывающие ее до самой
вершины широкие полосы зелени, скал и снегов. То было изумительное и
волшебное зрелище. Все казалось смутным, уходящим в бесконечную даль, и
область Piedimonta почти не отличалась от лежащейвыше,называемой
Nemorosa, или Silvosa*. В то время как заря, отраженная морем, бледными и
неясными бликами скользила по нижней части картины, на вершине горы с
удивительной четкостью вырисовывались в прозрачном ночном воздухеее
страшные ущелья и девственные снега, а синева над челом горы-великана еще
усеяна была звездами.
--------------
* Лесистая (лат. и итал.).
Величественное молчание и благородная чистота уходящей в заоблачные
края вершины резко отличались от царившей вокруг дворца суеты: рядом с
немой и спокойной Этной музыка, крики лакеев, грохот карет казались жалким
итогом человеческой жизни перед лицом таинственной бездны - вечности. По
мере того как разгоралась заря, вершина вулкана бледнела и ее пышный султан
багрового дыма, пересекавший синее небо, мало-помалу принял тоже синий
оттенок и развернулся лазурной змеей на опаловом небосводе.
Тогда вся картина преобразилась и контраст стал иным. Шум и движение
вокруг дворца быстро стихали, в то время как ужасный вулкан, его страшные
кручи и зияющие пропасти становились все более отчетливыми, а следы
опустошений, которые Этна запечатлела на почве от кратера до самого
подножия, простирались намного дальше того места, откуда созерцали ее
Микеле и Маньяни; они доходили до самой бухты, где лежитКатания,
опоясанная бесчисленными обломками черной, будто черное дерево, лавы.
Казалось, эту страшную природу оскорбляют и словно бросают ей вызов обрывки
музыкальных фраз затихавшего оркестра и умирающие огни, венчавшие фасад
дворца. Временами музыка и огни как бы вновь оживали. Должно быть, особо
неистовые танцоры вынуждали музыкантов стряхнуть с себя оцепенение, а от
догоревших свечей вспыхивали розовые бумажные розетки. Похоже было на то,
будто в этом сверкающем и шумном дворце беззаботная веселость юности
борется с одолевающей ее властью сна или томлением страсти, тогда как вечно
грозящая этой роскошной стране неумолимая стихия продолжает посылать в небо
свой пламенеющий дым как угрозу разрушений, которой не всегда можно
пренебрегать безнаказанно.
Микеланджело Лаворатори погрузился в созерцание вулкана, тогда как
Маньяни чаще обращал свои взоры в сторону виллы. Вдруг у него вырвалось
восклицание, и Микеле, взглянув в том же направлении, различил белую
фигуру, словно плывшую в пространстве.Тобылаженщина,медленно
проходившая по верхней террасе дворца.
- Она тоже, - невольно воскликнул Маньяни, - она тоже глядит, как
рассвет озаряет Этну, она тоже грезит и, быть может, вздыхает!
- Кто? - спросил Микеле, ибо рассудок успел уже несколько подавить его
собственные пустые мечтания. - Неужели у тебя такое хорошее зрение, что ты
можешь различить отсюда, сама ли это княжна, или ее камеристка вышла в сад
подышать свежим воздухом.
Маньяни схватился за голову и не отвечал.
- Друг, - продолжал Микеле, пораженный внезапной догадкой, - будь со
мной до конца откровенным. Знатная дама, в которую ты влюблен, это княжна
Агата?
- Ну что ж, почему мне в этом и не сознаться? - ответил молодой
рабочий тоном глубокой скорби. - Может быть, потом я и пожалею, что открыл
почти незнакомому юнцу тайну, на которую даже не намекнул тем, кого должен
был бы считать своими лучшими друзьями. Есть, вероятно, какая-то роковая
причина в этой внезапно возникшей у меня потребности открыться перед тобой.
Быть может, это поздний час ночи, усталость, возбуждение,вызванное
музыкой, огнями, ароматами... не знаю. А скорее всего то что я чувствую в
тебе единственное существо, способное понять меня: ты сам безумен и не
станешь смеяться над моим безумием. Да, это так, я люблю ее! Я боюсь,
ненавижу и в то же время боготворю эту женщину, непохожую ни на какую
другую, никем не понятую, да и мне самому тоже непонятную.
- Нет, я не стану смеяться над тобой, Маньяни, я жалею тебя, понимаю и
люблю, потому что мы с тобой очень похожи, я чувствую это. Я тоже возбужден
этими ароматами, этимярким,праздничнымосвещением,оглушительной
танцевальной музыкой, в которой под напускной веселостью мне слышится нечто
донельзя мрачное. Меня тоже в такие минуты охватывает какое-то странное
одушевление и, может быть, даже безумие. Мне кажется,естьчто-то
таинственное в симпатии, влекущей нас друг к другу.
- Потому, что мы оба любим ее! - воскликнул Маньяни, не в силах более
сдерживаться. - Знай, Микеле, я угадал это с первого же взгляда, который ты
бросил на нее; да, ты тоже любишь ее. Но ты, ты любим или будешь любим, а
я - никогда!
- Буду любим или уже любим? Что ты говоришь, Маньяни, ты просто
бредишь!
- Слушай же, я должен рассказать тебе, как этот недуг овладел мной, ты
лучше тогда, пожалуй, поймешь, что происходит в тебе самом. Пять лет тому
назад мать моя лежала больная. Доктор, из милосердия лечивший ее, почти от
нее отступился, казалось, надежды больше нет. Я плакал, охватив голову
руками, сидя у калитки нашего садика, выходящего на улицу, почти всегда
пустынную, и которая тут же за околицей теряется в полях. Вдруг какая-то
женщина, закутанная в широкий плащ, остановилась возле меня. "Юноша, -
сказала она, - о чем ты так горюешь? Что можно сделать, чтобы облегчить
твое горе?" Была уже почти ночь, лицо ее было закрыто, я не видел ее черт,
а голос ее, звучавший так удивительно нежно, был мне незнаком. Но по ее
произношению и манерам я понял, что она не нашего сословия. "Сударыня, -
ответил я, вставая, - моя бедная мать умирает. Мне следовало бы быть подле
нее, но она в полном сознании, а я не в силах более сдерживаться, и потому
вышел поплакать на улицу, чтобы она не слышала. Сейчас я вернусь к ней, ибо
плакать так - малодушие..."
"Да, - сказала она, - нужно иметь достаточно мужества, чтобы передать
его тому, кто борется со смертью. Ступай же к своей матери, но сначала
скажи мне: разве нет больше надежды, разве доктор вас не посещает?"
"Доктор сегодня не приходил, и я понял, что он ничем больше не может
помочь нам".
Она спросила у меня имя моей матери и имя доктора и, когда я ответил,
воскликнула: "Как, значит, нынешней ночью ей стало хуже? Еще вчера вечером
доктор говорил мне, что надеется спасти ее!"
Но и эти слова, вырвавшиеся в минуту участия, не открыли мне, что со
мной говорит княжна Пальмароза. Я не знал тогда, а многие не знают и
поныне, что эта милосердная синьора платила нескольким врачам, чтобы они
навещали бедняков, которые живут в городе, его предместьях и даже в
окрестностях;никогданепоказываясь,дабыизбежатьпочтительной
благодарности за добрые свои дела, она с необычайным усердием входила во
всякую мелочь, помогала нам в наших нуждах и недугах.
Я был так поглощен своим горем, что не обратил тогда внимания на ее
слова и понял их только позже. Я оставил ее на улице, но, входя в комнату
моей бедной матери, заметил, что дама под вуалью идет вслед за мной. Молча
приблизилась она к постели больной, взяла ее руку, которуюнадолго
задержала в своей, нагнулась к ее лицу, заглянула в глаза, прислушалась к
ее дыханию, а потом шепнула мне на ухо: "Нет, юноша, вашей матери не так
плохо, как вы думаете. У нее есть еще силы и воля жить. Доктор напрасно
перестал надеяться. Я сейчас пошлю его к вам и уверена, что он спасет ее".
"Кто эта женщина? - слабым голосом спросила моя мать. - Я вас не знаю,
моя милая, а ведь мне знакомы все в нашей округе".
"Я ваша соседка, - ответила княжна, - и пришла вам сказать, что скоро
прибудет доктор".
Она вышла, и сейчас же мой отец воскликнул: "Да ведь это княжна Агата,
я сразу узнал ее!"
Мы не хотели ему верить, нам казалось, что он ошибается, но у нас не
было времени долго рассуждать об этом. Мать сказала, что уже чувствует себя
лучше, а вскоре явился и доктор; он снова принялся лечить ее и, уходя,
сказал нам, что теперь она выздоровеет.
И она в самом деле выздоровела; с тех пор она всегда говорила, что
дама под вуалью, появившаяся у ее смертного ложа, былаеесвятой
покровительницей, которой она как раз в ту минуту молилась, и дуновение уст
этого ангела чудесным образом вернуло ее к жизни. Ни за что не хотела она
расстаться с этой благочестивой и поэтической мыслью, а мои братья и
сестры, бывшие тогда еще детьми, до сих пор разделяют с ней ее веру. Доктор
всегда делал вид, будто не понимает нас, когда мы заговаривали с ним о даме
в черном плаще, которая только вошла к нам и вышла, предсказав нам его
приход и выздоровление моей матери.
Говорят, княжна требует соблюдения полной тайны от всех, кому поручает
вести свои добрые дела, и скромность ее доходит чуть ли не до мании. В
течение многих лет тайна ее оставалась нерушимой, но истина в конце концов
всегда обнаруживается, и теперь кое-кто уже знает, что это она является
загадочной покровительницей несчастных. Но подумай, как несправедливо и
безумно судят иногда люди! Некоторые говорят, будто она совершила какое-то
преступление и дала обет искупить его, что ее благородная и святая жизнь не
что иное, как добровольно наложенное на себя тяжкое покаяние, что в душе
она до того ненавидит людей, что не хочет даже обменяться добрым словом с
теми, кому помогает, и что только страх вечной кары заставляет ее посвящать
свою жизнь делам милосердия.
Такие суждения ужасны, не правда ли? Однако я сам слышал, как это
говорили, правда, шепотом, старухи, собиравшиеся по вечерам у моей матери,
но порой это повторяют и молодые люди, пораженные такимистранными
подозрениями. Что до меня, то я твердо уверен, что видел не призрак, и хотя
мой отец, боясь потерять расположение княжны, если выдаст ее инкогнито, уже
не смеет говорить, что это именно она посетила нас, то тогда, вначале, он
так прямо и решительно заявил это, что я не мог не поверить ему.
Как только мать стала поправляться, я пошел заплатить доктору за его
услуги, но ни он, ни аптекарь нашего предместья не взяли с меня денег. На
мои расспросы оба ответили, как им было, видимо, приказано, что тайное
общество богатых и благочестивых лиц возмещало им все их труды и издержки.
XVI
ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА МАНЬЯНИ
- Голова моя начала работать, - продолжал свой рассказ Маньяни. - По
мере того как печаль, удручавшая меня, уступала место радости, я стал
припоминать все, что было в моем приключении необычного.Мельчайшие
подробности вставали в моей памяти, полные упоительного очарования. Нежный
голос, изящная фигура, благороднаяпоходка,белаяруканезнакомки
непрестанно возникали передо мной. Особенно поразило меня необычной формы
кольцо, которое я заметил у нее на пальце в тот момент, когда она щупала
пульс у моей умирающей матери.
До тех пор мне ни разу не приходилось бывать во дворце Пальмароза. В
отличие от большинства старинных жилищ, принадлежащих нашей знати, он не
открыт для обозрения иностранцам или местной любопытной публике. После
смерти отца княжна жила уединенно, словно скрываясь от людей, принимала у
себя очень немногих и выходила только по вечерам, да и то редко. Мне
пришлось поэтому выжидать и искать случая, чтобы увидеть ее вблизи, ибо
теперь я хотел взглянуть на нее совсем другими глазами. До того я никогда
не пытался рассматривать ее, а за последние десять лет она так мало
показывалась, что мы, жители предместья, совсем позабыли ее черты. Когда
она выезжала, занавески в карете бывали всегда задернуты, а когда шла в
церковь, закрывала лицо своей черной мантильей. Из-за этого у нас даже
поговаривали, что прежде она была красавицей, но потом на лице у нее
появилась проказа и так страшно изуродовала ее, что она не хочет больше
показываться людям.
Все это были одни россказни, ибо отец мой и другие работавшие у нее
ремесленники смеялись над подобными баснями и уверяли, что она такая же,
как и прежде. Однако мою молодую головучрезвычайнозанималиэти
противоречивые слухи, и к желанию увидеть княжну примешивался какой-то мне
самому непонятный страх, незаметно подготавливавший мое безумие - любовь к
ней.
Была одна странность, которая еще усиливала мое и без того пылкое
желание увидеть ее. Отец часто ходил во дворец Пальмароза, где в качестве
простого подручного помогал старшему обойщику сниматьилиприбивать
драпировки; но меня он никогда не брал с собой, хотя обычно я сопровождал
его ко всем другим заказчикам. Он отделывался пустыми отговорками, которым
я, не задумываясь, верил, но когда мной овладело страстноежелание
проникнуть в это святилище, отец вынужден был признаться, что княжна не
терпит у себя в доме молодых людей и старший обойщик всегда отсылает их,
когда отправляется к ней со своими подручными.
Это непонятное ограничение еще больше раззадорило меня. Водно
прекрасное утро я решительно взял молоток, надел фартук и пошел во дворец
Пальмароза, неся обитую бархатом скамеечку для молитвы, которую отец только
что закончил в мастерской у старшего обойщика.Язнал,чтоона
предназначалась для княжны Агаты, и вот, ни у кого не спросясь, я взял ее и
понес.
С тех пор, Микеле, прошло пять лет! Дворец, который ты видел сейчас
сверкающим, открытым для всех, полным гостей, еще месяц тому назад был
таким, как в ту пору, о которой я рассказываю; и таким он был в течение
всех пяти лет, что княжна жила в нем после того, как, осиротев, обрела
наконец свободу; таким, быть может, он снова станет завтра. Это была
могила, в которой она, казалось, похоронила себя заживо. Все богатства,
выставленные нынче напоказ, лежали, покрытые мраком и пылью, словно мощи
святых в погребальном склепе. Двое или трое слуг, печальных и молчаливых,
беззвучно проходили по длинным галереям, недоступным солнцу и свежему
воздуху. Плотные занавеси были опущены на всех окнах, двери скрипели на
заржавевших петлях, на всем лежал отпечаток торжественного запустения.
Статуи возникали во мраке, как привидения, портреты предков следили за мной
подозрительным взором. Мне стало страшно, но я все же шел вперед. Дворец,
как я и предполагал, никем не охранялся. Невидимой стражей служили ему его
негостеприимная, мрачная слава и ужасающее одиночество. Я шел, влекомый
безумной дерзостью своих двадцати лет, со зловещей отвагой в сердце,
обреченном заранее и стремящемся к своей гибели.
По случайности илиповолероканиктонезадержалменя.
Немногочисленные слуги этого мрачного обиталища не видели меня или не
считали нужным остановить, полагаясь, видимо, на какого-то цербера, более
приближенного к хозяйке, обязанного стеречь вход в ее покои и которого
каким-то чудом там не оказалось.
Меня вел инстинкт, а может быть, судьба. Я прошел несколько зал,
приподнимая тяжелые и пыльные портьеры. Я миновал последнюю незапертую
дверь и очутился в богато убранной комнате, где прямо против меня висел на
стене большой мужской портрет. Увидев его, я замер, и дрожь пробежала по
моим жилам.
Я узнал его по описаниям своего отца, ибо оригинал этого портрета
возбуждал в то время у нас в предместье еще больше россказней и разговоров,
чем странности самой княжны. То был портрет Диониджи Пальмароза, отца
синьоры Агаты; но я должен рассказать тебе подробнее, Микеле, какой
страшный это был человек: ведь ты, быть может, ничего еще о нем не слышал,
ибо в наших местах самое имя его произносят со страхом. Мне следовало,
пожалуй, раньше рассказать тебе о нем, ибо, зная ненависть и ужас, которые
до сих пор внушает людям его память, ты лучше понял бы недоверие и даже
недоброжелательность, с каким многие и теперь еще относятся к его дочери,
несмотря на все ее добродетели.
Князь Диониджи был деспот, угрюмый, жестокий и наглый. Свойственная
его роду заносчивость доводила его порой чуть ли не до помешательства, и
малейшее проявление гордости или сопротивления со стороны нижестоящих
каралось им с неслыханной надменностью и жестокостью. Мстительный до
безумия, он, как говорили, собственной рукой убил любовника своей жены и
уморил несчастную женщину в заточении. Равные по положению ненавидели его,
но еще более ненавидели его бедняки, которым он, правда, при случае
помогал, и притом с княжеской щедростью,ноделалэтовтакой
оскорбительнойформе,чтокаждыйчувствовалсебяуниженнымего
благодеяниями.
Теперь ты лучше поймешь, как мало симпатии могла завоевать и возбудить
к себе его дочь. Мне так кажется, что неволя, в которой она, отданная во
власть такого гнусного отца, провела свою раннюю юность, вполне объясняет и
ее скрытность и как бы преждевременное увядание и замкнутость ее сердца.
Она, несомненно, боится, встречаясь с нами, пробудить неприязнь, связанную
с именем, которое носит, и если она избегает общества, на то есть свои
причины, которые у людей справедливых должны были бы вызывать сочувствие и
жалость.
А вот тебе еще один, последний пример нрава князя Диониджи. Лет
пятнадцать или шестнадцать тому назад - я был тогда ребенком и лишь смутно
это помню - молодой горец, один из его слуг, выведенный из терпения грубой
бранью князя, пожал, говорят, плечами, держа ему стремя, когда тот слезал с
лошади. Юноша этот был храбрым и честным, но он был также горд и вспыльчив.
Князь ударил его по лицу. Страшная ненависть вспыхнула между ними, и юный
конюх, звали его Эрколано, покинул дворец Пальмароза, пригрозив, что знает
ужасную семейную тайну и вскоре отомстит за себя. Что это была за тайна? Он
так и не успел открыть этого, и никто никогда не узнал ее, ибо на другое же
утро Эрколано нашли зарезанным на берегу моря с кинжалом в груди, а на
кинжале был герб князей Пальмароза... Родныенепосмелитребовать
правосудия, они были люди бедные!
В эту минуту бледная тень, которую они уже видели на террасе дворца,
вновь прошла через цветник и скрылась во внутренних покоях. Микеле с ног до
головы пронизала дрожь.
- Не знаю почему, но твой рассказ привел меня в смятение, - сказал
он. - Я словно чувствую холод этого кинжала у себя в груди. Я боюсь этой
женщины. Странная, суеверная мысль преследует меня: нельзя быть из рода
убийц и не унаследовать при том либо извращенной души, либо больного
рассудка. Дай мне прийти в себя, Маньяни, подожди, не рассказывай дальше.
- Тягостное волнение,котороетыиспытываешь,мрачныемысли,
приходящие тебе в голову, - все это пережил и я, глядя на портрет Диониджи.
Но я миновал его и вошел в последнюю дверь. Открывшаяся передо мной
лестница привела меня в casino, и я очутился в молельне княжны. Тут я
опустил на пол свою скамейку и огляделся. Никого! У меня не было больше
предлога идти дальше. Хозяйка этого грустного жилища, видимо, вышла.
Значит, надо было повернуть обратно, так и не увидев ее, потерять все плоды
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000