отвести от нее глаз.
Дама и кавалер, говорившие о молодом незнакомце, удалились, и возле
Микеле послышались новые речи:
- Не помню где, но я видела это лицо, - сказала одна синьора. Красивая
бледная женщина, шедшая с ней под руку, воскликнула тоном, который вывел
Микеле из задумчивости:
- Ах, боже мой, как похож!..
- Что с вами, моя дорогая?
- Ничего. Просто одно воспоминание... сходство... Но нет, это не то...
- А в чем дело?
- Я скажу вам потом, а сейчас взгляните вон на того приглашенного.
- На того невысокого юношу? Но я, право, не знаю его.
- Я тоже не знаю, но он до ужаса похож на одного человека, который...
Больше Микеле ничего не расслышал, так как красавица, удаляясь,
понизила голос.
Кто же был этот неизвестный, который, едва войдя в залу, произвел на
всех такое сильное впечатление? Микеле взглянул ему вслед и увидел, как он
повернул обратно, словно желая выйти из залы. Но внезапно он остановился
перед Микеле и спросил его голосом, вкрадчивым как у женщины:
- Будьте добры, скажите мне, друг мой, которая из всех прекрасных дам
на этом балу княжна Агата Пальмароза?
- Не знаю, - ответил Микеле, движимый каким-то непонятным чувством
недоверия и ревности.
- Разве вы с ней не знакомы? - продолжал таинственный гость.
- Нет, сударь, - сухо ответил Микеле.
Незнакомец вернулся в залу и смешался с толпой, которая быстро росла.
Микеле следил за ним взглядом и в манерах его обнаружил много странного.
Правда, одет он был по последней моде и даже с изысканностью, граничащей с
дурным вкусом, но казалось, что костюм стеснял его, словно он никогда не
носил черного фрака и узких ботинок. Вместе с тем черты его и весь облик
выражали гордость и благородство, не свойственные обычногорожанину,
нарядившемуся в воскресное платье.
Повернувшись, чтобы уйти, Микеле увидел, что стражник, стоявший с
алебардой в руке у дверей, тоже смущен видом незнакомца.
- Не знаю, кто это, - сказал он мажордому Барбагалло, подошедшему к
нему, - у меня, правда, есть знакомый крестьянин, похожий на него, но
только это не он.
- Это, должно быть, прибывший вчера греческий князь, - сказал другой
служитель, - или человек из его свиты.
- А не то, - продолжал стражник, - кто-нибудьизегипетского
посольства.
- Или, - добавил Барбагалло, - какой-нибудь левантинский купец. Как
сменят эти люди свою одежду на европейскую, так их и узнать нельзя. Он что,
купил билет при входе? Ты не должен был допускать этого.
- Да нет, билет был у него в руках, и я видел, как он раскрытым подал
его привратнику; тот еще сказал: "А, подпись ее светлости".
Но Микеле не слышал этого разговора, он уже подходил к Катании.
Он вошел в бедное свое жилище и сел на кровать; но спать ему не
хотелось. Он откинул назад волосы - они жгли ему лоб - и на пол упал
небольшой цветок. То был белый цикламен. Каким образом обломился он и
запутался у него в волосах? По правде говоря, тут нечего было удивляться
или смущаться: там, где Микеле только что работал, двигался, ходил взад и
вперед, все было усыпано бесчисленным множеством самых разных цветов!
Но этого Микеле не помнил. Он помнил только огромный букет белых
цикламенов, который держала княжна Пальмароза в тот момент, когда он с
трепетом нагнулся, чтобы поцеловать ей руку. Он поднес цветок к губам: от
него исходил одуряющий запах. Микеле стиснул голову обеими руками: ему
казалось, что он сходит с ума.
IX
МИЛА
Смятение нашего юного художника объяснялось двумя причинами: с одной
стороны, то была странная, бессмысленная ревность к княжне Агате, внезапно
охватившая его подобно приступу лихорадки, с другой -досада,что
благородная дама до сих пор не высказала своего мнения о его работе. Само
собой разумеется, что Микеле волновали отнюдь не корыстные соображения, не
желание получить большую или меньшую награду. Пока он находился во власти
вдохновения, мнение синьоры его весьма мало тревожило. Ему важно было
одно - только бы работа его удалась и он сам остался бы ею доволен. Потом,
убедившись, что у него что-то получается, и ещенеувидевсвоей
таинственной покровительницы, он подумал: а найдутся ли в этом краю
просвещенные знатоки, способные по одной пробной работе оценить его талант
живописца? В сущности, до самой последней минуты он был так занят работой,
что не успел еще осознать, насколько это его беспокоит.
Только оставшись один, он вдруг почувствовал, как мучает его мысль,
что в эту минуту там, во дворце, судят его творение, а он не может при этом
присутствовать. Но что мешало ему быть там? Не низкое положение в обществе
преграждало ему туда путь, а острое чувство ложного стыда, превозмочь
которое он не находил в себе силы.
А ведь Микеле ни как человек, ни как художник не отличался робостью.
Несмотря на юные годы, он уже немало думал о своей будущности и довольно
ясно представлял себе удачи и превратности ожидавшей его судьбы. Теперь,
ощутив свое малодушие, он сначала удивился и пытался побороть его, но чем
больше от проверял себя, тем больше убеждался в своей слабости, не желая
сознаться в ее причине. Но мы откроем ее читателю.
Его огорчало и страшило то, что он до сих пор не знает, как отнеслась
к его работе княжна Агата. Пьетранджело сообщил ему еще утром, что
накануне, в воскресенье, ее светлость приходила осматривать залу, но сам он
при этом не присутствовал, а потому не знает, что она говорила. Синьор
Барбагалло, находившийся из-за непомерных хлопот по устройству праздника в
весьма дурном расположении духа, говорил с ним очень сухо, но о том, что
княжна высказала неудовольствие или что-либо раскритиковала, не сказал ни
слова. "Будь покоен, - прибавил добряк Пьетранджело со своей всегдашней
уверенностью, - княжна в подобных вещах толк знает и останется довольна.
Ты, без сомнения, превзошел все ее ожидания". Микеле позволилсебе
поддаться этой уверенности, не придавая особого значения тому, оправдается
она или нет. Он подумал, что если княжна и не очень разбирается в живописи,
то вокруг нее вскоре появится достаточно знатоков, чтобы подсказать ей
правильное мнение. А теперь он страшился суда этих людей, потому что
страшился суда княжны. Да, она обратила на него взгляд, пронизавший его до
глубины души, но она ничего ему не сказала; ни одно слово похвалы или
одобрения не сопровождало этого взгляда, правда, более чем благосклонного,
но именно потому и загадочного. А что, если выражение ее лица обмануло его,
если, устремив на него свои прекрасные, отуманенные негой глаза, она в это
время думала о ком-то другом... о своем возлюбленном, быть может, ибо что
бы там ни говорил Маньяни, но у нее, наверное, есть возлюбленный!
При одной мысли об этом Микеле весь похолодел. Ему представилась
княжна об руку с этим счастливым смертным, ради которого она, должно быть,
и отказывалась от брака. Рассеянным взглядом окидывали они росписи молодого
художника, словно хотели сказать: "Какое нам до всего этого дело? Для нас
нет ничего прекрасного, ничто на свете не существует, кроме нас двоих".
Вконец измученный этими безумными мыслями, Микеле, чтобы побороть свою
слабость и успокоиться, принял блестящее решение.
"Лягу спать, - сказал он себе, - и забудусь сном, высплюсь хорошенько,
пока там обсуждают мои работы, горячатся, может быть спорят. Завтра утром
отец придет будить меня и скажет, увенчан ли я лаврами, или освистан. Не
все ли мне равно, в конце концов".
Ему в самом деле это было настолько безразлично, что вместо того,
чтобы раздеваться и ложиться спать, он вдруг стал одеваться, собираясь на
бал. По какой-то странной рассеянности онтщательнопричесалсвои
прекрасные волосы, которые, быть может, показались бы слишком длинными для
чопорного аристократа, но великолепно оттеняли умное и одушевленное лицо
Микеле. С величайшим старанием он смыл с себя все следы работы, надел самое
тонкое белье и лучшее платье, и когда взглянул на себя в маленькое
зеркальце, то нашел не без основания, что он не менее элегантен, чем любой
другой гость, приглашенный на княжеский бал.
Приготовившись, таким образом, лечь спать, он вышел из дома, но не
сделал и десяти шагов, как заметил, что по странной рассеянности идет прямо
ко дворцу Пальмароза. Негодуя на самого себя, он вернулся, скинул фрак,
швырнул его на постель и, открыв окно, остановился в нерешительности,
колеблясь между героическим намерением лечь спать и неодолимым желанием
пойти на бал.
Дворец сверкал перед его глазами тысячью огней, и вместе с прочими
звуками этой шумной ночи до его ушей доносились звуки оркестра. Со всех
сторон катились кареты. Никто не спал ни в городе, ни в его окрестностях.
Было только девять часов вечера, и Микеле совсем не клонило ко сну. Он
закрыл окно и решил взяться за книгу, но под руку ему попался только цветок
цикламена, который прежде, в порыве досады, он бросил на стол.
Он вдохнултонкий,волнующийароматмускуса,исходившийиз
бледно-розовой сердцевины этого прелестного маленького цветка, и перед ним
вдруг возникли и закружились совершенно осязаемые образы: женщины, огни,
цветы, брызжущие фонтаны, голубое пламя брильянтов, и рядом с этими
реальными картинами появлялись, как это бывает во сне, другие, совершенно
фантастические. Прекрасные античные плясуньи, написанные им под куполом,
стали медленно отделяться от холста и, приподняв выше колен свои лазоревые
или пурпурные туники, проскальзывали в толпу, мимоходомбросаяему
сладострастные взгляды и загадочно улыбаясь. Опьяненный желанием,он
устремлялся за ними, преследовал их, терял их из виду, пытался найти их
снова, стараясь схватить и удержать - одну за развевающийся пояс, другую за
прозрачный пеплум, но тщетно растрачивал он силы, тщетно расточал мольбы:
он не мог остановить их, не мог удержать.
Вдруг какая-то женщина, вся в белом, медленно прошла мимо, и к ней
одной устремилось его непостоянное сердце. Она остановилась перед ним,
взглянула на него каким-то застывшим взглядом, но мало-помалу глаза ее
стали оживляться, и из них заструилось обжигавшее его пламя. Застыв у ее
ног, он видел, как она склоняется к нему, он уже ощущал на лбу ее дыхание,
но в эту минуту неистовая вереница римских куртизанок опутала его сетью
разноцветных тканей и, кружась вихрем, умчала под самый купол. И вот он уже
один стоит на своих лесах, перепачканный краской, в запятнанном платье,
изнемогая, задыхаясь, в ужасающем одиночестве, еле освещенный неверным
сумеречным светом. В холодных и пустых залах царит молчание, и от его
видения остался лишь небольшой измятый цветок, чей аромат он так страстно
вдыхал, что исчерпал его до конца.
Эта фантасмагория совсем измучили Микеле, и он в испуге отшвырнул от
себя цикламен. "Быть может, - подумал он, - в испарениях его таится что-то
одуряющее, ядовитое". Однако уничтожить цветок он был не в силах. Он
поставил его в стакан с водой, снова открыл окно и задумался.
- Откуда эти страдания, - говорил он себе, - в чем их причина, какова
цель? Неужели одного женского взгляда или отдаленноговидашумного
праздника достаточно, чтобы бурное мое воображение так разыгралось? Ну что
ж, если оно в самом деле так неистово, дадим ему волю. Лицезрение
действительной жизни должно либо усмирить его, либо дать ему новую пищу. Я
или успокоюсь, или муки мои станут иными; не все ли равно!
- Что это ты разговариваешь сам с собой, Микеле? - раздался вдруг
нежный голос, в то время как дверь его комнаты приоткрылась у него за
спиной. Обернувшись, он увидел свою сестренку Милу: босиком, закутанная в
пидемию - темный плащ, обычную одежду местных крестьянок, она робко подошла
к нему.
Трудно было представить себе девушку милей, изящней и ласковей Милы;
Микеле всегда нежно любил ее, однако в эту минуту появление ее несколько
раздосадовало его.
- Что тебе нужно здесь, крошка? - спросил он. - И почему ты не спишь?
- Как это можно спать, - воскликнула она, - когда черезнаше
предместье без конца катят кареты и дворец княжны сверкает там, вдали,
словно звезда? Нет, мне все равно не уснуть. Правда, я обещала отцу, что
лягу вовремя и не побегу к дворцу, чтобы вместе с другими девушками
поглядеть на бал через приоткрытые двери. Вот я и легла, и хотя даже сюда
долетали звуки скрипок и сердце мое невольно билось в такт музыке, я честно
старалась уснуть, но тут прибежала моя подруга Ненна и стала звать меня с
собой.
- Как, бежать ночью к дворцу, окруженному толпой лакеев, нищих и
бродяг, да еще вместе с этой взбалмошной Ненной? Нет, ты этого не сделаешь.
Я не позволю тебе.
- Э, синьор братец, не принимайте столь строгого отеческого тона, -
ответила обиженным голосом Мила. - Неужто я так безрассудна, что способна
послушаться Ненну? Я прогнала ее, и теперь она далеко, а я совсем было уж
заснула, как вдруг услыхала, что вы ходите и разговариваете. Я решила, что
отец вернулся вместе с вами, но, заглянув в щелку, увидела, что вы один, и
тогда...
- И тогда, вместо того чтобы заснуть, ты пришла сюда поболтать со
мной?
- По правде говоря, мне вовсе не хочется так рано ложиться спать, и
отец ведь не запрещал мне слушать и наблюдать издали все, что происходит во
дворце. Ах, как, должно быть, там красиво! А из твоего окна, Микеле, видно
гораздо лучше, дай же мне вволю насмотреться отсюда на эти яркие, веселые
огни!
- Нет, дитя мое, нынче ночью ветер холодный, а ты едва одета. Я сейчас
закрою окно и лягу, и ты тоже ложись. Спокойной ночи.
- Говоришь, что ляжешь, а сам разоделся, для чего это, скажи-ка на
милость? Нет, Микеле, ты обманываешь меня, ты идешь посмотреть на праздник,
ты войдешь в залу. Ручаюсь, что ты приглашен, только не хочешь сказать мне
это.
- Приглашен? Нет, моя бедная сестричка, таких людей, как мы, не
приглашают на подобные празднества; если мы входим туда, то как простые
рабочие, а не гости.
- Не все ли равно, лишь бы оказаться там! Ты, значит, войдешь в залу?
Ах, как бы я хотела быть на твоем месте!
- Что это у тебя за страсть все видеть собственными глазами?
- Может ли быть что-нибудь радостнее, чем видеть то, что красиво,
Микеле? Когда ты рисуешь прекрасное лицо, я смотрю на него даже с большим
наслаждением, чем ты, который создал его.
- Но если бы ты попала на бал, тебе пришлось бы спрятаться в
какой-нибудь нише, иначе бы тебя увидели и заставили уйти, и ты все равно
не смогла бы ни танцевать, ни показать себя.
- Пусть так, я видела бы, как танцуют другие, а это уже много.
- Ты еще настоящий ребенок, Мила! Ну, спокойной ночи!
- Значит, ты не хочешь взять меня с собой, Микеле?
- Конечно, нет, да и не могу. Тебя заставят уйти, а мне пришлось бы
разбить голову тому дерзкому лакею, который посмел бы при мне оскорбить
тебя.
- Как, неужели там не найдется крохотного уголка, величиной с ладонь,
где мне можно было бы спрятаться? Ведь я такая маленькая! Взгляни, я могла
бы поместиться в твоем шкафу. Впрочем, тебе даже незачем брать меня с собой
в залу, доведи меня только до дверей: отец не станет сердиться, зная, что я
пришла с тобой.
Микеле прочитал Миле целую проповедь на тему оееребяческом
любопытстве и страстном, неодолимом желании насладиться зрелищем блестящего
светского общества. Он забыл, что самого его мучило то же искушение и что
он дождаться не мог минуты, когда окажется один, чтобы скорее поддаться
ему.
Только тогда Микеле сказал, что идет помогать отцу следитьза
убранством залы, Мила согласилась остаться дома, но тяжело при этом
вздохнула.
- Ну что ж, - сказала она, с трудом отрываясь от окна, - значит,
нечего об этом и думать. Впрочем, я сама во всем виновата: знай я раньше,
что мне так сильно захочется пойти на этот бал, я попросила бы княжну
пригласить меня.
- Вот ты опять начинаешь говорить глупости, а я-то думал, что ты
наконец образумилась. Ну как могла бы княжна пригласить тебя, даже если бы
ей пришла в голову подобная фантазия?
- Конечно, могла бы, разве она не хозяйка в своем доме?
- Как бы не так! Что сказали бы все эти чопорные старые вдовы, все эти
знатные дуры, увидев, как среди их благородных, похожих на куклы, дочерей
танцует маленькая Мила в своем бархатном корсаже и полосатой юбке?
- Ну и что? Я, быть может, оказалась бы там лучше их всех, и старых и
молодых.
- Это еще ничего не доказывает.
- Да, я знаю; но ведь княжна у себя во дворце полноправная хозяйка и,
ручаюсь, пригласит меня на первый же бал, который ей вздумается дать.
- Ты что же, попросишь ее об этом?
- Конечно! Я знакома с ней, и она очень меня любит. Мы с ней друзья.
С этими словами Мила выпрямилась и стала такой смешной и прелестной в
своей напускной важности, что Микеле, рассмеявшись, поцеловал ее.
- Мне нравится эта твоя уверенность, - сказал он. - К чему мне тебя
разочаровывать? Ты и без того скоро утратишь иллюзии золотого детства. Но
если ты так хорошо знаешь княжну, расскажи мне о ней подробней, расскажи,
как это ты так близко познакомилась с ней? А я об этом и не знал.
- Ага, Микеле, теперь тебя разбирает любопытство, а прежде ты обо мне
и не думал! Ну, раз ты так долго меня не расспрашивал, подожди теперь, пока
мне придет охота отвечать тебе.
- Так, значит, у вас с княжной какие-то секреты?
- Может быть! Но тебе-то какое до этого дело?
- До княжны мне и вправду нет дела. У нее прекрасный дворец, я там
работаю, она мне платит, ничто другое меня сейчас не интересует. Но все,
что касается моей сестренки, не может быть для меня безразличным и не
должно оставаться для меня тайной, не так ли?
- Теперь ты льстишь мне, чтобы заставить меня говорить, так вот же и
не скажу тебе ничего! Я только покажу тебе одну вещь, и глаза у тебя
сделаются совсем круглые от удивления! На, смотри, что ты скажешь об этой
безделушке?
С этими словами Мила вынула из-за корсажа золотой медальон, усыпанный
крупными брильянтами.
- Они отличной воды, - сказала она, - и стоят уйму денег. Мне хватило
бы их на целое приданое, если бы я вздумала продать их. Но только я ни за
что не расстанусь с ними, это подарок моего лучшего друга.
- И этот друг - княжна Пальмароза?
- Да, Агата Пальмароза. Видишь, ее вензель вырезан на медальоне?
- В самом деле. Но что же находится внутри этого драгоценной вещицы?
- Волосы, чудесные, светло-каштановые, почти русые волосы, вьющиеся от
природы и тонкие-претонкие.
- Но это не волосы княжны, она брюнетка.
- Значит, ты ее наконец увидел?
- Да, недавно. Но скажи мне наконец, Мила, чьи же волосы ты носишь на
сердце, да еще в столь дорогом медальоне?
- Ах ты, какой любопытный! И, как все любопытные, ничего не видишь и
ни о чем не догадываешься. Неужели ты не узнаешь их, не помнишь, как они ко
мне попали?
- По чести говоря, нет.
- Так приложи их к своим, и ты все поймешь, хотя голова твоя и
потемнела немного за этот год.
- Ах, милая моя сестричка! Да, теперь припоминаю, что ты отрезала у
меня надо лбом прядь волос в тот день, когда покинула Рим. И ты так бережно
их сохранила!
- Я носила их в маленьком черном мешочке. Мой друг княжна Агата
спросила меня однажды, что за реликвию ношу я на груди, и я сказала, что
это волосы моего единственного, горячо любимого брата; она попросила их у
меня, обещая вернуть на следующий день. А назавтра отец принес мне от нее
эту драгоценность с твоими волосами внутри. Правда, их стало как будто
меньше - видно, ювелир, вкладывая их в медальон, украл немного или
потерял...
- Потерял - это возможно, - сказал, улыбаясь, Микеле, - но украл...
Нет, мои волосы имеют ценность только для тебя, Мила.
X
ЗАГАДКА
- Но как же возникла, скажи мне, твоя дружба с княжной? - продолжал
немного погодя Микеле. - И какую услугу оказала ты ей, что она сделала тебе
подобный подарок?
- Никакой. Просто отец с ней в хороших отношениях и однажды взял меня
с собой во дворец, чтобы представить княжне. Я ей понравилась, она
обласкала меня и просила стать ее другом, и я тотчас это ей обещала. Я
провела с ней наедине целый день, мы гуляли по дворцу и по саду, и с тех
пор я хожу туда, когда вздумается, и знаю, что меня всегда встретят с
радостью.
- И часто ты там бываешь?
- С того дня была там только два раза - ведь я познакомилась с княжной
совсем недавно. А последнюю неделю из-за подготовки к празднику во дворце
все было вверх дном, я знала это и не хотела мешать моей милой княжне,
когда у нее было столько забот. Но через два или три дня я пойду к ней
опять.
- Так вот, значит, и вся твоя тайна? Почему же ты так долго не хотела
открыть ее мне?
- Да потому что княжна, прощаясь со мной, сказала: "Прошу тебя, Мила,
никому не рассказывай, как чудесно мы провели этот день и как мы с тобою
подружились. У меня есть причины просить тебя сохранить эту тайну. Ты
узнаешь их позже, а я верю, что могу положиться на твое слово, если ты мне
дашь его". Понимаешь теперь, Микеле, я не могла не пообещать ей этого.
- Прекрасно, но сейчас ты, значит, нарушила свое слово?
- Ничуть не нарушила. Ты ведь для меня не чужой. А княжна, конечно, не
предполагала, что я буду скрывать что-либо от брата или отца.
- Значит, отцу все известно?
- Конечно, я сразу же все ему рассказала.
- И он не удивился подобной прихоти княжны, не встревожился?
- Чему же тут удивляться? Вот твое удивление, Микеле, кажется мне
странным и даже немного обидным. Разве я не могу внушить чувство дружбы
хотя бы и княжне? А почему отец должен был встревожиться? Разве дружба не
доброе, не прекрасное чувство?
- А меня, дитя мое, подобная дружба если не тревожит, то, во всяком
случае, удивляет. Постарайся хоть как-нибудь объяснить мне ее. Быть может,
отец оказал какую-либо большую услугу княжне Агате?
- Он выполнил во дворце много прекрасных живописных работ, украсил,
например, стены столовой чудесным орнаментом из листьев.
- Да, я видел, но все это щедро оплачено. Должно быть, княжна
благоволит к отцу за его живой характер и бескорыстие?
- Да, должно быть. Разве не привязываются к отцу все те, кто хоть
ненадолго с ним сходится?
- Да, верно. Так, значит, эта важная дама проявляет к тебе такой
интерес благодаря нашему достойному отцу?
- Что ты, Микеле, ну какая она важная дама! Она просто чудная, добрая
женщина.
- О чем же она целый день говорила с тобой, такой юной, почти
ребенком?
- Она задала мне тысячу вопросов, обо мне, о нашем отце, о том, как мы
жили в Риме, о твоих занятиях, о наших семейных делах, о наших вкусах. Она
заставила меня рассказать, кажется, всю нашу жизнь, изо дня в день, с
самого моего рождения. Я так много говорила, что к вечеру даже устала.
- Она, значит, ужасно любопытна, эта знатная дама; ведь, в сущности,
какое ей до нас дело?
- Я об этом не думала. Да, пожалуй, ты прав, она несколько любопытна.
Но так приятно отвечать на ее вопросы - она слушает с таким интересом, и
притом так приветлива. Не говори мне о ней ничего дурного, иначе я
рассержусь на тебя!
- Ну так кончим этот разговор, и боже меня упаси заронить в твою
ангельски невинную душу семена недоверия или страха. Иди же, ложись, а меня
во дворце ждет отец. Завтра мы еще потолкуем об этом твоем приключении, ибо
в твоей жизни это ведь настоящее чудесное приключение - такая пылкая дружба
с прелестной княжной... которая сейчас думает о тебе не более, чем о паре
туфель, которые были на ней вчера... Впрочем, не принимай такого обиженного
вида. Может статься, что в один прекрасный день, скучая от праздности и
одиночества, княжна Пальмароза сновапошлетзатобой,чтобыеще
поразвлечься твоей болтовней.
- Ты говоришь о том, чего не знаешь, Микеле. Княжна никогда не бывает
праздной, а коли ты так о ней думаешь, я тебе вот что скажу: несмотря на
всю ее доброту, говорят, что с людьми нашего звания она держится довольно
холодно. Одни считают ее поэтому гордой, другие - застенчивой. А дело в
том, что с рабочими и слугами она разговаривает, правда, приветливо и
вежливо, но очень-очень мало! Все знают эту ее особенность, и иногда люди,
работавшие у нее годами, так никогда и не слыхали звука ее голоса и едва
видели ее в ее же собственном доме. Потому-то ее дружественное отношение к
отцу и ко мне вовсе не показное, а самое настоящее; это настоящая дружба, и
все твои насмешки не помешают мне верить ей. Доброй ночи, Микеле, сегодня
ты не очень-то мне нравишься, раньше ты не был таким насмешником. Ты словно
хочешь сказать, что я всего-навсего маленькая девочка и меня нельзя
полюбить.
- Ну, что касается меня, я совсем этого не думаю, потому что хоть ты и
маленькая девочка, но я обожаю тебя!
- Как вы сказали, братец? Вы меня обожаете? Ах, какое красивое слово!
Поцелуйте же меня.
И Мила бросилась в объятия брата. Он нежно обнял ее, и когда она
опустила свою прекрасную темноволосую головку ему на плечо, поцеловал
длинные косы, ниспадавшие на полуобнаженную спину молодой девушки.
Вдруг он оттолкнул ее, мучительно содрогнувшись. Все жгучие мысли, час
тому назад волновавшие его мозг, предстали перед ним как угрызения совести,
и ему показалось, что уста его недостаточно чисты, чтобы дать прощальный
поцелуй юной сестре.
Но едва он остался один, как тотчас же выбежал из своей комнаты, не
закрыв даже двери, и стремительно шагнул за порог старого дома. Неотступно
преследуемый своими мечтами, он, по правде говоря, не заметил пройденного
расстояния, и ему показалось, будто из своей мансарды он прямо перенесся к
мраморному перестилю дворца. А между тем от крайних домов предместья
Катании до виллы княжны было около лье.
Первое лицо, попавшееся ему на глаза при входе в залу, был тот самый
незнакомец, с которым он прежде столкнулся при выходе. Молодой человек
медленноудалялся, вытирая лоб обшитым кружевами платочком.
Заинтересованный Микеле невольно подумал, уж не переодетая ли это женщина,
и решительно подошел к нему.
- Ну как, сударь, - спросил он, - удалось вам увидеть княжну Агату?
Погруженный в свои думы незнакомец быстро поднял голову и посмотрел на
Микеле странным взглядом, полным такой подозрительности и даже ненависти,
что того обдало холодом. Нет, то не был взгляд женщины, то был взгляд
мужчины, и притом мужчины сильного и пылкого. Чувство враждебности не
свойственно молодым сердцам, и сердце Микеле сжалось, как от неожиданной
боли. Ему показалось, будто незнакомец тайком нащупывает рукоюнож,
спрятанный под атласным, затканным золотом жилетом, и Микеле остановился, с
изумлением следя глазами за каждым его движением.
- Что это значит? - произнес незнакомец вкрадчивым голосом, совершенно
не соответствующим выражению гнева и угрозы, сверкнувших в его глазах. -
Только что вы были рабочим, а теперь одеты как дворянин?
- Дело в том, что я ни то и ни другое, - ответил с улыбкой Микеле. - Я
художник, работающий здесь, во дворце. Вам этого достаточно? Мой вопрос,
видимо, задел вас, но один вопрос стоит другого; вы ведь тоже обратились ко
мне, не зная меня.
- Вы что, намерены смеяться надо мной, сударь? - сказал незнакомец. Он
говорил на чистом итальянском языке, без малейшего акцента, выдававшем бы
его греческое или левантинское происхождение, в котором заподозрил его
Барбагалло.
- Нисколько, - ответил Микеле, - если я обратился к вам с вопросом, то
без всякого злого умысла; прошу простить мне мое любопытство.
- Любопытство? Почему любопытство? - произнес неизвестный, стиснув
зубы и цедя слова совершенно на сицилийский манер.
- Право, не знаю! - ответил Микеле. - Но к чему столько разговоров
из-за случайно брошенного слова; я не имел намерения оскорбить вас. Если вы
все еще недовольны, не ищите повода для ссоры, ибо я отступать не намерен.
- Это вы, сударь, ищите ссоры! - воскликнул незнакомец, бросая на
Микеле взгляд, еще более грозный, чем прежде.
- Честное слово, сударь, вы просто сумасшедший, - сказал Микеле, пожав
плечами.
- Вы правы, - ответил тот, - ибо теряю время на то, что слушаю глупца!
Едва незнакомец произнес это слово, как Микеле бросился к нему,
намереваясь тут же дать ему пощечину. Но, опасаясь, как бы не ударить
женщину - ибо он все еще сомневался, мужчина ли это, - он остановился и был
очень обрадован, увидев, что загадочный гость пустился бежать и исчез с
такой быстротой, что Микеле не успел даже заметить, в каком направлении он
скрылся, и подумал, уж не померещилось ли ему все это.
"Положительно, - сказал он себе, - сегодня вечером меня преследуют
призраки".
Но едва очутился он среди обычных людей, как снова обрел чувство
действительности. У него спросили входной билет, и ему пришлось назвать
себя.
- А, это ты, Микеле, - воскликнул привратник, - а я и не признал тебя.
Ты вырядился таким молодцом, прямо настоящий гость. Проходи, парень, да
присматривай хорошенько за свечами. Раскрашенные тряпки, что ты развесил
над нашими головами, того и гляди вспыхнут! А тебя там, кажется, очень
хвалят, говорят, фигуры твои нарисованы рукой мастера.
Микеле обидело это "ты" в устах лакея, обидело, что ему поручали
должность пожарного, но в глубине души он польщен был тем, что слух об его
успехе дошел уже до лакейской.
Он скользнул в толпу, надеясь незаметно пройти и укрыться где-нибудь в
уголке, откуда ему удобно было бы наблюдать и слушать, но в большой зале
было столько народа, что люди давили друг друга и наступали друг другу на
ноги. Невольно подчиняясь движению сплошного людского потока,Микеле
позволил увлечь себя, сам не зная куда, и вскоре очутился в дальнем конце
огромной залы, у подножия парадной лестницы. Только тут смог он наконец
остановиться, перевести дух и насытить свои глаза, свой слух, обоняние, всю
свою душу волшебным зрелищем праздника.
Стоя на некотором возвышении, на украшенных цветами и осененных
листвой ступенях амфитеатра, он одним взглядом мог объять и танцующих,
кружившихся у фонтанов, и зрителей, теснивших и давивших друг друга, чтобы
лучше видеть.
О, сколько звуков, света, движения! Достаточно, чтобы ослепить и
вскружить голову более крепкую, чем у Микеле. Сколько красавиц, драгоценных
уборов, белоснежных плеч и роскошных локонов! Сколько грации, величавой или
вызывающей, сколько веселья, притворного или искреннего, сколько неги,
напускной или едва скрываемой.
На мгновение Микеле почувствовал себя опьяненным, но когда общая
картина начала проясняться и перед глазами его стали выступать подробности,
когда он спросил себя, какая же из этих женщин могла бы служить образцом
истинной красоты, он возвел свои взоры ввысь, к фигурам, написанным им под
куполом, и, о гордец, остался более доволен творением своих рук, нежели
творениями бога.
Он мечтал о создании красоты идеальной. Он думал, что воплотил ее
своей кистью. И он, видимо, обманулся, ибо невозможно создать божественно
прекрасный образ, не придавая ему человеческих черт, а на земле ничто не
одарено абсолютным совершенством. Микеле, еще неуверенный инеумелый
художник, создавая свои персонажи, приблизился, насколько возможно, к
истинной красоте. Это именно и поражало всех, кто рассматривал его картины.
Это поразило и его самого, когда он начал искать в действительной жизни
воплощение носившихся в его фантазии образов. В многолюдной толпе он
заметил только двух или трех женщин, показавшихся ему подлинно прекрасными,
да и то, пожелай он изобразить их на холсте, ему пришлось бы у одной
отнять, а другой прибавить ту или иную черту, тот или иной оттенок, которых
недоставало, на его взгляд, для полной чистоты или гармонии.
В эту минуту он ощущал истинноебеспристрастие,беспристрастие
художника, анализирующего свое искусство. Он понял, что в человеческом лице
недостаточное совершенство формы искупается выражением живого бытия. "Я
создал более красивые лица, - говорил он себе, - но в них нет правды. Они
не думают, не дышат, они не любят. Лучше бы они были менее правильны, но
более одушевлены. Завтра, скатывая эти холсты, я все их порву и отныне
изменю и переверну все понятия, которыми до сих пор руководствовался".
Он не стал больше искать среди пляшущих перед ним красавиц идеальных
черт, а принялся изучать их движения, грацию, позы, выражение взгляда или
улыбки, одним словом - тайну самой жизни.
Сначала он пришел в восторг, но потом, рассматривая каждую фигуру в
отдельности, снова стал рассуждать беспристрастно. Должно быть, существует
среди женщин и среди мужчин немало простых, непосредственных душ, но на
великосветском балу вы не встретите ни одной. Там каждый принимает вид,
почти всегда противоположный его внутренней природе, либо чтобы привлечь к
себе взгляды, либо чтобы избежать их. Микеле казалось, что одни лицемерно
скрывают свое тщеславие, другие, напротив, надменно выставляют его напоказ;
эта молодая девушка, такая на вид скромница, на самом деле чрезмерно смела,
а та, что хочет казаться влюбленной, холодна и пресыщена жизнью. Веселость
одной казалась Микеле унылой, меланхолия другой - жеманной. Какой-то
выскочка старается выглядеть дворянином, а тот знатный синьор держится как
простолюдин. Каждый в той или иной мере становится в позу. Ничтожнейшие
стремятся придать себе важности, и даже самазастенчивость,обычно
вызывающая сочувствие, пытается побороть себя и скрыть свою угловатость,
которая, вопреки всем усилиям, все равно проявляется.
Микеле видел, как прошли мимо несколько знакомых ему молодых рабочих.
Они честно выполняли свои обязанности и выделялись в толпе здоровым видом и
живописностью праздничной одежды. Мажордом, очевидно, выбрал их из числа
самых представительных, и они прекрасно знали это, ибо тоже в простоте души
своей манерничали: один непрестанно поводил плечами, чтобы показать их
ширину, другой подчеркивал свой высокий рост, нарочно проходя мимо самых
малорослых из великих мира сего, третий приподнимал брови дугой, чтобы
показать прелестным дамам свои сверкающие глаза.
Микеле изумился, увидев, как преобразились эти парни в результате
такой нелепой, хоть и бессознательной, рисовки, - они сразу утратили всю
свою естественную и столь располагающую к ним манеру держать себя. "Я давно
знал, - подумал он, - что люди, к какой бы среде они ни относились, всегда
ищут себе похвалы, какой бы она ни была. Но почему эта потребность
привлекать к себе взгляды отнимает у нас сразу и наше обаяние и наше
человеческое достоинство? Потому ли, что желание это неумеренно или цель
эта презренна? Неужели же для того, чтобы сиять во всем блеске, красота
должна бытьнеосознанной?Илияодинодаренстольмучительной
проницательностью? Где тот восторг и наслаждение, которые я мечтал здесь
найти? Вместо того чтобы поддаться общемувеселью,яхладнокровно
анализирую все, что поражает мой взор, тем самым лишая себя возможности
наслаждаться окружающим".
Занятый всеми этими наблюдениями и сравнениями, Микеле совершенно
забыл о главной цели своего прихода на бал. Наконец он вспомнил, что хотел
прежде всего спокойно разглядеть одну особу, и уже собрался было подняться
по главной лестнице, чтобы войти в ярко освещенный и открытый для всех
дворец, когда, повернувшись, заметил в двух шагах от себя грот, который не
успел еще как следует рассмотреть.
Этот грот из камней и ракушек был устроен в довольнобольшом
углублении под ступенями главной лестницы. Микеле собственноручно украсил
его раковинами, ветками коралла и причудливыми растениями; в глубине этого
прохладного убежища мраморная наяда наклоняла свою урну над огромной
раковиной, до краев наполняя ее прозрачной бегущей водой.
Вкус, проявляемый Микеле во всем, что емупоручалось,побудил
мажордома многое в убранстве залы предоставить на усмотрение молодого
художника; Микеле эта наяда показалась очаровательной, а потому он с
истинным наслаждением убрал ее грот самыми красивыми вазами, гирляндами
самых свежих цветов и самыми роскошными коврами. Он потратил целый час,
окружая огромную, отливавшую перламутром раковину, бордюром из мха, мягкого
и нежного как бархат; он выбрал и с большим вкусом очень естественно
расположил вокруг нее ирисы, водяные лилии и длинные, похожие на ленты
травы, столь подходящие к волнообразному движению бегущей воды.
Грот был озарен бледным светом, источник которого скрывался в зелени,
и так как вся публика занята была танцами, вход в него оставался свободным.
Микеле быстро проскользнул внутрь, но не успел сделать и трех шагов, как
заметил в глубине женскую фигуру, сидевшую, или, вернее, полулежавшую, у
подножия статуи. Он поспешно спрятался за выступ скалы и хотел уже
удалиться, но непреодолимая сила удержала его на месте.
XI
ГРОТ НАЯДЫ
Княжна Агата сидела на низком диване, и ее стройная аристократическая
фигура вырисовывалась на темном бархатном фоне, словно бледная тень,
озаренная лунным сиянием. Она видка была Микеле в профиль. Скрытый позади
нее и спрятанный в зелени источник света сизумительнойчеткостью
обрисовывал ее стан, тонкий и гибкий, словно у юной девушки. Длинное,
свободное белое платье отливало при этом мягком освещении всеми оттенками
опала, а брильянты диадемы сверкали попеременно тосапфировыми,то
изумрудными огнями. На этот раз Микеле окончательно потерял полученное им
ранее представление о ее возрасте. Теперь она казалась ему почти девочкой,
и когда он вспомнил, что считал ее тридцатилетней, то не мог понять,
небесное ли сияние преображало ее столь чудесным образом, или отблеск
адского пламени, которым она, как волшебница, окружала себя, чтобы обмануть
человеческие чувства.
Княжна выглядела усталой и озабоченной, хотя поза ее была спокойной, а
лицо - ясным. Она вдыхала аромат своих цикламенов и небрежно играла веером.
Микеле долго смотрел на нее, прежде чем услыхал, что она с кем-то
разговаривает, и понял смысл ее слов. Она казалась ему прекрасной, намного
прекраснее всех красавиц, которых он только что стакимвниманием
разглядывал, и он не мог понять, почему именно она внушает ему столь
чистое, столь глубокое восхищение. Онтщетнопыталсяразобратьв
подробностях ее черты и объяснить себе ее очарование - он не в силах был
этого сделать. Ее словно окружали какие-то таинственные чары, запрещавшие
рассматривать ее как обыкновенную женщину. Порой, думая, что он уловил
наконец ее черты, Микеле закрывал глаза и пытался мысленно воссоздать ее
образ, нарисовать ее в своем воображении огненными штрихами на том черном
фоне, который возникал перед ним, когда он опускал веки. Но он ничего не
видел, кроме расплывчатых, неясных линий, и не мог представить себе
никакого отчетливого образа. Тогда он снова спешил открыть глаза и созерцал
ее с тревогой, с восторгом, но больше всего - с изумлением.
Ибо было в ней нечто необъяснимое. Она держалась очень просто и,
единственная изо всех женщин, которых Микеле только что видел, казалось, не
думала о себе, не заботилась о том, чтобы произвести впечатление или играть
какую-то роль. Она не знала, или не хотела знать, что о ней подумают, что,
глядя на нее, почувствуют. Она была так спокойна, словно душа ее отказалась
от всего земного, и так естественна, как бывают в полном одиночестве.
А вместе с тем одета она была как королева, она давала бал, выставляла
напоказ всю роскошь своего дворца и вела себя совершенно так же, как любая
другая высокопоставленная особа и светская женщина. Откуда же тогда этот
вид мадонны, эта внутренняя сосредоточенность, эта душа, воспарившая над
земной суетой?
Для пытливого воображения молодого художника она являла собой живую
загадку. Но его смущало нечто другое, еще более странное: ему казалось,
будто в этот день он видел ее не впервые.
Где же он мог встречать ее раньше? Тщетно перебиралонсвои
воспоминания. Когда он прибыл в Катанию, даже имя княжны былоему
незнакомо. Особа столь знатного рода, знаменитая своим богатствоми
красотой и славная своей добродетелью, не могла посетить Рим, оставаясь
неизвестной. Микеле напрягал всю свою память, но не в силах был припомнить
ни одного случая, когда он мог бы с ней встретиться; более того - глядя на
нее, он чувствовал, что это была не мимолетная встреча, что он знает ее
близко и давно, с тех самых пор, как живет на свете.
После долгих поисков он нашел для себя наконец довольно туманное
объяснение: она, очевидно, олицетворяет тот тип истинной красоты, который
он всю жизнь искал, но не мог уловить и воспроизвести. За неимением лучшего
ему пришлось удовольствоваться этой поэтической банальностью.
Но княжна была не одна, она с кем-то разговаривала, и Микеле вскоре
разглядел, что вместе с ней в гроте находится мужчина. Микеле следовало бы
тотчас уйти, но сделать это было довольно трудно. Для того чтобы свет из
бальной залы не проникал в грот и в нем царил таинственный полумрак, вход
был задрапирован большой синей бархатной портьерой; наш любознательный
герой по воле случая проскользнул внутрь, лишь слегка отстранив ее, так что
лица, беседующие в гроте, не обратили на это внимания. Вход был вдвое уже
самого грота и составлял нечто вроде преддверья, стены которого были
сложены не из искусственного камня, как это сделали бы у нас, при нашем
подражании рококо, а из обломков настоящей лавы, остеклевших и отливающих
самыми различными оттенками; эти причудливые и ценные осколки были собраны
в кратере вулкана и вделаны, словно драгоценности, в каменную кладку.
Созданный таким образом сверкающий выступ совершенно скрывал Микеле, а
вместе с тем позволял ему все видеть сквозь оставленные в скале просветы.
Но чтобы выйти из грота, ему пришлось бы еще раз коснуться портьеры, и
трудно было ожидать, что на этот раз княжна и ее собеседник окажутся
настолько рассеянными, что он снова останется незамеченным.
Микеле сообразил это слишком поздно и уже не мог исправить своей
оплошности. Выйти так же просто, как он вошел, было нельзя. Кроме того, его
приковали к месту любопытство и жгучая тревога: ведь мужчина, сидевший
здесь, и был, очевидно, любовником княжны Агаты.
Это был человек лет тридцати пяти, высокого роста, с серьезным и
мягким выражением на редкость красивого и правильного лица. В том, как он
держал себя, сидя напротив княжны на расстоянии, обличавшем нечто среднее
между почтительностью иинтимностью,нельзябылозаметитьничего
предосудительного. Но когда Микеле настолько овладел собой, что смог
понимать слова, долетавшие до его ушей, егосразуженасторожила
произнесенная княжной фраза, в которой ему послышался явный намек на
существующую между ними взаимную привязанность:
- Слава богу, - сказала она, - что никому еще не пришло в голову
приподнять эту завесу и открыть наш прелестный уголок. Хотя я могла бы
щегольнуть им перед своими гостями, приведя их сюда, ибо сегодня он
восхитительно убран, но мне приятнее провести этотвечерздесьв
одиночестве или с вами, маркиз, а бал, шум и танцы пусть идут себе своим
чередом там, за портьерой.
Маркиз ответил тоном человека, неочень-тогордящегосясвоими
победами:
- Вам следовало бы совсем закрыть этот грот, сделать здесь дверь, ключ
от которой вы хранили бы у себя. Это была бы ваша собственная гостиная, где
вы могли бы время от времени отдыхать от духоты, ярких огней и любезностей.
Вы не привыкли к светскому обществу и слишком понадеялись на свои силы.
Завтра вы будете чувствовать себя совершенно разбитой.
- Я и сейчас уже изнемогаю, но не гости и шум тому виною, а страшное
волнение.
- Я понимаю вас, дорогой друг, - сказал маркиз, по-братски пожимая
руку княжны, - но постарайтесь овладеть собой хотя бы на несколько часов,
чтобы никто ничего не заметил. Вы ведь не сможете избежать взглядов гостей,
а кроме этого грота, во всем дворце вы не оставили ни одного уголка, где
могли бы укрыться, не пройдя сначала сквозь толпу с ее раболепными
приветствиями, любопытствующими взорами...
- И банальными фразами, заранее вызывающими во мне отвращение, -
отвечала княжна, стараясь улыбнуться. - Как можно любить светскую жизнь,
маркиз? Можете вы это понять?
- Могу. Ее любят люди, довольные собой и полагающие, что им выгодно
показывать себя.
- А знаете, отзвуки бала прекрасны вот так, издали, когда его не
видишь и тебя тоже никто не видит. Эти голоса, эта долетающая до нас музыка
и сознание, что там веселятся или скучают, а нас это и не касается... В
этом есть какая-то прелесть, что-то даже поэтическое.
- Однако сегодня все говорят, что вы решили вернуться в свет; что этот
роскошный бал, дать который побудила вас любовь к добрым делам, должен
вызвать у вас желание и в дальнейшем устраивать подобные празднества или
посещать их. Словом, ходят слухи, будто вы собираетесь изменить своим
привычкам и снова появиться в обществе, подобно звезде, которая слишком
долго оставалась скрытой.
- Почему же говорят такие странные вещи?
- О, чтобы ответить вам, я должен был бы повторить все хвалебные речи,
которых вы сами не захотели слушать; а я не имею привычки говорить вам даже
правду, если она похожа на пошлость.
- В этом я отдаю вам должное, но сегодня вечером дарю вам право
повторить мне все, что вы слышали.
- Ну так вот. Говорят, что вы до сих пор прекраснее всех женщин,
прилагающих столько усилий, чтобы казаться прекрасными, что вы затмеваете
самых блестящих и обольстительных из них своей совершенно особенной,
свойственной вам одной прелестью и благородной простотой, привлекающей все
сердца. Начинают удивляться, почему Вы живете такой отшельницей и... должен
ли я... смею ли я говорить все?
- Да, решительно все.
Говорят также (я слышал это собственными ушами, толкаясь в толпе,
когда никто и не полагал, что я нахожусь так близко): "Почему она не
выходит замуж за маркиза Ла-Серра? Что за странная причуда?"
- Продолжайте, маркиз, продолжайте, не бойтесь: это считают, конечно,
тем более странной причудой, что маркиз Ла-Серра - мой любовник?
- Нет, сударыня, этого не говорят, - ответил маркиз рыцарским тоном, -
и не посмеют говорить до тех пор, пока у меня есть язык, чтобы отрицать
это, и рука, чтобы защищать вашу честь.
- Верный, чудесный друг, - сказала княжна, протягивая ему руку, - но
вы ко всему относитесь слишком серьезно. Ведь все говорят и думают, я в
этом не сомневаюсь, что мы любим друг друга.
- Могут говорить и думать, что я люблю вас, так как это правда, а
правда всегда обнаруживается. Поэтому все знают, что вы меня не любите.
- Благородное сердце! Нет, не сейчас... Завтра я скажу вам больше, чем
когда-либо говорила. Я все вам открою. Сейчас не место и не время. Я должна
вновь появиться на балу, где, наверное, уже удивляются моему отсутствию.
- Вы достаточно отдохнули, достаточно успокоились?
- Да, теперь я в состоянии вновь надеть личину равнодушия.
- Ах, с какой легкостью вы ее надеваете, страшная, жестокая женщина! -
воскликнул маркиз, вставая и порывисто прижимая к своей груди руку, которую
княжна подала ему, чтобы выйти из грота. - Сердце ваше так же бесстрастно,
как и лицо.
- Не говорите так, маркиз, - произнесла княжна, останавливая его и
обращая к нему сияющий взор, который заставил задрожать Микеле. - В столь
торжественную для меня минуту жизни это с вашей стороны жестоко, но вы не в
состоянии еще этого понять. Завтра, впервые за двенадцать лет, что мы с
вами разговариваем, не понимая друг друга, вы меня наконец поймете. А
теперь, - прибавила она, тряхнув своей прелестной головкой, словно желая
отогнать серьезные мысли, - пойдемте танцевать. Но сначала скажем прости
нашей наяде, столь мило освещенной, и нашему чудесному гроту, который скоро
осквернит толпа бездушных гостей.
- Это, должно быть, старый Пьетранджело убрал его так красиво? -
спросил маркиз, взглянув на наяду.
- Нет, - ответила княжна Агата, - не Пьетранджело, а он! - И,
устремившись, словно в порыве отчаянной решимости, в самую гущу бала, она
быстро отдернула занавес и откинула его на Микеле, так что, когда она
проходила мимо, он, по счастливойслучайности,оказалсясовершенно
закрытым.
Едва рассеялся страх, вызванный неловким положением, в которое он
попал, как он ринулся в грот и, убедившись, что там никого нет, бросился на
диван рядом с тем местом, где только что сидела княжна Агата. То, что ему
удалось услышать, чрезвычайно взволновало его, но каковы бы ни были его
прежние соображения, все они были теперь уничтожены последними словами этой
удивительной женщины.
Скромному и простодушному юноше слова ее показались загадкой: Нет, это
не Пьетранджело, а он! Что за таинственный ответ! Или просто рассеянность?
Но Микеле не верил, чтобы это была рассеянность. Он относилось явно не к
Пьетранджело, а к нему лично. Значит, для княжны Микеле есть тот самый он,
которого не надо даже называть по имени, и именно так, короткои
решительно, называла она его, говоря с человеком, который ее любил.
Значит, эта необъяснимая фраза и все предыдущие недомолвки - признание
княжны, что она не любит маркиза, упоминание о какой-то торжественной
минуте в ее жизни, страшное волнение, которое, по ее словам, ей пришлось
испытать в тот вечер, важная тайна, которую она собираласьоткрыть
завтра, - все это имеет отношение к нему, к Микеле?
Вспоминая упоительный взгляд, каким она одарила его, когда увидела
впервые перед балом, он не мог не предаваться самым безумным фантазиям.
Правда, во время разговора с маркизом ее мечтательные глаза тоже на миг
зажглись удивительным блеском, но в них было совсем не то выражение, с
каким она заглянула в глубину глаз Микеле. Один взгляд стоил другого, но он
предпочитал тот, что предназначался ему.
Кто мог бы пересказать все те невероятные романтические истории,
которые за четверть часа сумел изобрести мозг самонадеянного юноши? В
основе их лежало всегда одно и то же: необыкновенная гениальность молодого
человека, неведомая ему самому и внезапно проявившаяся в его блестящих и
величественных росписях. Прекрасная княжна, для которой они выполнялись,
много раз в течение недели тайком приходила любоваться, как подвигается его
искусная работа, а в те часы, когда он отдыхал и подкреплял свои силы в
таинственных залах волшебного дворца, она, как невидимая фея, наблюдала за
ним из-за занавески или через круглое окошечко под потолком. То ли она
воспылала любовью к нему, то ли прониклась восхищением его талантом, во
всяком случае - она чувствовала к нему большое влечение, и чувство это
оказалось настолько сильным, что она не смела выразить его словами. Взгляд
ее высказал ему все против ее собственной воли;аон,дрожащий,
потрясенный, как даст он теперь ей знать, что все понял?
Вот о чем думал он, когда перед ним неожиданно появился поклонник
княжны, маркиз Ла-Серра. Микеле держал в руках и рассматривал, не видя его,
веер, забытый княжной на диване.
- Простите, милый юноша, - сказал маркиз, кланяясь ему с изысканной
вежливостью, - я вынужден забрать у вас эту вещицу, ее спрашивает дама. Но
если вас интересует китайская роспись на этом веере,тояготов
предоставить в ваше распоряжение целуюколлекциювесьмалюбопытных
китайских ваз и рисунков, чтобы вы могли выбрать себе все, что вам
понравится.
- Вы слишком добры, господин маркиз, - ответил Микеле,задетый
снисходительным тоном маркиза, вкоторомемупочудилосьнадменное
покровительство, - этот веер меня вовсе не интересует, и китайская живопись
не в моем вкусе.
Маркиз прекрасно заметил досаду Микеле и, улыбнувшись, продолжал:
- Это, должно быть, потому, что вам приходилось видеть только грубые
изделия китайцев, но у них есть цветные рисунки, которые, несмотря на всю
примитивность исполнения, достойны, благодаря четкости линий и наивной
прелести жестов, выдержать сравнение с этрусскими. Мне хотелось бы показать
вам те, которые у меня имеются. Я рад был бы доставить вам это маленькое
удовольствие и все-таки остался бы перед вами в долгу, поскольку ваша
живопись доставила мне удовольствие намного большее.
Маркиз говорил так сердечно, и на его благородном лице отражалась
такая явная доброжелательность, что Микеле, затронутый за живое,не
выдержал и наивно высказал ему свои чувства.
- Боюсь, - сказал он, - что ваша светлость желает подбодрить меня и
потому проявляет ко мне больше снисхождения, чем я заслуживаю, ибо я не
допускаю мысли, что вы способны унизиться до насмешкинадмолодым
художником, едва начавшим свой трудовой путь.
- Боже меня сохрани, мой юный мэтр! - ответил господин Ла-Серра, с
неотразимой чистосердечностью протягивая Микеле руку. - Я так хорошо знаю и
уважаю вашего отца, что заранее был расположен в вашу пользу, в этом я
должен сознаться, но совершенно искренно могу подтвердить, чтоваши
произведения обнаруживают сноровку и предвещают талант. Видите, я совсем не
захваливаю вас, вы делаете еще немало ошибок, как по неопытности, так и,
быть может, вследствие чересчур пылкого воображения, но у вас есть вкус и
оригинальность, и то и другое нельзя ни приобрести, ни утратить. Трудитесь,
трудитесь, наш юный Микеланджело, и вы оправдаете прекрасное имя, которое
носите.
- А другие разделяют ваше мнение, господин маркиз? - спросил Микеле,
страстно желая при этом услышать имя княжны.
- Мое мнение, я думаю, разделяют все. Ваши недостатки критикуют
снисходительно, ваши достоинства хвалят искренно; никто не удивляется вашим
блестящим способностям, узнав, что вы уроженец Катавии и сын Пьетранджело
Лаворатори, прекрасного работника, энергичного и сердечного человека. Мы
все здесь добрые патриоты, всегда радуемся успеху земляка и великодушно
готовы во всем помогать ему. Мы так ценим всех, кто родился на нашей земле,
что не хотим больше знать никаких сословных различий; дворяне ли мы,
земледельцы, рабочие или художники, мы забыли нашипрежниеродовые
пережитки и дружно стремимся к народному единению.
"Вот как, - подумал Микеле, - маркиз заговорил со мной о политике! Но
я не знаю его убеждений. Быть может, если он догадался о чувствах княжны,
он будет стараться погубить меня. Лучше не доверить ему".
- Смею ли я спросить у вашей светлости, - продолжал он, - удостоила ли
княжна Пальмароза взглянуть на мои картины и не очень ли она недовольна
ими?
- Княжна в восторге, можете не сомневаться, дорогой мэтр, - с большой
сердечностью ответил маркиз, - и знай она, что вы здесь, сама сказала бы
вам это. Но она слишком занята сейчас, чтобы вы могли подойти к ней с
вопросом. Завтра вы, несомненно, услышите отнеепохвалы,которых
заслуживаете, и ничего не потеряете от такойнебольшойотсрочки...
Кстати, - прибавил, оборачиваясь к Микеле, маркиз, уже готовый уйти, - не
хотите ли все же посмотреть мои китайские рисунки и другие картины? Они не
лишены кое-каких достоинств. Я буду рад видеть вас у себя. Мой загородный
дом в двух шагах отсюда.
Микеле поклонился в знак благодарности и согласия, но хотя любезность
маркиза должна была бы польстить ему, он почувствовал себя грустным и даже
подавленным. Да, маркиз явно не ревновал к нему. Он не проявлял даже ни
малейшей тревоги.
XII
МАНЬЯНИ
Нет ничего мучительней, чем, поверив хотя бы на один час упоительной,
романтической сказке, потом постепенно убеждаться, что все это - пустые
фантазии. Чем дольше размышлял наш юный герой, тем более остывал его мозг,
и он возвращался к печальному сознанию действительности. На чем построил он
свои воздушные замки? На взгляде, видимо ложно понятом, на слове, должно
быть плохо расслышанном. Все доводы рассудка, явно опровергавшие его
вздорные предположения, встали перед ним непреодолимой стеной, ион
почувствовал, что с неба упал на землю.
"Я просто безумец, - сказал он себе наконец, - что так много
раздумываю о загадочном взгляде и непонятных словах женщины, которую я не
знаю, а следовательно, не люблю, в то время как решается дело, куда более
для меня важное. Пойду, послушаю, не обманул ли меня маркиз и в самом ли
деле любители живописи считают, что у меня есть талант, но не хватает
умения?"
"И все же, - говорил он себе, выходя из грота, - тут кроется какая-то
тайна. Откуда этот маркиз знает меня, если я его ни разу не видел? Почему
он обратился ко мне так уверенно, назвав просто по имени, словно мы с ним
давнишние приятели?"
"Правда, - говорил себе также Микеле, - он мог видеть меня из окна,
или в церкви, или на главной площади в тот день, когда я прогуливался с
отцом по городу. Или, в то время, как я осматривал висячие сады Семирамиды
здешних мест, у которой работаю, он мог находиться в одном из ее будуаров -
куда ему, конечно, дозволено являться, чтобы безнадежно вздыхать о ее
загадочных глазах, а окна этих будуаров, якобы всегда плотно запертых,
выходят в сад".
Микеле прошел через толпу гостей незамеченным. Хотя имя его было у
всех на устах, но в лицо его никто не знал, и потому при нем свободно
судили о его работе.
- Из него выйдет толк, - говорили одни.
- Ему многому еще надо научиться, - изрекали другие.
- У него есть фантазия и вкус, эти росписи ласкают глаз и оживляют
мысль.
- Да, но вот непомерно длинные руки, а там ноги коротки; некоторые
ракурсы обнаруживают его полное невежество, а позы неправдоподобны.
- Верно, но во всем есть изящество. Поверьте, этот мальчик (говорят,
он почти ребенок) далеко пойдет.
- Он уроженец нашей Катании.
- Ну так он повертится в ней, а дальше ему хода не будет, - заметил
один неаполитанец.
В общем, Микеланджело Лаворатори услышал больше благосклонных похвал,
чем горьких истин, но, срывая множество роз, он то и дело чувствовал уколы
шипов и понял, что успех - это сладкое блюдо, в котором таится немалая
толика горечи. Сначала он огорчился. Потом, скрестив на груди руки,
вглядываясь в свою работу и не слушая больше, что говорят кругом, он
принялся сам разбирать свои достоинства и недостатки с беспристрастием,
победившим его самолюбие.
"Все они правы, - думал он, - мои росписи многое обещают, но ничего не
доказывают. Я уже раньше решил, что завтра, убирая эти холсты на дворцовый
чердак, я все их прорву и впредь буду работать лучше. Я произвел опыт сам
над собой и не жалею о нем, хотя и не очень им доволен. Но я сумею
использовать его; не знаю, принесет ли он пользу моему кошельку, но таланту
моему он будет полезен".
Вновь обретя наконец всю ясность мысли, Микеле решил, что поскольку он
не принадлежит к тем, кто уплатил при входе налог в пользу бедных, нечего
ему далее любоваться балом, а лучше побыть одному в каком-нибудь тихом
уголке дворца, пока он окончательно не успокоится и не будет в состоянии
идти домой спать. Рассудок вернулся к нему, но усталость предшествующих
дней оставила в его крови и нервах еще некоторое лихорадочное волнение. Он
решил подняться наверх, в casino, откуда был выход в сад, на созданные
самой природой горные террасы.
Весь дворец был ярко освещен, украшен цветами и открыт для публики.
Но, обойдя один раз чудесное здание, толпа приглашенных покинула его. Самое
увлекательное - танцы, молодость, музыка, шум, любовь,-всеэто
сосредоточилось внизу, в огромной временно сооруженной зале. На верхних
галереях, на роскошных лестницах и в богатых покоях оставалось только
несколько либо очень значительных, либо малозаметных лиц: серьезные мужи,
занятые государственными делами, да записные кокетки, которые, искусно ведя
беседу, сумели привлечь и удержать возле своих кресел кое-кого из мужчин.
К полуночи все, кто не находил особого удовольствия или личного
интереса в празднике, разъехались, всюду сделалось просторнее, бал стал
выглядеть еще красивее, а убранство залы - еще изящнее.
По узкой потайной лестнице Микеле поднялся в висячий цветник княжны.
Здесь, наверху, дул свежий ветер, и юноша с наслаждением опустился на
последнюю ступеньку, возле благоухающей клумбы. В цветнике никого не было.
Сквозь серебристые газовые занавески видны были покоикняжны,тоже
пустынные. Но Микеле недолго оставался один; вскоре к нему присоединился
Маньяни.
Среди местных ремесленников Маньяни был, несомненно, одним из самых
достойных. Он был трудолюбив, умен, отважен и безупречно честен. Микеле
чувствовал к нему невольное влечение, с ним одним не испытывал он того
стеснения и недоверчивости, какие внушали ему другие рабочие, с которыми,
из-за положения своего отца, он вынужден был держаться на равной ноге.
Бедный юноша страдал от того, что после нескольких лет привольной жизни
снова очутился в обществе парней, немного грубоватых и крикливых; они
ставили ему в вину презрительное отношение к ним, а он делал тщетные
усилия, чтобы относиться к ним как к равным.
Обо всем этом он поведал теперь Маньяни, ибо тот казался ему самым
развитым из всех и в его дружеской откровенности не было ничего обидного
или унижающего. Микеле открыл ему свои честолюбивые стремления, все свои
слабости, восторги и муки, словом - поверил ему тайны юного сердца. Маньяни
понял его, не стал ни в чем упрекать и заговорил с ним серьезно.
- Видишь ли, Микеле, - сказал он, - на мой взгляд, ты ни в чем не
виноват. Неравенство - еще и поныне главный закон нашего общества; каждый
хочет подняться, и никому неохота опускаться. Не будь этого,народ
оставался бы вьючной скотиной. Но, слава богу, народ хочет расти, и он
растет, как ни стараются помешать ему. Сам я тоже пытаюсь достигнуть
кое-чего, иметь что-то свое, не всегда оставаться подчиненным, стать,
наконец, свободным! Но какого бы благоденствия я ни достиг, я считаю, что
никогда не должен забывать, с чего начал. Несправедливая судьба оставляет в
нищете многих, которые, как я, а может, и больше, чем я, достойны были бы
выбиться из бедности. Вот почему я никогда не стану относиться с презрением
к тем, кому это не удалось, не перестану всей душой любить их и помогать
им, насколько это будет в моей власти.
Вот и ты, я вижу, хоть и сторонишься своих собратьев по сословию, но у
тебя нет к ним ни презрения, ни ненависти. Тебя тяготит их общество, однако
при случае ты всегда готов оказать им услугу. Но берегись! В твоем
отношении к ним есть некоторая доля высокомерия! Со временемтакое
дружелюбное снисхождение, может быть, и будет оправдано, но сейчас, пойми,
оно неуместно. Правда, ты образованнее большинства из нас и держишься
по-благородному, но разве в этом - истинное превосходство? Разве иной
бедняк, который и умнее, и честнее, и храбрее тебя, не вправе считать себя
хотя бы равным тебе, даже если у него дурные манеры и грубая речь?
Ты художник, и тебе не раз придется терпеливо сносить наглость
богачей; да и вообще, если я не ошибаюсь, жизнь художника - это непрерывное
усилие оградить свое личное достоинство от презрения тех, что кичатся
своими мнимыми достоинствами: рождением, властью или богатством.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000