ревновать, как меня в этом упрекала Мила?.. Нет, я вовсе не буду ревновать,
разве что почувствую, что он любит вас больше, чем я, но уж тут он со мной
не поспорит! Дорогой маркиз, мы очень будем любить ее, не правда ли? Мы
заставим ее забыть прошлое, мы сделаем ее счастливой - ведь она-то никогда
не была счастлива и больше всех в мире заслужила самое полное счастье!
Матушка, скажите "да", я не поднимусь с колен, пока вы не скажете "да"!
- Я уже думала об этом, - ответила Агата, снова краснея. - Я полагаю,
что это нужно ради тебя, ради достоинства нас всех.
- Не говорите так! - воскликнул Микеле, сжимая ее в своих объятиях. -
Если вы хотите, чтобы мы были счастливы - и он и я, - скажите, что делаете
это ради собственного счастья!
Агата протянула руку маркизу и спрятала голову сына на своей груди. Ее
смущало, что сын видит радость ее жениха. Она сохранила стыдливость молодой
девушки и с этого дня снова стала такой молодой и прекрасной, что злобные
люди из тех, кому непременно хочется видеть повсюду ложь и преступление,
утверждали, будто Микеле вовсе не сын ей, а любовник, под священным именем
сына обманно введенный в дом. Однако всякая клевета и всякие насмешки
отступили прочь, когда было объявлено о ее свадьбе с маркизом Ла-Серра,
которая должна была состояться по окончании траура. Пробовали было очернить
"донкихотскую" любовь маркиза, но здесь было больше зависти к нему, чем
сожаления.
XLIX
ОПАСНОСТЬ
Новость произвела сильное впечатление на Маньяни. Она его и излечила и
опечалила. Его восторженная душатребовалалюбвиисключительнойи
всепоглощающей. Но, видимо, он сам ошибался, внушая себе, будтоне
испытывал надежды, ибо когда всякая надежда стала невозможной, образ Агаты
перестал преследовать его. Теперь его раздумьями, его бессонными часами
завладел образ Милы. Но эта страсть началась с мучений, горших, чем все
былые. Агата представлялась ему недостижимым идеалом. На Милу он глядел
такими же глазами, но вдобавок еще был уверен, что у нее есть любовник.
И вот в этом тесном кругу, между членами его, связанными родственными
и дружескими отношениями, начали возникать еле заметные нелады, как будто
по незначительным поводам, но становящиеся все тягостней для Милы и
Маньяни. Пьетранджело видел, что дочь его грустит, и, ничего не понимая,
решил откровенно объясниться с Маньяни и заставитьегооткрытои
определенно просить руки Милы. Фра Анджело был не согласен с ним и
удерживал его от такого шага. Спор этот был вынесен на снисходительный суд
княгини, и хотя ее объяснение причин поездки Милы в Николози удовлетворило
отца и дядю, оно оставило все же некоторые сомнения в прямой и гордой душе
молодого влюбленного. Фра Анджело, учинивший эту беду, взялся ее поправить.
Он пошел к Маньяни и, не раскрывая секрета великодушной неосмотрительности
Милы, объявил ему, что она полностью оправдана в его глазах и что, как
выяснилось, загадочное путешествие имело причиной лишь благородныеи
отважные цели.
Маньяни не задал ни единого вопроса. Случись иначе, монах, не умевший
приукрашивать правду, рассказал бы ему все. Но прямодушный Маньяни откинул
все свои подозрения, раз фра Анджело поручился ему за Милу. Он наконец
поверил своему счастью и пошел к Пьетранджело, чтобы тот подтвердил их
помолвку.
Но счастье не было суждено ему. В день, когда он явился, чтобы
признаться в любви и просить ее руки, Мила не захотела его видеть, ушла в
сердцах из мастерской отца и закрылась у себя в комнате. Ее гордость была
уязвлена тем, что Маньяни целых пять дней находился в нерешительности и
унынии. Она думала, что победа достанется ей быстрей и легче. Ей уже было
стыдно, что этой победы приходится добиваться так долго.
И, кроме того, ей было известно все, что произошло за эти тоскливые
дни. Она знала, что Микеле не по душе, чтобы Маньяни так торопили с
предложением, Микеле же один знал тайну своего друга и боялся за названную
сестру; он боялся, как бы внезапный переход Маньяни к ней не оказался актом
отчаяния. А Мила решила, что Микеле знает о стойкой любви Маньяни к другой
женщине, хотя тот и отказался взять кольцо Агаты и просил Милу оставить его
у себя в залог его преданности и уважения. В тот самый вечер, когда Микеле
остался у матери и Маньяни провожал ее домой из дворца Ла-Серра, молодой
человек, опьяненный красотой, умом и успехом Милы, говорил с нею так пылко,
что это было почти объяснение в любви. У девушки достало силы не идти
открыто ему навстречу, но она уже считала себя победительницей и думала,
что завтра, то есть в тот день, когда Агата публично делала свои признания,
она снова увидит Маньяни у своих ног и откроет тогда ему свою любовь.
Однако в тот день он вовсе не появился и в следующие дни не сказал ей
ни слова, а когда не мог избежать ее взгляда, ограничивался почтительным
ледяным приветствием. Смертельно обиженная и опечаленная, Мила отказалась
открыть правду, хотя добряк отец, встревоженный ее бледностью, чуть ли не
на коленях умолял ее признаться. Она упорно отрицала, что любит молодого
соседа. Пьетранджело не придумал ничего лучшего, как сказать ей с обычной
своей прямотой и простотой:
- Не горюй, дочка, мы отлично знаем, что вы любите друг друга. Его
беспокоит только твоя поездка в Николози. Он тебя ревнует, но если ты
постараешься оправдаться перед ним, он будет опять у твоих ног. Завтра так
и случится, я уверен в этом.
- Ах, так господин Маньяни позволяет себе ревновать и подозревать
меня! - с сердцем возразила Мила. - Давно ли он меня любит, не знает даже,
люблю ли я его, а когда ему в голову приходят подозрения, так вместо того,
чтобы смиренно изложить их мне и постараться вытеснить беспокоящего его
соперника, он разыгрывает обманутого мужа, дуется, забывает, что меня нужно
завоевывать, что мне нужно нравиться, и думает будто доставит мне великое
удовольствие и окажет великую честь, если явится с заявлением, что изволил
простить меня! Так вот, теперь я его не прощаю. Вот, батюшка, это вы ему и
передайте от меня.
Раздосадованная, она так упорствовала, что отцу пришлось привести
Маньяни к ее двери; она заставила его долго стучать и, открыв наконец,
стала сердито жаловаться, что вот-де как ее мало жалеют и не дают отдохнуть
в час сьесты.
- Поверь, - сказал ее отец Маньяни, - эта обманщица и не думала спать,
ведь она только-только вышла от меня, когда ты пришел. Ну, дети, бросьте
ваши дурацкие ссоры. Подайте друг другу руки - ведь вы оба любите, и
поцелуйтесь с моего позволения. Не хотите? У Милы самолюбия не меньше, вижу
я, чем было у ее бедной матери! Ах, друг Антонио, с тобой будут обращаться,
как со мной когда-то, и от этого тебе будет не хуже, так-то! Ну, тогда на
колени, и проси прощения. Синьора Мила, может быть, и вашему отцу стать
рядом?
- Отец, - отвечала Мила, вся пунцовая от радости, гордости и огорчения
сразу, - выслушайте меня, вместе того чтобы смеяться надо мной. Ведь надо
же мне беречь и защищать мое достоинство. У женщин нет ничего драгоценней,
и мужчине - даже отцу - не понять, до какой степени мы имеем право на
щепетильность. Я не хочу, чтобы меня любили наполовину, не хочу быть
средством и лекарством от незалеченной страсти. Я знаю, господин Маньяни
был долго влюблен и, боюсь, еще и сейчас влюблен немножко в некую
прекрасную незнакомку. Ну, что ж! Я, ему предлагаю подождать, пока он не
забудет ее совсем, а мне пусть даст время, чтобы разобраться, люблю ли я
его. Все это еще слишком незрело, чтобы мне соглашаться сразу. Я знаю, уж
если дам слово, так не стану брать его обратно, даже если придется пожалеть
об обещании. Так я узнаю, какова любовь Маньяни, - прибавила она, с упреком
взглянув на него, - узнаю, равны ли наши чувства и достаточно ли он тверд в
своей привязанности ко мне. Ему надо кое-что загладить, а мне - кое-что
простить.
- Принимаю это испытание, - отвечал Маньяни, - но не в наказание; я не
чувствую за собой вины оттого, что предавался печали и унынию. Я не думал,
что Мила любит меня, и отлично понимал, что не имею никакого права на ее
любовь. Я и сейчас думаю, что недостоин ее, и хоть немного и надеюсь, но
все же боюсь...
- Ах, сколько красивых и пустых слов! - воскликнул Пьетранджело. - В
наше время мы были не так красноречивы, зато были искренней. Мы говорили:
"Ты меня любишь?" - "Да, а ты?" - "Безумно". - "И я тоже, до самой смерти".
Это стоило побольше ваших разговоров, похожих на какую-то игру, да еще на
такую, где каждый хочет наскучить и насолить другому. Но, может быть, я вас
стесняю. Я ухожу. Наедине вы договоритесь скорее.
- Нет, отец, - сказала девушка, опасаясь, как бы ей не смягчиться и не
позволить слишком быстро уговорить себя. - Даже если сегодня у него
достанет любви и ума, чтобы заставить себя слушать, завтра я непременно
пожалею, что была чересчур доверчива. Кроме того, я вижу, вы не все ему
сказали. Я знаю, он позволяет себе ревновать меня из-за той странной
поездки. Вижу и другое. Убеждая Маньяни, что я не совершила тогда ничего
дурного, чему Антонио соизволил поверить, дядя счел своим долгом умолчать о
цели моего путешествия. А мне только неприятно и стыдно от таких уверток,
которые будто бы ему необходимы: я не хочу из жалости к нему утаивать ни
капельки правды.
- Как хочешь, дочка, - ответил Пьетранджело. - Я думаю так же, как ты.
Не стоит, пожалуй, скрывать то, что ты считаешь своим долгом сказать.
Поэтому поступай как знаешь. Только не забывай: это тайна не только твоя,
но и человека, которому ты обещала никогда его не называть.
- Я могу его назвать - ведь его имя у всех на устах, особенно в
последние дни. Да если и опасно говорить, что знаешь человека, носящего это
имя, так ведь это опасно лишь для тех, кто похваляется его дружбой. А я не
собираюсь ничего открывать из того, что мне о нем известно. Поэтому я могу
сообщить господину Маньяни, что по своей воле провела два часа наедине с
Пиччинино, но не скажу где и не скажу зачем.
- Видно, все женщины заразились лихорадкой делать признания! - со
смехом воскликнул Пьетранджело. - С тех пор как княгиня Агата сделала те
признания, о которых столько говорят, все женщины хотят исповедаться на
народе!
Пьетранджело сам не знал, насколько был прав.Примермужества
заразителен для женщин, а восторженная Мила так страстно обожала Агату, что
жалела, зачем она не может сию же минуту объявить о своем тайном браке с
Пиччинино, впрочем, разумеется, при условии, чтобы она сразу осталась
вдовой и могла бы выйти замуж за Маньяни.
Но это смелое признание произвело совсем другое действие, чем она
ожидала. На лице Маньяни не выразилось никакого волнения, и ей не пришлось
внутренне порадоваться, что ей удалось уколом ревностиразбудитьи
подстрекнуть его любовь. Он стал еще грустней, чем обычно, поцеловал Миле
руку и мягко сказал:
- Ваша откровенность исходит из благородного сердца. Мила, но тут есть
и доля гордости. Вы хотите, должно быть, подвергнутьменятяжкому
испытанию, рассказывая то, что до крайней степени встревожило бы любого, но
не меня. Я ведь слишком хорошо знаю вашего отца и дядю, чтобы опасаться,
будто они меня обманывают, объясняя, что вы оказались на горной дороге ради
какого-то доброго дела. Так не старайтесь же задеть мое любопытство. Это
было бы дурно, потому что тут нет иной цели, как заставить меня страдать.
Расскажите мне все либо не говорите ничего. У меня нет права требовать
признаний, которые могут быть для кого-нибудь опасны. Но у меня есть право
просись вас не забавляться мною, стараясь поколебать мое доверие к вам.
Пьетранджело сказал, что на этот раз Маньяни говорил "как по книге" и
что в таком тонком деле нельзя было найти ответа честней, великодушней и
разумней.
Но что же произошло за эти несколько коротких дней в душе маленькой
Милы? Вероятно, нельзя играть с огнем, каким бы добрым побуждением ты ни
руководился, и она напрасно отправилась тогда в Николози. Короче сказать,
ответ Маньяни понравился ей меньше, чем отцу, и она почувствовала себя
задетой и обиженной наставлениями, которые прочел ей ее поклонник.
- Как? Уже и поучения! - сказала она, поднимаясь и тем давая понять
Маньяни, что на сегодня с нее хватит. - Читать проповеди мне, кого вы
любите будто бы так безнадежно и робко?Мнекажется,сосед,вы
рассчитываете, что, наоборот, я окажусь весьмапослушнойивесьма
покладистой. Ну, боюсь, как бы вам не ошибиться. Я еще дитя, я должна об
этом помнить, мне это твердят беспрестанно. Но я прекрасно знаю и другое:
когда любят, то не замечают недостатков, не ищут, в чем бы обвинить любимую
девушку. Все, что она делает и говорит - мило или по меньшей мере - важно.
Ее честность не называют надменностью, а гордость - ребяческим вздором. Вот
ведь, Маньяни, как это скучно в любви, видеть все слишком ясно. Есть такая
песенка, в которой поется: "Cupido e un bambino cieco"*. Отец ее знает, он
вам споет. А пока помните, что проницательность заразительна и, срывая
повязку со своих глаз, вы выдаете другим свои собственные недостатки. Вам
стало ясно, что я важничаю и вы, конечно, считаете меня кокеткой. А я из
этого делаю вывод, что вы чересчур самолюбивы, и боюсь, как бы вы не
оказались педантом.
--------------
* "Купидон - дитя слепое" (итал.).
В семье Анджело надеялись, что туча рассеется ичто,вдоволь
взбунтовавшись, Мила станет мягче, а Маньяни счастливей.Иправда,
случались у них беседы и завязывались словесные перепалки, разыгрывалась
борьба чувств, и подчас они настолько готовы были понять друг друга, что
внезапные ссоры минуту спустя, горесть Маньяни и раздражение Милы - все это
казалось необъяснимым. Маньянииногдапугалоподобноеупорствои
настойчивость в женщине. А Милу пугало, что у мужчины она встречает
подобную серьезность, непреклонность и рассудительность. Ей казалось, что
Маньяни не способен к великой страсти, а ей хотелось внушать ее, так как
она ощущала в себе склонность к бурному ответному чувству. Он же в своих
речах и мыслях был воплощенной добродетелью, и Мила с некоторой долей
иронии называла его "истинным праведником".
Она очень кокетничала с ним, а Маньяни, вместо того чтобы радоваться,
видя, сколько усилий и ухищрений тратит она, желая ему понравиться,
побаивался только, не кокетничает ли она понемногу со всеми мужчинами. Ах,
если бы он видел ее в доме Пиччинино, какое сражение она там провела и как
ее нравственная чистота и будто бы мужественное простодушие одержали победу
над темными желаниями и дурными мыслями молодого разбойника! Тогда Маньяни
понял бы наконец, что Мила вовсе не кокетка, потому что кокетничала она
лишь с ним одним.
Но бедный молодой человек совсем не знал женщин: он любил долго,
безответно и мучительно и еще ничего не понимал в нежных и таинственных
загадках разделенной любви. Он был слишком скромен, слишком на веру
принимал жестокие выходки Милы и бранил ее, когда она бывала зла с ним,
вместо того, чтобы на коленях благодарить за это.
И наконец будем откровенны. Это путешествие в Николози было отмечено
печатью рока, как и все, связанное хоть тончайшей нитью с таинственной
судьбой Пиччинино. Не входя в подробности, которые раскрывать нельзя было,
молодому человеку рассказали об этом приключении все, что могло бы его
успокоить. Фра Анджело, верный своей тайной склонности к разбойнику,
ручался за его рыцарскую порядочность в подобных обстоятельствах. Княгиня с
материнским пристрастием и сердечным красноречием говорила с Маньяни о
преданности и отваге молодой девушки. Пьетранджело был простодушно уверен,
что все устроил к лучшему. Один Микеле содрогнулся, услышав о происшедшем,
и поблагодарил провидение за то, что оно совершило чудорадиего
благородной и прелестной сестры.
Но, несмотря на свое великодушие, Маньяни все не мог примириться с
тем, будто поездка Милы исходила из доброго порыва, и, не говоря об этом ни
единого слова, жестоко страдал. Впрочем, это понятно.
А для Милы последствия поездки оказались важнее, чем она пока могла
предполагать. В памяти Милы эта глава ее девического романа оставила
неизгладимый след. Узнав, как легкомысленно она сама предалась в руки
грозного Пиччинино, Мила сначала перепугалась и поплакала. Затем она
обсудила про себя свой неосмотрительный поступок и втайне изменила мнение
об этом страшном человеке, встреча с которым оставила в ней не стыд, не
угрызения совести и не отчаяние, но лишь поэтические воспоминания, хорошее
мнение о самой себе да букет незапятнанных цветов, который, уж не знаю
почему, она сначала бережно высушила, а потом тщательно хранила, запрятав
среди других своих сентиментальных реликвий.
Мила не была кокеткой, и мы уже доказали это, упомянув, как держалась
она с мужчиной, на которого смотрела как на своего жениха. Не была она и
переменчива и до самой смерти хранила бы ему безупречную верность. Но в
сердце женщины есть тайны, и они тем деликатней и глубже, чем одаренней эта
женщина, чем тоньше ее натура. Кроме того, есть нечто сладостное, льстящее
гордости каждой молодой девушки в том, чтобы укротить грозного льва и выйти
целой и невредимой из страшных приключений благодаря лишь могуществу своей
прелести, искренности и мужества. Теперь Мила понимала, сколько без своего
ведома проявила она силы и ловкости в этом опасном положении, и мужчина,
который до такой степени подчинился власти ее очарования, не мог казаться
ей презренным или заурядным.
Поэтому какая-то восторженная признательность приковывала память Милы
к капитану Пиччинино, и сколько бы ни говорили о нем дурного, ее доверие к
нему не могло поколебаться. Она приняла его за принца; разве он не был
сыном князя и братом Микеле? И за героя, будущего освободителя своей
родины; а разве он не мог стать им, и не в этом ли состояло его честолюбие?
Его мягкие речи, его воспитанность, его обхождение очаровали ее, а почему
это плохо? Не было ли увлечение княгиней Агатой еще более пылким, и разве
это обожание было менее законным и менее чистым, чем то?
Все это не мешало Миле любить Маньяни так горячо, что она вот-вот
готова была невольно признаться ему в любви. Однако прошла неделя с их
первой ссоры, а скромному и робкому Маньяни все еще не удавалось вырвать у
нее это признание.
Он, без сомнения, добился бы этой победы раньше или позже, быть может
даже завтра!.. Но непредвиденные события перевернули жизнь Милы и поставили
под угрозу жизнь всех героев этой повести.
Однажды вечером, когда Микеле с матерью и маркизом прогуливались по
садам виллы и строили планы своей будущейжизни,полнойвзаимной
преданности и счастья, фра Анджелопришелнавеститьих;поего
изменившемуся лицу и по его волнению Микеле понял, что монах хочет
поговорить с ним наедине. Они вдвоем, словно случайно, отошли в сторону;
тут капуцин вынул из-за пазухи какой-то испачканный и измятый листок и дал
его прочесть Микеле. В записке было всего несколько слов: "Я ранен и
схвачен. На помощь, брат! Малакарне расскажет тебе все. Через сутки будет
поздно".
Микеле узнал нервный, мелкий почерк Пиччинино. Строки этибыли
написаны его кровью.
- Я знаю, что надо делать, - сказал монах. - Письмо пришло шесть часов
тому назад. Все готово. Я пришел проститься: ведь очень может быть, что я
оттуда не вернусь.
И он остановился, словно опасаясь договаривать.
- Понимаю вас, отец мой, вы рассчитывали на мою помощь, - отвечал
Микеле, - я готов. Позвольте мне лишь поцеловать мою мать.
- Если вы это сделаете, она поймет, что вы уходите, - она вас не
отпустит.
- Нет, отпустит, но станет беспокоиться. Я не пойду к ней, идем. По
дороге мы придумаем, как объяснить ей мой уход, и найдем, с кем послать ей
записку.
- Это будет очень опасно для нее и для всех нас, - возразил монах. -
Предоставьте это мне - задержка на пять минут, но она нужна.
Он вернулся к Агате и сказал ей при маркизе:
- Кармело укрывается у нас в монастыре. Он не испытывает вражды к
вашей светлости и к Микеле и хочет примириться с ним перед отправлением в
долгий поход, к чему его вынуждает дело аббата Нинфо к начавшиеся с тех пор
строгости встревоженной полиции. К тому же ему надо просить брата об одной
услуге. Поэтому разрешите нам уйти вместе, а если нас выследят, что весьма
возможно, я задержу Микеле в монастыре до тех пор, пока ему нельзя будет
уйти оттуда, не подвергаясь опасности. Доверьтесь благоразумию человека,
который разбирается в этих делах. Быть может, Микеле заночует в монастыре;
не беспокойтесь, если он задержится и дольше, и ни в коем случае не
присылайте к нам никого. Не пишите ему: письма могут быть перехвачены, и
тогда они выдадут нас - станет известно, что мы оказываем приют и помощь
изгнаннику. Пусть ваша светлость простит, ко я ничего не могу сказать
больше для вашего успокоения. Надо спешить!
Перепуганная Агата постаралась сдержать свое волнение, поцеловала
Микеле и проводила его до выхода из парка. Но тут она вдруг остановила его.
- У тебя с собой нет денег, - сказала она. - Они могут понадобиться
для Кармело. Я сбегаю за ними.
- Женщины подумают обо всем, - сказал фра Анджело. - Я чуть не забыл
самое главное.
Агата вернулась, неся червонцы и лист бумаги со своей подписью; Микеле
мог заполнить его по своему усмотрению, если бы брату понадобился приказ на
выплату денег. Тут пришел. Маньяни. По волнению княгини, по тому, как
Микеле старался ее успокоить, он понял, что нависает какая-то настоящая
опасность, которую стараются скрыть от любящей матери.
- Я не помешаю вам, если отправлюсь с вами? - спросил он монаха.
- Напротив! - сказал монах. - Ты нам при случае можешь быть очень
полезен. Идем с нами!
Агата поблагодарила Маньяни взглядом, полнымматеринскойлюбви,
взглядом, какие бывают красноречивее всяких слов.
Маркиз хотел было присоединиться к ним, но Микеле запротестовал.
- Мы воображаем себе фантастические, несуществующие опасности,-
сказал он, улыбнувшись, - но если опасность может грозить мне, то она может
грозить и моей матери. Ваше место рядом с нею, мой друг. Я вам поручаю то,
что для меня дороже всего. Но не слишком ли торжественно мы прощаемся перед
простой прогулкой при луне в монастырь Бель-Пассо?
L
НОЧНОЙ ПОХОД
Когда они отошли шагов на сто от парка, Микеле стал просить молодого
ремесленника вернуться в Катанию. Он охотно соглашался поставить под угрозу
собственную жизнь, но не хотел, чтобы жених Милы рисковал своей из-за дела
для него чуждого и участвовать в котором его не заставляли ни долг совести,
ни семейные связи. Фра Анджело держался другого мнения. Когда дело доходило
до дружбы и патриотизма, он был фанатиком и считал Маньяни за помощь,
посланную судьбой. Одним крепким и храбрым соратником больше, - ведь их
отряд был так мал! Маньяни же стоил троих. Небо послало его им на помощь, и
следовало воспользоваться его великодушием и преданностью ради правого
дела.
Они горячо спорили на ходу, не сбавляя шагу. Микеле корил монаха за
бесчеловечную в этих обстоятельствах жадность при вербовке сторонников.
Монах упрекал Микеле, что, мол, признавая цель, он не соглашался со
средствами; Маньяни покончил их спор, выказав непреклонную решимость.
- Я понял с самого начала, - сказал он, - что Микеле вмешался в дело
гораздо более серьезное, чем было сказано его матери. Для меня все решено.
Однажды я дал княгине священную клятву - никогда не оставлять ее сына в
опасности, которую я мог бы разделить с ним. Хочет ли этого Микеле, или не
хочет, я сдержу слово и пойду туда, куда пойдет он. Не вижу никакого
средства помешать мне, разве что вы прострелите мне голову. Выбирайте же,
Микеле, - терпите мое общество либо убейте меня на месте...
- Вот и прекрасно! - сказал монах. - Но потише, ребята! Становится
пасмурно, и не стоит разговаривать, если рядом тянется изгородь. Да и
шагаешь медленней, когда споришь. Ах, Маньяни, ты настоящий мужчина!
Маньяни шел навстречу опасности, полный бесстрастного и печального
мужества. Он не ощущал в любви полного счастья. Потребность в бурных
переживаниях толкала его наудачу к любой отчаянной затее, которая смутно
обещала ему изменить его теперешнее существование и навсегда покончить с
неуверенностью и тоской, владевшими его душою.
Микеле был полон решимости, но не был спокоен. Он прекрасно понимал,
что его увлекает за собой фанатик, спешащий на помощь человеку, быть может
столь же вредному, сколь и полезному для правого дела. Он знал, что сам он
рискует жизнью более счастливой и значительной, чем его товарищи, но
обстоятельства были таковы, что он не колебался перед совершением поступка,
требующего мужества. Пиччинино был его брат, и хотя Микеле испытывал к нему
лишь некоторую симпатию пополам с недоверием и жалостью, он знал, в чем его
долг. Быть может, он уже стал "настоящим князем" и уже не мог допустить,
чтобы сын его отца закончил свою жизнь в петле, с позорным приговором,
приколоченным к столбу виселицы. И все же сердце его сжималось при мысли,
какое горе причинит он матери, если погибнет в этом смелом походе. Но,
отметая прочь всякую человеческую слабость, он несся вперед быстрее ветра,
словно надеясь забыть о все растущем расстоянии между ним и Агатой.
Монастырь вовсе не был на подозрении, и монахи не подвергались слежке,
потому что Пиччинино там не было и полиция в Катании отлично знала, что,
пробираясь в глубь острова, он уже миновал Гаррету. Фра Анджело сочинял
опасности, будто бы подстерегавшие их в близком соседстве, чтобы не дать
княгине догадаться об опасностях дальних, но и более существенных.
Он провел своих молодых товарищей к себе в келью и помогим
переодеться в монашеское платье. Они распределили червонцы ("деньги -
основная пружина военных действий", как выразился фра Анджело), чтобы не
обременять кого-нибудь одного тяжестью золота. Под рясой каждый из них
скрывал надежный пистолет, порох и пули. Переодевание и снаряжение заняли
сколько-то времени, затем фра Анджело, знавший по давнему опыту, что может
случитьсяиз-заспешки,тщательноихладнокровнопроверилвсе.
Действительно, свобода передвижения и свобода действий целиком зависели от
того внешнего обличья, какое они могли придать себе. Капуцин обработал
бороду Маньяни, подкрасил брови и руки Микеле, разнымиухищрениями,
известными ему по прежней профессии, изменил цвет щек и рта, и сделал все
так хорошо, что эти изменения могли выдержать и дождь, и пот, и даже
насильное умывание, к чему нередко прибегала полиция, стараясь разоблачить
захваченных пленников.
При всем том подлинный капуцин отнюдь не старался отвести глаза врагам
от собственной персоны. Ему не важно было, что его могут схватить и
повесить, - лишь бы ему удалось сперва спасти сына своего капитана. А так
как для этого им надобно было пересечь местность под личиной самых мирных
людей, ничто не могло так пригодиться ему для взятой на себя роли, как его
настоящее лицо и одежда.
Когда оба молодых человека были полностью снаряжены, они с удивлением
оглядели друг друга. Их было почти не узнать, и они поняли теперь, почему
Пиччинино, еще более опытный в искусстве переодевания, чем фра Анджело, мог
во всех похождениях так долго скрывать свою подлинную личность. Когда же
они оседлали больших мулов - худых, но горячих, невзрачных, но безупречно
сильных, - они подивились сообразительности монаха инемоглиею
нахвалиться.
- Мне бы не проделать одному так быстро столько всяких дел, - скромно
ответил он, - но мне помогают рьяно и ловко. Мы ведь не одни отправляемся в
поход. На пути нам будут встречаться различные паломники. Вы, ребята,
вежливо-превежливо приветствуйте всех встречных, кто будет приветствовать
вас, но смотрите берегитесь перемолвиться с кем-нибудь хоть словом, не
оглянувшись на меня. Если по какому-либо непредвиденномуслучаюмы
разойдемся врозь, у вас будут другие проводники и товарищи. Пароль такой -
"Не здесь ли, друзья, проходит дорога на Тре-Кастанье?". Нечего говорить,
что эта дорога совсем в другой стороне, и никто, кроме соучастников, не
обратится к вам с таким дурацким вопросом. Однако из предосторожности вы
должны ответить как бы шутя: "Все дороги ведут в Рим"". И вы можете вполне
довериться лишь после того, как вам ответят:"Помилостигоспода
бога-отца". И помните - не дремлите в седлах и не жалейте мулов. По дороге
будут подставы. И ни слова - разве что на ухо один другому.
Углубясь в горы, они погнали мулов быстрым шагом и в короткое время
проделали с десяток миль. Как и предупреждал фра Анджело, им не раз
попадались люди, с которыми они обменивались условными фразами. Капуцин
подъезжал к этим встречным, тихо переговаривался с ними, и затем, соблюдая
известное расстояние, чтобы не подумали, будто они едут вместе, но в то же
время стараясь не терять друг друга из виду, Микеле и его товарищи
продолжали путь.
Ночь в горах вначале была удивительно тепла и светла. Луна освещала
громады скал и самые романтические пропасти. Но по мере того как они
поднимались по этим диким местам, холод заставлял себя чувствовать все
больше и вскоре туман скрыл свет звезд.
Маньяни был погружен в свои думы, но молодойкнязьпо-детски
наслаждался приключениями; он вовсе не собирался, подобно своему другу,
лелеять и вынашивать разные зловещие предчувствия и ехал, вполне доверяясь
своей счастливой звезде.
Монах же старался даже не думать о чем-либо, не относящемся к
предприятию, которое возглавлял. Зорко и внимательно вглядываясь вперед и
прислушиваясь к малейшему шуму, он наблюдал еще и за малейшим изменением в
посадке своих товарищей, следил, чтобы никто из них не задремал и не выпал
из седла, чтобы не ослабла рука на поводьях, не закивала бы подозрительно
голова под капюшоном.
Через пятнадцать миль они сменили мулов в хижине отшельника, с виду
давно уже покинутой. Однако в темноте их там встретили люди, одетые
погонщиками мулов, у которых они спросили дорогу к пресловутой деревни
Тре-Кастанье и которые пожали им руки и, придерживая стремя, отвечали, что
все дороги ведут в Рим. Всем, кто отзывался на этот красноречивый пароль,
фра Анджело раздавал деньги, порох и пули, которые вез в своей монашеской
суме. Подъезжая к цели путешествия, Микеле насчитал уже два десятка человек
в их отряде: погонщиков мулов, коробейников, монахов и просто крестьян.
Были даже три женщины - три юных мальчика, еще безбородых, с еще не
установившимися голосами. Они были переряжены и прекрасно играли свою роль.
При случае они должны были служить нарочными или дозорными.
Вот каково было положение Пиччинино, и вот как он был захвачен.
Убийство Нинфо было совершено и разглашено с безумным удальством, наперекор
обычной предусмотрительности молодого капитана. Убить человека и этим
похваляться в надписи, оставленной тут же, вместо того чтобы спрятать труп
и скрыть все улики - а это сделать совсем нетрудно в таких краях, как
предгорья Этны, - все это было, конечно, поступком отчаянным и как бы
вызовом, брошенным судьбе в приступе безумия. Однако Кармело, не желая
навсегда закрывать себе доступ в свое любимое убежище в Николози, навел там
полный порядок и подготовил все к домашнему обыску, к которому могло бы
повести следствие. Он быстро убрал мебель из своего пышного будуара и все
роскошные вещи вынес в подвал, вход в который почти невозможно было найти и
о существовании которого было и не догадаться. Потом на восходе солнца он
весело и спокойно прошелся по городскому рынку, чтобы таким образом
закрепить свое алиби, если бы, поверив заявлению, начертанному на цоколе
креста Дестаторе, полиция заподозрила его и навела справки, что он делал в
этот час. Убийство же Нинфо было совершено на самом деле по крайней мере на
два часа ранее.
После всего этого Кармело проехал по рынку верхом и сделал ряд закупок
для многодневного путешествия, объясняя своим знакомым, что собирается
съездить в глубь острова, чтобы присмотреть там земли под аренду.
Он поехал на север Сицилии, в сторону гор Небродичи, решив провести
несколько дней у членов своей банды, пока не пройдет достаточно времени,
чтобы вокруг Катании прекратились расследования и розыски. Емубыли
известны обычаи местной полиции: сначала браться за дело горячо и ретиво,
затем робеть и трусить и, наконец, действовать лениво и вяло.
Но дело у креста Дестаторе обеспокоило власти больше, чем обычное
убийство. Оно имело политическую окраску и связывалось споследними
событиями - с признаниями Агаты и появлением на общественной сцене ее сына.
Во все стороны полетели быстрые и суровые приказы. В горах Кармело тоже не
был в безопасности, тем более что его правая рука, поддельный Пиччинино,
присоединился к нему, навлекая на них опасность преследования. Кармело же
вовсе не хотел покидать этого пылкого и свирепого человека, уже доказавшего
ему свою безграничную преданность и свое послушание и с отвагой, гордостью
и упорством взявшегося до конца играть свою роль.
Поэтому, прежде чем думать о собственной безопасности, он решил помочь
ему уйти. Поддельный Пиччинино, настоящее имя которого было Массари, по
прозванию Вербум Каро, потому что он происходил из деревни с таким
названием, отличался безупречной храбростью, но сметки у него было не
больше, чем у разъяренного быка. С ним Кармело выбрался к морю в стал
искать судно, которое перевезло бы его в Сардинию. Но несмотря на всю
осмотрительность, которой сопровождалась эта попытка, капитан судна их
обманул и выдал береговым таможенникам, как контрабандистов. Вербум Каро
защищался как лев и достался врагам полумертвым. Кармело был ранен довольно
легко. Обоих препроводили на ближний форт, где передали отряду campieri.
Среди солдат нашлись двое, опознавшие двойника Пиччинино, будтоуже
виденного ими в одной стычке на другом конце острова. Они заявили об этом
городским властям в Чефалу - и началось великое ликование, что наконец-то
изловлен знаменитый начальник грозной банды. Настоящего Пиччинино сочли за
одного из сообщников, как ни настаивал Вербум Каро, что знает его всего дня
три и что это молодой рыбак, желавший вместе с ним переплыть в Сардинию по
своим делам. В любом другом случае присутствие духа и умение притворяться
помогли бы Кармело добиться освобождения, но сейчасповсюдуцарило
беспокойство. Его решено было отправить в Катанию вместе с его опасным
товарищем, где, мол, и разберутся в деле. Их передали отряду жандармов,
которые повели их в Катанию по тропам, спускающимся по внутренней стороне
гор к главной дороге, что казалось безопаснее.
Однако в окрестностяхСперлингисолдатыподверглисьнападению
разбойников, уже проведавших о захвате обоих Пиччинино; они чуть не
освободили пленников, но непредвиденное подкрепление, явившееся на помощь
солдатам, все же обратило разбойников в бегство. Как раз во время этой
стычки Пиччинино ловко швырнул в сторону приготовленное заранее на всякий
случай письмо с завернутым в него камешком. Малакарне, которого Пиччинино
приметил среди разбойников, пытавшихсяосвободитьих,былчеловек
энергичный, сообразительный и преданный, из старинных головорезов его отца,
и притом верный друг фра Анджело. Письмо было подхвачено и доставлено по
адресу вместе с ценнейшими подробностями.
Вполне обоснованно опасаясь попытки освободить Пиччинино в горах
Небродичи, чефалусскиевластипостаралисьскрыть,наскольковажны
захваченные пленники, и конвой был отправлен без лишнего шума. Все же
власти послали нарочного в Катанию с просьбой выслать навстречу отряд
швейцарских стрелков; предполагалось, что конвой остановится в Сперлинге и
будет там поджидать их. Горные разбойники подстерегли и убили курьера;
прочтя послание, они убедились, что пленник действительно их начальник, и,
как мы видели, попытались вырвать его их рук стражи.
Неудача этой попытки не обескуражила их. От Кармело, от него одного
зависела их судьба. Его умное руководство, его энергия, то дикий, то
рыцарственный дух справедливости, которым он руководствовался, управляя
ими, огромное обаяние его имени и личности, - все это делало его особу и
священной и необходимой для них. Среди них и среди множества горцев,
которые не знали его в лицо и не служили непосредственно под его началом,
но не раз обменивались с ним и его приспешниками разными взаимными
услугами, царствовало единодушное мнение, что умри Пиччинино - и профессия
разбойника станет невозможной, а героям разбойничьихприключенийне
останется ничего другого, как идти побираться.
И вот Малакарне собрал кое-кого из своих товарищей у Сперлинги и
ухитрился передать обоим Пиччинино, что им надо притвориться хворыми, чтобы
возможно дольше задержаться там. Это оказалось нетрудным, так как Вербум
Каро был тяжело ранен; к тому же при стычке в горах, когда он делал
отчаянные попытки разорвать свои путы, его рана раскрылась, и он снова
потерял столько крови, что его пришлось на руках нести в Сперлингу. Да и
сами campieri знали, как важно доставить его живым, чтобы постараться
вырвать у него сведения об убийстве Нинфо и деятельности банды.
Приняв свои меры, Малакарне приказал товарищам, которых было всего
восьмеро, держаться наготове, а сам, предварительно обрив бороду, чтобы его
не узнали, верхом на коне убитого курьера непрямик проехал через эту
местность до самого Бель-Пассо. По дороге всем, на кого он мог положиться,
он приказывал тоже вооружаться и поджидать его возвращения. Вдвоем с фра
Анджело они шесть часов провели в предгорьях Этны,собираядругих
разбойников, и на вторую ночь по прибытии пленников в Сперлингу десятка два
людей, решительных и привычных к такого рода схваткам, поднимались к
крепости, а некоторые засели у подножия скалы, на которой она стояла.
Сверх того, для руководства экспедицией подоспели фра Анджело, молодой
князь Кастро-Реале и верный Маньяни. Первый былздесьвкачестве
начальника, потому что, как никто другой, знал эти места и в лучшие времена
вместе с Дестаторе брал эту маленькую крепость приступом. Двое других
прибыли в качестве его помощников: это-де преданные делу молодые дворяне,
вынужденные действовать скрытно, но богатые и имеющие силу. Таковы были
объяснения фра Анджело, прекрасно понимавшего, что не только расчет, но и
воображение движет людьми, которые ведут борьбу с законом.
Фра Анджело и его друзья спешились, чтобы пробраться между отвесных
скал возле Сперлинги, и тут только могли пересчитать своих людей; им
сказали, что поблизости держатся вразброс еще десятка два крестьян, эти
осторожные союзники поддержат их, как только подойдет удачный момент. Были
это все люди мстительные и горячие, они натерпелись от врагов всякого зла,
жаждали рассчитаться с ними и, если дело не грозило слишком большой
опасностью, умели свершать свой быстрый и жестокий суд. Однако к тому
времени, когда прибыл монах, часть банды уже начинала терять бодрость.
Лейтенант тех campieri, что стерегли пленных, днем послал в Кастро-Джованни
просьбу о новом подкреплении, и оно должно было прибыть к рассвету. Офицер
этот очень беспокоился, видя, что швейцарские наемники, которых он поджидал
с нетерпением, все не идут. Настроение крестьян в округе тоже не вселяло
уверенности! Быть может, лейтенант прослышал о каких-нибудь передвижениях
разбойников в горном районе и об их сношениях с иными горожанами. Наконец,
он попросту боялся (а это монах считал бы уже залогом победы!) и дал приказ
выступать в тот же день, предпочитая, по его словам, увидеть, как этот
негодяй Пиччинино отдаст душу дьяволу по дороге, чем допустить, чтобы его
честных солдат передушили в крепости, не имевшей ни крепких ворот, ни
оборонных стен.
Быть может, офицер достаточно понимал по-латыни, чтобы прочитать над
входом древнего нормандского замка, где они укрылись, пресловутый девиз,
который французы-туристы читают с любовью и признательностью: "Quod Sicilis
placuit, Sperlingasolanegavit"*.Известно,чтоСперлингабыла
единственной крепостью, отказавшейся выдать анжуйцев в час Сицилийской
вечерни, но сколько бы признательности ни испытывали к этой твердыне наши
соотечественники-французы, верно то, что Сперлинга не совершила тогда акта
патриотизма** и что еслилейтенантcampieriсчиталнеаполитанское
правительство желанным в Сицилии, он должен был видеть в этом "negavit"
крепости Сперлинга вечную угрозу, которая могла возбудить в нем суеверный
страх.
--------------
* Хотя Сицилия укрощена, Сперлинга одна не сдается (лат.).
** Как бы с точки зрения пользы длястранынибылодурно
гостеприимство, оказанное французам в замке Спеллинга,оновызывает
восхищение проявленной при этом дружеской преданностью и стойкостью. И
беглецы и их защитники умирали в крепости с голоду, не сдавались до конца.
(Прим. автора.)
Итак, подмоги из Кастро-Джованни ждали с минуты на минуту. Осаждавшие
оказались бы между двух огней. Некоторым из них уже мерещилось появление
швейцарцев, а швейцарский солдат нагоняет ужас на сицилийца. Эти закаленные
и безжалостные сыны Гельвеции, чья корыстная службаукоролевских:
правительств - стыд и позор для их республики, побивают без различия всех,
кого встречают, и тот campiere, кто поколеблется высказать ту же храбрость
и ярость, что швейцарцы, первым падет под пулями наемников.
Поэтому разбойникам внушали страх и те и другие. Но фра Анджело
рассеял колебания разбойников несколькимифразами,полнымисурового
красноречия и беспримерной отваги. Обратившись сначала с горячей укоризной
к тем, кто предлагал подождать, он объявил, что пойдет один со своими
"двумя князьями", и пусть его убьют под стенами форта, чтобы потом по всей
Сицилии говорили: "Двое знатных юношей и один монах - только они старались
освободить Пиччинино. Сыны гор видели это и не шевельнули пальцем. Тирания
торжествует: народ Сицилии стал труслив".
Малакарне поддержал его, заявив, что тоже пойдет на смерть. "А вы, -
сказал он, - ищите себе другого начальника и делайте что хотите".
Теперь никто не колебался, ведь у этих людей нет середины - либо
крайнее малодушие, либо необузданная ярость. Едва завидев,чтоони
двинулись, фра Анджело воскликнул: "Пиччинино спасен!" Микеле удивился, что
он может так верить в мужество людей, за минуту до этого столь нетвердых,
но вскоре увидел, что капуцин знал их лучше.
LI
КАТАСТРОФА
Крепость Сперлинга, некогдаслывшаянеприступной,современем
превратилась в развалины - величественные, но непригодные для защиты. В
городке, или, вернее, деревушке, под ее стенами ютилось жалкое население,
терзаемое лихорадкой и нищетой. Все это располагалось поверх белесоватого
утеса из песчаника, а высокие укрепления были выдолблены в самой скале.
Осаждающие вскарабкались на утес со стороны, противоположной деревне.
Он казался недоступным, но для разбойников подобная осада была делом
привычным, и они быстро оказались под стенами форта. Половина их, под
началом Малакарне, взобралась еще выше, чтобы занять заброшенный бастион,
торчащий на дальнем гребне утеса. Зубцы этого бастионапредставляли
позицию, чтобы оттуда стрелять по замку почти в упор. Было условлено, что
фра Анджело со своими людьми подойдет к самой крепости, вход в которую
преграждали лишь большие, расшатанные и источенные червем ворота. Однако
выламывать их не стоило, так как эта операция заняла бы достаточно времени,
чтобы гарнизон успел собраться с силами. Малакарне должен был дать по замку
известное число ружейных выстрелов, а фра Анджело предполагал держаться
поблизости и напасть на тех, кто выйдет из крепости. Потом монах велит
своему отряду притвориться, будто они обращаются в бегство, а когда их
станут преследовать, Малакарне спустится и ударит в тыл врага, поставив его
между двух огней.
Маленький гарнизон, временно обосновавшийся в замке, состоялиз
тридцати человек. Он был, таким образом, значительней,чеможидали
разбойники, потому что подмога из Кастро-Джованни скрытно прибыла еще с
вечера.Занятыесвоимиприготовлениямии старавшиеся держаться
незамеченными, разбойники не видели, как солдаты поднялись по тропе, или,
вернее, по лестнице, через поселок. Солдаты той части конвоя, которая
накануне несла сторожевую службу, спали, завернувшись в плащи, на каменных
плитах пола в больших обветшалых залах. Новоприбывшие разожгли во дворе
огромный костер из еловых ветвей и, чтобы не заснуть, играли в mora*.
--------------
* Мору (итал.).
Пленники помещались в большой квадратной башне: ослабевший Вербум
Каро, тяжело дыша, лежал, растянувшись, на связке камыша. Пиччинино сидел
на каменной скамье - невеселый, но спокойный, и был бодрее, чем его
сторожа. Он уже услышал, как в овраге просвистела маленькая пташка, и в
этой нарочито насвистанной песенке узнал сигнал Малакарне. Терпеливо он
силился перепилить о выступ камня веревку, которой ему связали руки.
Начальник отряда campieri сидел в соседней зале на единственном стуле,
какой был в замке, опершись локтями на единственный стол, причем и стул и
стол пришлось разыскать в деревушке и реквизировать. Это был молодой
парень-грубый,энергичный,которыйпривыкподдерживать свою
раздражительность постоянным возбуждением от вина и сигар, быть может все
время стараясь побороть в себе остатки любви к родине и ненависть к
швейцарцам. У него не было и часа отдыха с тех пор, как ему поручили охрану
Пиччинино, так что приступы сонливости просто валили его с ног. Зажженная
сигара, которую он держал в руке, время от времени обжигала ему концы
пальцев. Дернувшись, он просыпался, делал затяжку, вглядывался сквозь
широкую трещину в стене напротив, не начинает ли светлеть горизонт, плотнее
укутывался в плащ, спасаясь от резкого холода, проникающего повсюду на этом
одиноком утесе, проклинал двойника Пиччинино, храпевшего в соседней зале, и
вскоре голова его снова падала на стол.
На каждом конце замка стоял часовой, но то ли по усталости, то ли по
нерадивости, одолевающей даже самых бдительных, когда опасность уже на
исходе, только ни один из них не заметил безмолвного и стремительного
приближенияразбойников.Однаконаотдельномукреплении,которое
предполагал занять Малакарне, стоял третий часовой,ииз-заэтого
обстоятельства чуть не провалился весь план приступа.
Вскочив в пролом стены, Малакарне увидел под собой этого часового,
сидевшего у самых его ног. Он не предполагал такой помехи и держал в руке
пистолет, а не кинжал. Кстати нанесенный удар стилета обрывает жизнь
человека, не давая ему вскрикнуть. Это вернее выстрела, да Малакарне и не
хотел стрелять, прежде чем все его товарищи не станут по местам: и не
приготовятся открыть смертоносный огонь по форту. А часовой поднял бы
тревогу, даже если разбойник успел бы попятиться, потому что ноги его
стояли нетвердо и не скрепленные цементом камешки посыпались вокруг.
Campiere не спал. Его пробирал холод, и он спрятал голову под плащом,
укрываясь от пронизывающего ветра, под которым он совсем оцепенел. Но если
плащ, смягчая вой ветра, и помогал лучше улавливать отдаленные звуки, он
мешал слышать то, что происходит рядом, и вдобавок опущенный в последние
четверть часа на глаза капюшон делал часового еще и незрячим. А это был
хороший солдат, не способный задремать на посту. Но нет ничего труднее, как
уметь бодрствовать. Для этого надо обладать живым умом, в голове же у
campiere не было ни одной мысли. Он полагал, что бодрствует, ибо не храпел.
И покатись ему под ноги хоть песчинка, он дал бы выстрел. Он держал палец
на курке ружья.
В порыве отчаянной решимости, Малакарне бросился вперед, схватил
несчастного стража за горло своими железными руками, скатился с ним внутрь
бастиона и продолжал душить, пока один из его товарищей не заколол солдата
в его объятиях.
Они сразу же засели за зубцами, чтобы не опасаться ответного огня с
форта. Костер, пылавший во дворе, позволял им видеть campieri, беспечно
погруженных в игру, и у них хватило времени хорошенько прицелиться. Ружья
были перезаряжены мгновенно, пока осажденные искали свои, но прежде чем они
успели ими воспользоваться, прежде чем поняли, с какой стороны нападают,
раздался другой залп, направленный в упор, и некоторые были тяжело ранены.
Двое вовсе не поднялись, третий упал вперед лицом в огонь и погиб, так как
некому было вытащить его из костра.
Со двора офицер увидел, откуда шло нападение. Он прибежал с яростным
ревом, но не успел помешать своим людям дать бесполезный залп по стенам.
"Ослы, дураки, - кричал он, - зря тратите патроны, нельзя стрелять наудачу!
Что вы, голову потеряли? Выходите, выходите! Сражаться надо снаружи!"
Тут он понял, что сам теряет голову, так как оставил саблю на столе;
за которым дремал. К той зале вели только шесть ступеней. Он перескочил
через них одним прыжком, отлично зная, что через минуту ему придется биться
врукопашную.
Но за время перестрелки Пиччинино успел отделаться от своих пут и под
общий шум высадил едва прилаженную дверь своей тюрьмы. Он кинулся к сабле
лейтенанта и опрокинул смоляной факел, воткнутый в стол. Когда офицер
вбежал и стал ощупью искать свое оружие, он получил страшную рану в лицо и
упал навзничь. Кармело бросился на него и прикончил. Затем он перерезал
путы Вербум Каро и, сунув ему в руки фляжку лейтенанта, сказал только:
"Делай что можешь!"
Двойник Пиччинино в мгновение ока забыл о своих ранах и слабости. На
коленях он дотащился до двери, и там ему удалось подняться и встать на
ноги. Но настоящий Пиччинино, видя, что тот может идти, лишь держась за
стены, накинул на него плащ офицера, нахлобучил форменную шляпу и велел не
спеша выходить. Сам же спустился в опустелый двор, стащил плащ с одного из
только что убитых campieri, переоделся, как умел, и, храня верность
товарищу, возвратился к нему, чтобы под руку довести до ворот крепости.
Все уже выбежали наружу, только двое вернулись, так как им было
поручено следить, чтобы, воспользовавшись суматохой, пленники не бежали; на
них тоже лежала охрана башни. Костер во дворе потух, и от него исходил лишь
тусклый свет. "Лейтенант ранен!" - закричал один из солдат, увидев Вербум
Каро, которого поддерживал также переодетый Кармело. Вербум Каро ничего не
ответил, но жестом приказал им идти охранять башню. Затем как только мог
быстро вышел вместе со своим начальником, который ни за что не хотел его
покинуть, хотя Вербум Каро упрашивал его бежать без него.
Это было и великодушием, но и мудростью со стороны Пиччинино, ибо,
доказывая своим людям таким образом свою любовь, он навек завоевывал их
верность. Поддельного Пиччинино могли бы тут же схватить снова, но если бы
это и случилось, никакие пытки не заставили бы его признаться, что его
товарищ был настоящий Пиччинино.
На узкой площадке перед замком уже шла схватка, и разбойники под
началом фра Анджело как раз обратились в притворное бегство. Но campieri,
лишившись офицера, действовали без единства и порядка. Когдагруппа
Малакарне, молниеносно спустившись сбастиона,захватилаворотаи
выяснилась невозможность отступления, солдаты поняли, что пропали,и
остановились, словно в столбняке. В этот миг фра Анджело, Микеле и Маньяни
со своими людьми повернули обратно и стиснули их так, что положение стало
безнадежным. Тогда campieri, зная, что разбойники пощады не дают, яростно
бросились в бой. Зажатые между двумя стенами укреплений, ониимели
позиционное преимущество перед разбойниками, которым надо было остерегаться
открытой за ними пропасти. Кроме того, тут в отряде Малакарне возникло
изрядное замешательство.
Завидев двух Пиччинино, проходивших в ворота, разбойники, обманутые
одеждой, выстрелили по ним. Вербум Каро остался невредим, но Кармело
получил пулю в плечо и сразу упал.
Малакарне бросился, чтобы прикончить его, но, узнав Пиччинино, издал
горестный вопль, а его люди собрались вокруг позабыв о схватке.
Несколько мгновений фра Анджело и Микеле, бившиеся в первом ряду лицом
к лицу с campieri, были в большой опасности. Маньяни выдвинулся еще дальше,
чтобы отразить любой удар, угрожающий Микеле.Теперьнекогдабыло
перезаряжать ружья, бились уже саблями и ножами, и великодушный Маньяни все
время старался своим телом заслонить сына Агаты.
Вдруг Микеле, который все время отталкивал друга, упрашивая его думать
о самом себе, заметил, что Маньяни нет рядом. Микеле дрался яростно. Когда
рассеялось отвращение, вначале вызванное резней, он вдруг подпал под власть
странного и ужасного нервного возбуждения. Он не был ранен. Фра Анджело,
суеверно убежденный в счастливой судьбе молодого князя, предсказывал, что с
ним этого не случится. Но Микеле могли ранить двадцать раз, и он не заметил
бы, так вся жизнь для него сосредоточилась сейчас в одном чувстве. Он был
как бы опьянен опасностью и воодушевлен битвой. То было ужасное, но бурное
наслаждение; кровь Кастро-Реале пробудилась и начинала бурлить в жилах
этого львенка. Когда победа стала клониться на сторону его соратников и
когда они, ступая по трупам, соединились с Малакарне, юноше показалось, что
все сражение было слишком кратким и слишком легким. Однако же оно было
настолько серьезно, что почти каждый из победителей получил какую-нибудь
рану. Campieri дорого продавали свою жизнь, и если бы Малакарне не
опомнился вовремя, заметив, что Пиччинино приходит в себя, и не нашел в
себе достаточно сил для битвы, отряд фра Анджело мог оказаться сброшенным
со страшного обрыва, у которого завязалась эта схватка.
Бледная, тусклая заря уже серебрила окутанные мглой горные вершины,
замыкавшие горизонт, когда осаждавшие вошли в завоеванную крепость. Надо
было пройти сквозь нее и уйти отсюда под взглядами жителей поселка, которые
вышли из своих домов и робко поднимались по уличной лестнице, чтобы узнать
об исходе сражения. Ночьюони,перепуганные,струдомразличали
колыхавшуюся толпу сражающихся, освещаемую только мгновенными вспышками
ружейных выстрелов. Когда дело дошло до рукопашной,бледныежители
Сперлинги стояли, заледенев от страха и вслушиваясь в крики и проклятия
непонятной для них битвы. У них не было ни малейшего желания помогать
гарнизону, и большая их часть была на стороне разбойников. Но, страшась
репрессий и возмездия, они не решались прийти им на помощь. Когда занялась
заря, стало видно, как они, полуголые, собираются группами на выступах скал
и дрожащими тенямимедленноподвигаютсявперед,чтобыподдержать
победителей.
Фра Анджело и Пиччинино не стали их ждать. Они стремительно вошли в
крепость, и каждый разбойник тащил с собой по мертвецу, чтобы нанести ему
последний, "верный" удар. Они подняли своих раненых и изуродовали лица тем,
кто был уже мертв. Но это отвратительное дело, для которого и Вербум Каро
нашел в себе силы, вызывало страшное омерзение у Пиччинино. Он дал приказ
спешить, чтобы поскорее рассеяться и разойтись по домам или искать себе
другое убежище. Затем, поручив Вербум Каро заботам Малакарне и его шайки,
двинулся прочь, взяв под руку фра Анджело, с намерением увести монаха
вместе с собой.
Но, охваченный страшным беспокойством, фра Анджело хотел найти Микеле
и Маньяни и, никому не называя их имен, спрашивал всех о двух молодых
монахах, которые сопровождали его. Он ни за что не соглашался уйти, не
найдя их, и его отчаянное упорство грозило стать для него роковым.
Наконец Пиччинино заметил под обрывом двоих людей в рясах.
- Вот твои спутники, - сказал он монаху, увлекая его за собой. - Они
ушли вперед - полагаю, им не захотелось присутствовать при ужасном зрелище
нашей победы. Но чувствительность не помешала им оказаться храбрецами. Кто
же эти парни? Я видел - они дрались как львы, на них одежда твоего ордена.
Понять не могу, как могли эти два героя подрасти в твоем монастыре, я о них
и не знал.
Фра Анджело ничего не отвечал: залитыми кровью глазами он вглядывался
в двух монахов. Он отлично узнал платье, в которое переодел Микеле и его
друга, но он не понимал, почему они так неподвижны, почему охвачены таким
безразличием, которое, казалось, отделяло их от всех остальных.
Один как будто сидел, другой стоял рядом с ним на коленях. Фра Анджело
бросился вниз по откосу, не помня себя, так что не раз чуть не срывался в
пропасть.
Тяжело раненный, но по-прежнему стойкий и полный решимости, Пиччинино
последовал за фра Анджело, не думая о себе, и вскоре они очутились на дне
пропасти, в совершенно диком, скрытом месте, где под ногами бежал горный
поток. Им пришлось много раз обходить отвесные скалы, и они потеряли
монахов из виду, да еще и мгла, царившая в ущелье, едва дозволяла им
держать направление.
Звать их они не осмеливались; наконец они увидели тех, кого искали.
Один в самом деле сидел, другой поддерживал его. Фра Анджело бросился к ним
и откинул первый капюшон, до которого дотянулась рука. Перед ним открылось
красивое лицо Маньяни, на которое уже надвигались тени смерти; кровь его
стекала на землю. Микеле был залит ею и почти терял сознание, хотя и не был
ранен и терзался лишь огромной, невыносимой скорбью оттого, что не мог
облегчить страдания друга и должен был смотреть, как тот умирает у него на
руках.
Фра Анджело хотел попытаться помочь благородному мастеру, во Маньяни
мягко отвел руку, которую тот протянул было к ране.
- Дайте мне умереть спокойно, отец мой, - произнес он таким слабым
голосом, что монах должен был приложить ухо к устам умирающего, чтобы
расслышать его слова. - Я счастлив, что могу проститься с вами. Скажите
матери Микеле и его сестре, что я умер, защищая его, но пусть Микеле не
узнает этого. Он позаботится о моей семье, а вы утешите ее... Мы добились
победы, не правда ли? - сказал он, обращаясь к Пиччинино, глядя на него
потухшим взглядом и не узнавая его.
- О Мила! - невольно воскликнул Пиччинино. - Ты могла бы стать женой
храбреца!
- Где ты, Микеле? Я тебя больше не вижу, - говорил Маньяни, ища друга
слабеющей рукой. - Мы здесь в безопасности, да? Это, наверное, ворота
Катании?.. Ты сейчас поцелуешь свою мать? Ах, конечно, я слышу бормотанье
Наяды - этот звук освежает меня, вода капает на мою рану, какая холодная...
но какая целительная.
- Очнись, ты должен увидеть мою мать и сестру! - вскричал Микеле. -
Ах, ты будешь жить, мы никогда не расстанемся!
- Увы! Я знаю эту улыбку, - тихо сказал Пиччинино, вглядываясь в
посиневшие, вздрагивавшие губы Маньяни. - Не давайте ему говорить.
- Как мне хорошо! - громко сказал Маньяни, протягивая руки. - У меня
ничего не болит. В путь, друзья мои!
Он поднялся одним рывком, мгновение постоял, качаясь, и мертвым упал
на влажный песок.
Микеле был сражен горем. Фра Анджело не потерял присутствия духа, хотя
из груди его, сотрясаемой тяжелыми рыданиями, вырывался как бы хриплый и
мучительный вой. Он отвернул громадный обломок скалы, загораживавший доступ
в одну из многочисленных пещер, выдолбленных в песчанике, когда встарь
отсюда брали камень для постройки крепости. Он тщательно укутал тело
Маньяни в широкую рясу, бывшую на нем, и, устроив ему, таким образом,
временное погребение, закрыл пещеру камнем.
Затем он взял Микеле за руку и провел его вместе с Пиччинино на
несколько сотен шагов дальше, к обширной пещере, где жила одна бедная
семья. Микеле мог бы узнать в человеке, вскоре пришедшем туда, одного из
крестьян - союзников их шайки. Но Микеле не понимал ничего и никого не
узнавал.
Крестьянин помог монаху перевязать рану Пиччинино; она была глубока и
начинала причинять боль, так что ему понадобилась вся сила воли, чтобы
скрывать свои мучения.
Фра Анджело был лекарем получше большинства дипломированных лекарей в
стране. Он подверг Пиччинино жестокой, но быстрой операции и извлек пулю.
Пациент не издал ни единого стона, и Микеле понял, насколько ему больно,
лишь заметив, как Пиччинино побледнел и заскрипел зубами.
- Брат мой! - сказал он, коснувшись его судорожно сжатой руки. -
Неужели и вы умрете?
- Дал бы мне бог умереть вместо твоего друга!-скаким-то
ожесточением против самого себя отвечал Кармело. - Я бы не страдал больше,
и меня бы оплакивали. А теперь я буду мучиться всю жизнь, и никто не
пожалеет обо мне!
- Друг, - сказал монах, швыряя пулю в сторону, - так-то ты ценишь
преданность твоего брата?
- Моего брата! - повторил Пиччинино, поднося руку Микеле к своим
губам. - Ты делал все это не из любви ко мне, я знаю, ты делал это ради
своей чести. Ну, что ж! Ты победил мою ненависть, ибо сохранил свою. Но
я-то обречен любить тебя!
Две слезы скатились по бледным щекам разбойника.
Было ли то порывом подлинного чувства, или нервной реакцией после
страшного напряжения от физической боли? Несомненно, было здесь и то и
другое.
Крестьянин предложил для больного странное лекарство, но фра Анджело
охотно на него согласился. То было какое-то полужидкое вещество; его
находят по соседству в одном источнике, желтоватая вода которого содержит
серу. Местные жители собирают эту грязь, хранят в каменных горшочках и
применяют для пластыря - это их панацея. Фра Анджело приготовил повязку и
наложил на рану разбойника. Затем он помыл его, одел в лохмотья, на месте
купленные у крестьянина, смыл с Микеле и с себя кровь, которой они
покрылись во время схватки, дал своим товарищам глотнуть вина и посадил
Кармело на хозяйского мула. Он оставил крестьянину кругленькую сумму
золотом, чтобы тот понял всю выгоду служения правому делу, а затем
распрощался, взяв с хозяина клятву, что следующей ночью тот найдет тело
Маньяни и похоронит его достойно, как похоронил бы собственного сына.
- Моего собственного сына, - глухо сказал крестьянин, - того, которого
швейцарцы убили у меня в прошлом году?
Такие слова внушили Микеле больше доверия к этому человеку, чем любые
обещания и клятвы. Он в первый раз поглядел на него и заметил, сколько в
его мрачном и худом лице напряженной решимости и огненного фанатизма. Это
был не просто разбойник, но жадный волк, коршун, всегда готовый кинуться на
окровавленную добычу, чтобы изорвать ее и насытить свою бешеную злобу ее
внутренностями. Видно было, что ему всей жизни не хватит, чтобы отомстить
за смерть сына. Он не предложил беглецам проводить их. Ему не терпелось
поскорее исполнить свой долг гостеприимства по отношению к ним и пойти
поглядеть, не осталось ли в замке хоть одного живого campiere, над которым
он успел бы еще надругаться в его смертный час.
LII
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Возвращение в Катанию троих беглецов заняло вдвое больше времени, чем
их путь в Сперлингу. Пиччинино не под силу было ехать долго; одолеваемый
лихорадкой, он то и дело припадал к шее мула. Тогда они делали остановку у
пещеры или у каких-нибудь развалин, и монах был вынужден давать раненому
глоток вина для подкрепления сил, хотя и понимал, что это усиливало жар.
Приходилось пробираться по крутым, труднодоступным дорогам, вернее
даже избегать любых дорог, чтобы не подвергаться опасности неприятных
встреч. Фра Анджело надеялся на полпути в Катанию заехать к одним бедным
людям, на которых он мог положиться как на самого себя и которые могли бы
принять раненого и позаботиться о нем. Но дом оказался пуст и уже почти
весь обрушился. Нищета выгнала несчастных из их убежища - они не могли
выплатить налога, которым была обложена хижина. Быть может, они их бросили
в тюрьму.
Это было страшным разочарованием для монаха и его товарища. Они с
умыслом взяли в сторону от мест, где орудовали разбойники, полагая, что к
югу отсутствие бандитов делалополициюменееактивной.Нокогда
единственное убежище, на которое они могли рассчитывать в этих горах,
оказалось пустым, они по-настоящему встревожились. НапрасноПиччинино
уговаривал монаха и Микеле предоставить его собственной судьбе и напрасно
убеждал их, будто, когда он останется один, нужда придаст ему, быть может,
сверхъестественные силы. Они, разумеется, не согласились и, перебрав все
средства, остановились на том, что было скорее и вернее, хоть и казалось
отчаянным шагом: они решили везти Кармело во дворец Пальма-роза и скрывать
его там до той поры, пока он не будет в состоянии бежать. Княгине
достаточно было выразить хоть немного лояльности перед некоторыми людьми,
чтобы отвести от себя всякие подозрения, а теперь, когда сам Микеле мог
быть заподозрен в том, что приложил руку к освобождению Пиччинино, она,
разумеется, ничуть не задумается обмануть партию двора насчетсвоих
политических взглядов.
Несколько дней тому назад такие рассуждения показались бы юноше
отвратительными, но последние события все больше и больше делали его
сицилийцем и заставляли лучше понимать необходимость разных уловок. Поэтому
он согласился с планом монаха, и теперь им оставалось только придумать, как
пронести раненого во дворец, чтобы никто этого не заметил. Только это и
было важно, потому что уединение, в котором жила Агата, ее немногочисленная
и слепо преданная челядь, умение молчать верной камеристки Нунциаты,
которая одна была вхожа в личные комнаты, да и многие другие обстоятельства
обычно замкнутого образа жизни княгини - все это превращало такое убежище в
самое надежное из всех возможных. К тому же в двух шагах был дворец
Ла-Серра, куда они могли перенести раненого, в случаееслидворец
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000