- А знаете, Мила, ведь с вашей стороны это очень храбрый поступок -
прийти сюда. И если узнают...
- Ну так что же, сударь?
- Вместо того чтобы восхищаться вашим геройством, вас осудят за
легкомыслие.
- Одно я знаю наверняка, - быстро и весело возразила девушка, - узнай
кто-нибудь, как я заперлась здесь с вами, и я пропала.
- Еще бы! Злословие...
- Злословие и клевета! И половины этого довольно, чтобынавеки
очернить и опозорить девушку.
- А вы полагали, что ваш поступок навеки останется непроницаемой
тайной?
- Я полагалась на вашу скромность, а в остальном надеялась на волю
божью. Я отлично знаю - впереди большие опасности, но разве вы сами не
говорили мне, что дело идет о спасении моего отца и о чести княжны Агаты.
- А ваша преданность так велика, что вы не боитесь погубить свою
собственную честь?
- Погубить в чьем-то мнении? По мне, это лучше, чем допустить гибель и
бесчестие тех, кого я люблю. Жертва за жертву, так уж лучше жертвой буду я.
Но в чем дело, синьор? Вы говорите так странно, словно осуждаете меня за
то, что я доверилась вам и поступила по вашему совету.
- Нет, Мила, я просто спрашиваю. Прости меня, я ведь хочу понять тебя
и получше узнать, чтобы оценить тебя по достоинству.
- В добрый час, я на все отвечу вам откровенно.
- Ну так вот, дитя мое, говори же начистоту. Неужели тебе не приходило
в голову, что я мог устроить тебе западню и заманить сюда, чтобы здесь
обидеть или по крайней мере попытаться соблазнить.
Мила посмотрела в лицо Пиччинино, стараясь понять, что могло заставить
его высказать ей такое предположение. Если то был способ испытать ее - он
казался оскорбительным. Если то была шутка - она казалась шуткой дурного
тона для человека, которого она принимала за существо высшего порядка и
вполне воспитанную личность. Минута была решительная для нее и для него.
Выкажи она хоть чуточку страха (а она была не из тех женщин, что умеют
скрыть его, как княжна Агата), - Пиччинино сразу осмелел бы; он знал, что
страх прокладывает дорогу слабости. Но она смотрела на него так открыто и
отважно, с таким явным негодованием, что он почувствовал наконец, что перед
ним создание по-настоящему мужественное и искреннее. С этой минуты у него
пропало желание вступать с ней в поединок. Он понял, что вести борьбу при
помощи хитрости против такой открытой души не доставит ему ничего, кроме
стыда и угрызений совести.
- Ну, дитя мое, - сказал он и по-дружески пожал ей руку, - я вижу, вы
питаете ко мне доверие, которое делает честь нам обоим. Позвольте же мне
задать вам еще один вопрос: у вас есть возлюбленный?
- Возлюбленный? Нет, сударь, - ответила девушка и жестоко покраснела.
И сразу прибавила: - Я только могу сказать, что есть один человек, которого
я люблю.
- Где он сейчас?
- В Катании.
- Он богат? Получил образование?
- У него благородное сердце и пара крепких рук.
- И он любит вас, как вы того стоите?
- Это, синьор, вас не касается. Больше я вам ничего не скажу.
- А ведь вы явились сюда с риском потерять его любовь!
- Увы, это так, - вздохнув, ответила Мила.
- О женщины! Неужто вы действительно лучше нас? - сказал Пиччинино,
поднимаясь с места.
Но, едва бросив взгляд в окно, он схватил Милу за руку.
- Вот и аббат! - сказал он. - Идем! Почему вы дрожите?
- Это не от страха, - ответила она, - это от гадливости и отвращения.
Но я иду с вами.
Они вышли в сад.
- Вы не оставите меня ни на минуту наедине с ним? - сказала Мила,
переступая порог. - Если он поцелует мне хотя бы руку, мне придется
выжигать это место каленым железом.
- А мне придется убить его, - ответил Пиччинино.
Они вошли в галерею, увитую зеленью. Найдя сбоку просвет, разбойник
скользнул за листву и пошел по ту сторону ее. Так шел он рядом с Милой до
самой садовой калитки.
Расхрабрившись от того, что он был тут же, она открыла дверцу и
сделала аббату знак войти.
- Вы одна? - спросил тот, распахивая рясу, чтобы покрасоваться изящной
черной одеждой, какой щеголяют аббаты-модники.
В ответ она произнесла только:
- Входите скорее.
Едва Мила замкнула калитку, появился Пиччинино, итрудносебе
представить, какое разочарование выразилось при этом на лице аббата Нинфо.
- Простите, сударь, - сказал Пиччинино, напуская на себя простоватый
вид и удивив тем свою гостью, - от моей родственницы Милы я узнал, что вам
захотелось посмотреть мой скромный садик, и я решил сам встретить вас. Не
обессудьте - это простой деревенский сад, но плодовые деревья у меня так
стары и так хороши, что смотреть на них сходятся со всех сторон. К
несчастью, у меня есть дело, и через пять минут мне придется уйти. Но Мила
обещает взять на себя роль хозяйки дома, и, с разрешения вашей милости, я
удалюсь - только угощу вас вином и персиками.
- Не беспокойтесь, друг мой, - отвечал аббат, обрадованный заявлением
Пиччинино, - отправляйтесь по своим делам без всяких церемоний. Идите,
идите же, я не хочу вас задерживать.
- Я и уйду, только сначала присядьте к столу. Боже милостивый, вы,
верно, умираете от жары. Дороги у нас нелегкие! Входите в дом, я налью вам
первый стаканчик, а потом и уйду, раз ваша милость не возражает.
- Братец не уйдет, пока вы не войдете в дом, - сказала Мила, повинуясь
выразительному взгляду Пиччинино.
Видя, что, пока он не уступит настояниям такого предупредительного
хозяина, ему от него никак не отделаться, аббат прошел зеленой галереей в
дом. Он не успел обменяться с Милой ни словом, ни взглядом, так как
Пиччинино шел между ними, продолжая разыгрывать почтительного крестьянина и
услужливого хозяина. Аббата препроводили в прохладную, полутемную комнату,
где уже был накрыт стол. Но в дверях Пиччинино шепнул девушке:
- Я налью стакан и вам, ко вы не дотрагивайтесь до него.
В большом графине, поставленном в глиняный горшок со свежей водой,
играл золотистый мускатель.Аббат,которогобеспокоилоприсутствие
крестьянина, не колеблясь выпил залпом поднесенный ему стакан.
- Теперь, - сказал монах, - отправляйтесь скорее, мой друг! Я не
простил бы себе, если б из-за меня вы пропустили свои дела.
- Проводи меня, Мила, - сказал Пиччинино. - Надо закрыть за мной
калитку: ведь если оставить ее незапертой хоть на минутку, ребятишки
заберутся в сад воровать персики.
Мила ие заставила себя просить и побежала вслед за ним. Но Пиччинино
только вышел за дверь; закрыв ее, он приложил палец к губам, обернулся и
припал к замочной скважине. Две-три минуты оноставалсявполной
неподвижности, затем выпрямился, громко сказал: "Ну, вот и все!" и широко
распахнул дверь.
Мила увидела, что аббат лежит на плитах пола с побагровевшим лицом и
тяжело дышит.
- О боже мой! - воскликнула она. - Неужели вы отравили его, синьор?
- Нет, разумеется, - ответил Пиччинино. - Ведь нам потом может
понадобиться, чтобы он заговорил. Он только задремал, голубчик, но задремал
крепко-накрепко.
- О синьор, не говорите так громко: он нас видит, он нас слышит! У
него глаза открыты и уставлены прямо на нас.
- Однако он нас не узнает, он сейчас ничего не понимает. Что с того,
что он видит и слышит, когда его бедная голова ничего не соображает? Не
подходи близко, Мила, как бы эта заснувшая гадюка все-таки тебя не
напугала. А мне надо еще проверить воздействие сонного зелья, оно, бывает,
действует по-разному.
Пиччинино спокойно подошел к аббату, Мила же, окаменев, осталась у
порога и с ужасом смотрела на него. Он потрогал свою жертву, словно волк,
что обнюхивает добычу, перед тем как сожрать ее. Он следил, как только что
пылавшие огнем лоб и руки аббата становились ледяными, как с лица сбегала
краска и как дыхание делалось ровным и слабым.
- Хорошее действие, - сказал он как бы про себя, - а ведь такая слабая
доза! Я доволен опытом. Это куда лучше, чем удары, борьба,крики,
заглушаемые кляпом. Не правда ли, Мила? Женщина может глядеть на это, не
падая в обморок. Вот какие средства мне по душе, и если бы их получше
знали, то не применяли бы ничего другого. Тольковывсе-такике
рассказывайте об этом, Мила, слышите? А то такими средствами станут
злоупотреблять, и тогда никому - понимаете ли, никому! - будетне
уберечься. Если бы мне пришло в голову усыпить вас вот этак, дело стало бы
лишь за моим желанием. Решитесь ли вы теперь принять из моих рук стакан
воды, если я поднесу вам его?
- Да, синьор, приму, - ответила Мила, посчитав за шутку его вызывающие
слова.
"Он смеется над чем угодно, - подумала она, - насмешник, как наш
Микеле".
- Значит, вам так же не хватает осторожности, как этому несчастному
аббату, - рассеянно продолжал Пиччинино, неторопливо обыскивая спящего.
- Вы мне не позволили даже притронуться к этому вину, - возразила
Мила, - стало быть, не замышляли против меня ничего дурного.
- А, вот он... - пробормотал Пиччинино, вытаскивая бумажник из кармана
аббата. - Потерпите, Мила, мне надо посмотреть, что тут.
И, усевшись у стола, он развернул бумажник и стал вынимать оттуда
разные бумаги, тут же проворно и внимательно проглядывая их.
- Донос на Маркантонио Феррера! Неведомая личность, наверное муж
женщины, которую наш аббат хотел совратить. Ну-ка, Мила, вот вам огниво,
зажгите, пожалуйста, лампу, и пусть бумага сгорит. Этот Маркантонио и не
подозревает, что ваша прелестная ручка избавляет его от тюрьмы...
А это что? Ну, это поважнее! Анонимное письмо на имя коменданта,
сообщающее, что маркиз Ла-Серра замышляет заговор против правительства!
Милому аббату хочется убрать с дороги чичисбея княжны либо по крайней мере
наделать ему хлопот. Вот дурак. Даже не догадался изменить почерк! В огонь,
Мила! Это по адресу не пойдет.
- Еще одно письмо! - продолжал Пиччинино, роясь в бумажнике. -
Негодяй! Он хочет, чтобы схватили того молодца, что свел его с Пиччинино!
Это надо приберечь. Малакарне поймет, как хорошо он сделал, не поверив
обещаниям этого болвана, как был бы наказан, не обратись он к своему
начальнику!
Странно, что я не нахожу ничего против вашего отца, Мила! Ага, так и
есть, вот оно! Монсиньор аббат сделал все, чтобы нанести этот главный удар.
Сегодня вечером Пьетранджело Лаворатори и... Ах, фра Анджело тоже! Ну,
друг, ты плохо рассчитал! Ты не знал, что Пиччинино и пальцем не позволит
коснуться этой головы с тонзурой! Мало ты знаешь, оказывается! Однако,
Мила, этот человек лезет в злодеи, а на самом деле просто дурак!
- А в чем он обвиняет отца и дядю?
- В заговоре - та же песня! Меня удивляет одна вещь - как это полиция
еще попадается на такие старые уловки! Полиция так же глупа, как и те, что
натравливают ее.
- Дайте, дайте сюда, я сама хочу сжечь это! - вскричала Мила.
- А вот еще! Кто ж это такой... Антонио Маньяни?
Мила ничего не ответила. Но она с такой живостью протянула руку, чтобы
схватить и сжечь этот новый донос, что Пиччинино оглянулся и увидел, как ее
лицо залилось внезапным румянцем.
- Понимаю, - сказал он, передавая ей бумагу. - Ему бы послать этот
донос раньше, чем начинать ухаживать за тобой! Опять опоздал, опять
промахнулся, бедняга!
Пиччинино развернул и пробежал глазами еще несколько бумаг, в которых
упоминались разные неизвестные имена и которые Мила сожгла, не поглядев на
них, но вдруг он вздрогнул и воскликнул:
- Вот как! Это попало к нему в руки? В добрый час! Никогда бы не
подумал, что вы способны урвать такую добычу. Простите, господин аббат, -
сказал он, кладя к себе в карман какие-то бумаги и шутовски раскланиваясь
перед негодяем, с полуоткрытым ртом и помутившимся взглядом валявшимся у
его ног. - В таком случае примите мое восхищение. Ну, право, я не считал
вас таким ловким!
Глаза Нинфо как будто блеснули. Он попытался шевельнуться, из груди
вырвался какой-то хрип.
- Ах, мы еще не спим? - сказал Пиччинино, поднося ко рту аббата
горлышко флакона с сонным зельем. - Тут вы стали просыпаться? Это вам ближе
к сердцу, чем прекрасная Мила? Тогда незачем было мечтать об ухаживаниях и
являться сюда - ходили бы лучше по своим делам. Спите, спите, сударь, ведь
если вы начнете соображать, придется вас прикончить!
Аббат снова опустился на плиты пола, не сводя своего остановившегося,
словно у трупа, стеклянного взора с насмешливого лица Пиччинино.
- Ему нужен покой, - с жестокой улыбкой сказал разбойник Миле, - не
будем больше его тревожить.
Он подошел к окну, запер висячим замком большие засовы прочных
ставень, замкнул дверь на два оборота, положил ключ к себе в карман и вышел
с Милой из комнаты.
XXXIX
ИДИЛЛИЯ
Пиччинино провел свою юную спутницу в сад и вдруг, задумавшись,
опустился на скамью, словно совсем забыв о ее присутствии. Однако его мысли
были заняты как раз ею. И вот о чем он размышлял:
"Позволь этой прекрасной девушке уйти отсюда столь же спокойно и
гордо, как она вошла сюда, - не будет ли это поступком глупца?
Да, это было бы глупым поступком для того, кто замышлял бы ее
погибель. Но я-то, я хотел лишь испробовать власть своего взгляда, власть
своих речей, хотел лишь проверить, могу ли я приманить ее в клетку, словно
красивую птичку, которой приятно полюбоваться вблизи и которую сразу же
выпускаешь, потому что не хочется, чтобы она умирала.
В бурном желании, которое внушает женщина, всегда есть что-то от
ненависти. (Так рассуждал, определяя свои впечатления Пиччинино.) Ведь тут
победа становится вопросом самолюбия, а нельзя вести никакой борьбы, если
не испытываешь хоть немного злобы.
Но в чувстве, что внушает мне эта девочка, нет ни ненависти, ни
желания, ни досады. Ей не приходит в голову даже кокетничать со мною; она
не робеет и, не краснея, глядит мне в лицо; ее не волнует мое присутствие.
Если я злоупотреблю ее беззащитностью и слабостью, она, наверное, будет
плохо защищаться, но выйдет от меня в слезах и, быть может, убьет себя, -
ведь бывают и такие, что убивают себя... И, уж во всяком случае, ей станет
ненавистна самая память обо мне, она будет стыдиться, что мне принадлежала.
А не такой я человек, чтобы меня презирали. Пусть женщины, которые не знают
меня, трепещут передо мной, те, кто знают, - пусть почитают меня или
желают, а те, кто знали когда-то, - пусть сожалеют обо мне.
Конечно, где-то на грани дерзости и насилия испытываешь безграничное
опьянение, полное чувство победы, но лишь на этой грани; перейди ее - и не
останется ничего, кроме грубого скотства. Как только женщина окажется
вправе укорить тебя в том, что ты применил силу, она опять начинает
властвовать, даже побежденная, и ты рискуешь стать ее рабом за то, что стал
господином наперекор ей. Поговаривают, будто с моим отцом случилось нечто
подобное, хотя фра Анджело и не захотел рассказать мне об этом. Но все
отлично знают, что мой отец был несдержан и много пил. Все это слабости,
свойственные его времени. Сейчас люди учтивей и ловчей. Нравственней? Нет,
только они стали утонченней, а вследствие этого и сильнее.
Много ли потребуется искусства, чтобы добиться у этой девушки того, в
чем она еще не уступила своему возлюбленному? Она так доверчива, что первая
половина пути окажется наверняка легкой. Впрочем, полпути уже пройдено.
Игра в рыцарскую доблесть очаровала ее. Она явилась, вошла в мою комнату,
сидела рядом. Однако другая половина пути не только труднее, но просто
невозможна. Стать желанной, чтобы сразиться со мной, и уступить ради
обладания противником, - это никогда не придет ей в голову. Будь она моя, я
переодел бы ее мальчиком и брал бы с собой в дело. При нужде она ловила бы
неаполитанцев, как только что изловила аббата. Она быстро приучится к
военной жизни. Пусть бы она была моим пажом - я никогда не смотрел бы на
нее как на женщину".
- Ну что ж, синьор, - спросила Мила, которую начинало тяготить долгое
молчание хозяина, - вы ждете, чтобы пришел Пиччинино? Разве мне нельзя еще
уйти?
- Ты хочешь уйти? - спросил Пиччинино, рассеянно глядя на нее.
- А зачем мне оставаться? Вы быстро справились с делом, сейчас еще
достаточно рано, и я могу засветло пуститься одна в обратный путь. Чего мне
бояться, когда я знаю, где аббат, и понимаю, что он не в силах броситься
вдогонку.
- Значит, ты не хочешь, чтобы я проводил тебя хотя бы до Бель-Пассо?
- Мне кажется, не стоит вам беспокоиться.
- Ну хорошо. Иди, Мила, я тебя не держу, раз ты так торопишься уйти от
меня и раз тебе так худо со мною.
- Нет, синьор, не говорите так, - простодушно отвечала девушка. - Для
меня быть с вами - большая честь. Но я боюсь, как бы меня не выследили
здесь и не ославили - не будь этого, я охотно побыла бы еще с вами. Вам,
кажется, грустно, и я по крайней мере постаралась бы развлечь вас. Вот и
княжна Агата иной раз грустит, и когда я собираюсь уйти и оставить ее одну,
она говорит: "Побудь со мною, малютка, мне легче от твоего присутствия,
даже когда я не говорю с тобой".
- Княжна Агата подчас грустит? И вы знаете почему?
- Нет, не знаю; мне кажется, она скучает.
Тут Пиччинино забросал Милу вопросами, на которые она отвечала с
обычной откровенностью, хотя не захотела да и не могла сообщить ничего,
кроме уже ему известного. Что княжна ведет жизнь целомудренную, уединенную,
что она занимается добрыми делами, много читает, любит искусство, что она
уступчива и тиха, почти равнодушна в своих отношениях с внешним миром.
Впрочем, Мила наивно прибавила, что уверена, будто ее любимая княжна
гораздо горячей и пристрастней к людям, чем думают. Мила сказала, что ей
приходилось видеть, как та бывала взволнована до слез при рассказе о
чьем-либо несчастье или даже просто о трогательном поступке.
- Ну, например? - попросил Пиччинино. - Приведи же мне пример!
- Ну вот, однажды, - начала Мила, - я ей рассказывала, как одно время
мы бедствовали в Риме. Мне тогда было всего лет пять-шесть, нам почти
нечего было есть, и я порою говорила своему брату Микеле, будто не голодна,
чтобы он взял себе мою долю. Но Микеле, заподозрив мой умысел, со своей
стороны тоже начинал уверять, что не голоден. И часто наш хлеб оставался
нетронутым до утра, а мы оба не желали признаться друг другу, как нам
хочется его съесть. Из-за таких церемоний нам становилось еще хуже, чем
было на самом деле. Я, посмеиваясь, рассказывала все это княжне, и вдруг
она разразилась слезами. Она прижимала меня к себе и все повторяла: "Бедные
детки! Милые бедные детки!" Сами видите, синьор, разве у нее черствое
сердце и холодная душа, как хочется утверждать людям?
Пиччинино взял Милу под руку и долго водил по саду, заставляя
рассказывать о княжне. Он мысленно стремился к этой женщине, произведшей на
него такое сильное впечатление, совершенно позабыв, что какую-то часть
этого дня Мила тоже занимала его душу и волновала чувства.
В полной уверенности, что говорит с искренним другом, добрая Мила с
радостью предалась восхвалениям женщины, которую так горячо любила, и
"забывая, что забывается", по собственному выражению, целый час провела под
великолепными тенистыми деревьями в саду Николози.
У Пиччинино были впечатлительный ум и переменчивый нрав. Вся его жизнь
была посвящена то размышлению, то любопытству. Грациозный инаивный
разговор молодойдевушки,пленительныйобразмыслей,великодушная
горячность в привязанностях и что-то возвышенное, смелое ивеселое,
унаследованное от отца и дяди, мало-помалу очаровали разбойника. Перед ним
открывались новые дали, словно из утомительной и беспокойной драмы он
переходил в радостную и мирную идиллию. Он был достаточно сообразителен,
чтобы понимать все, даже то, что претило его инстинктам и привычкам. Он с
жадностью читал поэмы Байрона. В мечтах он возносился до Лары и Дон Жуана.
Но читал он также и Петрарку, знал его наизусть и даже не зевал над ним, и
улыбался тихонько, твердя про себя concetti* из "Аминты" и "Верного
пастуха". Он чувствовал, что откровенная беседа с маленькой Милой успокоит
его вернее, чем чтение тех ребячески-сентиментальных строк, которыми обычно
он пытался утихомирить бушевавшие в нем страсти.
--------------
* Здесь - стихотворные строки, содержащие причудливые образы и игру
слов (итал.).
Наконец солнце стало садиться. Мила подумала о Маньяни и заговорила о
прощании.
- Ну, прощай же, моя славная девочка, - сказал Пиччинино. - Я провожу
тебя до калитки, а по дороге преподнесу тебе подарок, какого никогда не
делал ни одной женщине иначе как в насмешку или из расчета.
- Что же такое, синьор? - удивленно спросила девушка.
- Я подарю тебе букет, белый букет из цветов моего сада, - ответил он
с улыбкой, в которой если и была доля иронии, то лишь по отношению к себе
самому.
Мила гораздо меньше удивилась этой любезности, чем ожидал Пиччинино.
Он старательно выбрал несколько белых роз, несколько веточек мирта и
флердоранжа. Снял с роз шипы. Он выбирал самые прекрасные цветы и составил
великолепный букет для своей очаровательной гостьи с таким умением и
вкусом, каких и сам не подозревал в себе.
- Ах, - сказал он, подавая ей цветы, - мы чуть было не забыли о
цикламенах. Они, верно, на той клумбе. Нет, нет, Мила, не ищи их, я хочу
сам сорвать эти цветы, чтобы княжне было приятно понюхать мой букет. Ты ей
скажешь, что он от меня и что это единственная любезность, какую я позволил
себе, проведя наедине с тобой два часа в моем доме.
- Вы, значит, не запрещаете мне рассказать княжне Агате, что я была
здесь?
- Расскажи ей, Мила. Расскажи ей все, но только ей одной, понимаешь?
Клянись мне спасением своей души - ты-то ведь веришь в него?
- А вы, сударь, неужто не верите?
- Во всяком случае, верю, что умри я сейчас, я заслужил бы сегодня
право попасть в рай, потому что пока ты со мною, у меня сердце чисто, как у
невинного младенца.
- Но если княжна спросит, кто вы, синьор, и о ком я ей рассказываю,
что мне сказать про вас, чтобы ей стало понятно?
- Ты скажешь ей то, что я хочу, чтобы и ты знала, Мила... Но в будущем
может случиться, что мое лицо в иных случаях не сойдется с именем. Тогда ты
промолчишь и, если понадобится, притворишься, будто никогда меня не видела,
потому что одним своим словом ты можешь послать меня на смерть.
- Боже избави! - пылко вскричала Мила. - Ах, синьор, вы можете
положиться на мою осторожность и на мою скромность, как если б моя жизнь
зависела от вашей.
- Ну, хорошо! Скажи княжне, что Кармело Томабене избавил ее от аббата
Нинфо и что он поцеловал твою руку с таким уважением, словно то была ее
собственная рука.
- Это мне надо целовать вам руку, синьор, -отвечаладевушка
простодушно, поднося руку разбойника к своим губам, в полной уверенности,
что человек, обходившийся с нею так изысканно вежливо и покровительственно,
был по крайней мере сыном короля. - Ведь вы меня обманываете, - добавила
она. - Кармело Томабене - простой villano, и этот дом не ваш, как и не ваше
это имя. Вы могли бы жить во дворце, захоти вы только. Но вы скрываетесь по
причинам политическим, которых я не должна и не хочу знать. Мне думается,
вы станете когда-нибудь королем Сицилии. Ах, как бы я хотела быть мужчиной
и сражаться за вас! Ведь вы осчастливите свой народ, уж в этом-то я
уверена!
При этой неожиданной выдумке безумная мысль молнией блеснула в смелом
воображении Пиччинино. На миг голова у него пошла кругом, и он испытал
такое ощущение, будто девушка угадала его истинные замыслы, а не просто
помечтала вслух.
Но он тут же разразился смехом, почти горьким смехом, впрочем, не
нарушившим ее иллюзий; она подумала только, что он старается отвести ее
нескромные подозрения, и чистосердечно попросила прощения за свои нечаянные
слова.
- Дитя мое, - сказал он в ответ, целуя ее в лоб и помогая взобраться
на ту же белую кобылку, - княжна Агата скажет тебе, кто я. Разрешаю тебе
спросить у нее мое имя. Но когда ты узнаешь его, помни, что либо ты
останешься моей сообщницей, либо пошлешь меня на виселицу.
- Лучше я сама пойду на казнь! - сказала девушка, отъезжая, и на
глазах разбойника благоговейно поцеловала его букет.
"Ну, - сказал себе Пиччинино, - вот самоеприятноеисамое
романтическое приключение в моей жизни. Разыграл переодетого короля, сам
того не зная, ничуть не стараясь, ничего заранее не придумывая, ничего не
сделав, чтобы доставить себе такоеудовольствие.Говорят,истинные
радости - только нечаянные, - начинаю в это верить. Быть может, из-за того,
что я слишком обдумываю наперед свои действия и слишком улаживаю все в
своей жизни, я так часто, едва достигнув цели моих предприятий, испытываю
скуку и отвращение. Прелестная Мила! Как цветет поэзия в твоей юной душе,
какое свежее воображение кружиттвоюголовку!Ах,зачемтыне
мальчик-подросток? Зачем нельзя мне оставить тебя при себе, но так, чтобы
ты не потеряла при этом своих счастливых иллюзии и своей благотворной
чистоты? Это был бы верный товарищ, у которого я встречал бы нежность
женщины, не опасаясь внушить или самому ощутить страсть, что портит и
отравляет любую близость! Но нет на свете такого существа!Женщина
непременно изменит, мужчина всегда останется грубым. Ах, мне не дано и
никогда не будет дано любить! Мне надо встретить душу, непохожую на все
другие и, главное, непохожую на меня... А это ведь невозможно!
Так неужто я исключение? - спрашивал себя Пиччинино, глядя на следы,
оставленные на песке в саду маленькими ножками Милы. - Сравнивая себя с
горцами, с которыми вынужден жить, и с разбойниками,надкоторыми
начальствую, я думаю, что это так. Между ними у меня, говорят, найдутся
братья. Поверить этому мешает как раз то, что у них нет ничего общего со
мной. Страсти, что служат нам связью, так же различны, как и черты лица,
как сложение тела. Им нужна добыча, чтобы обращать в деньги все, что не
есть деньги, а для меня ценно лишь прекрасное и редкое. Они хотят грабить
из жадности, а я берегу добычу из щедрости, чтобы при случае обойтись с
ними по-королевски и распространить свое могущество и власть на все вокруг.
И золото для меня всего-навсего средство, а для них оно цель. Они
любят женщину как вещь, а я - увы! - я хотел бы, чтобы мне было дано любить
в женщине живое существо! Их опьяняет насилие, которое мне мерзко и кажется
мне унизительным: ведь я-то знаю, что могу нравиться и что никогда не
приходилось мне добиваться любви принуждением. Нет, нет! Они не братья мне,
они сыновья того, кого называли Дестаторе, они порожденье разнузданности и
дней его нравственного падения. А я сын Кастро-Реале. Я был зачат в день
просветления. Мать моя не подверглась насилию, как другие. Она отдалась
добровольно, я плод соединения двух свободных людей, и они дали мне жизнь
по своей воле.
Но разве в этом мире, что именует себя обществом и который я зову
средой, подвластной закону, нет людей с кем я мог бы сходиться, чтобы
спастись от ужасного душевного одиночества? Неужто среди них не найдется
наделенных тонкой восприимчивостью, умных мужчин, с которыми я мог бы
завязать дружбу? Или понятливых и гордых женщин, кому я мог бы стать
любовником, не оказываясь вынужденным самому смеятьсянадусилиями,
затраченными ради победы над ними? И, наконец, неужели я осужден никогда не
испытывать никакого волнения в той жизни, которую избрал как раз в надежде,
что она-то к принесет самые бурные волнения? Неужели я осужден вечно
растрачивать свое неистовое воображение и свою сметливость, чтобы в конце
концов разграбить судно на прибрежных рифах или караван путешественников в
горном ущелье? И все это ради того, чтобы завладеть кучейдорогих
побрякушек, пачкой денег или сердцем одной изтехнекрасивыхили
сумасбродных англичанок, что ищут приключений с бандитами в качестве
средства от сплина?
Но я навсегда захлопнул перед собой дверь в тот мир, где я мог бы
встретить равных или подобных себе. В него я могу проникнуть лишь скрытым
ходом интриги. Если же мне захочется появиться там среди бела дня, то за
мной по пятам будет следовать тайна моего прошлого, а это означает смертный
приговор, издавна висящий над моей головой. Покинуть свою страну? Но, быть
может, это единственная страна, где профессия разбойника более опасна, чем
позорна. Повсюду, в других странах, у меня потребуют доказательств, что я
всегда жил в мире закона; и если я не буду в состоянии их представить, меня
приравняют к самому низменному отребью, которое эти народы таят в темных
трясинах своей фальшивой цивилизации!
О Мила! Какие горести и тревоги вызвали вы из этого сердца, заронив в
него луч вашего света?"
XL
ОБМАН
Так терзался этот человек, лишенный места в жизни по несоответствию
своего ума своему положению. Развитой ум, доставлявшийемустолько
наслаждения, становился источником его мук. Начитавшись без разбору и
порядка книг и самого возвышенного и самогонизменногосодержания,
последовательно подчиняясь впечатлениям от одних и от других, он узнал о
зле не меньше, чем о добре, и незаметно для себя пришел к скептицизму,
когда до конца не верят уже ни в добро, ни в зло.
Он возвратился в дом и принял кое-какие меры, относящиеся к аббату
Нинфо, чтобы в случае внезапного появления в доме чужих им не попались на
глаза никакие следы учиненного насилия. Он вылил из графина вино со
снотворным и налил туда чистого, теперь при нужде он мог проделать опыт на
самом себе. Затем перетащил аббата на покойное ложе, потушил еще горевшую
лампу и вымел пепел от сожженных бумаг. В его отсутствие к нему никто
никогда не входил. У него не было постоянных слуг, и строгая чистота,
которую он сам поддерживал в доме, не стоила ему большого труда, так как он
занимал лишь несколько комнат, да и в те входил не каждый день. В часы
досуга он ухаживал за садом, - потому, что ему хотелось поразмяться, и еще
потому, что не желал, чтоб говорили, будто он изменяет своему крестьянскому
званию. У всех входов и выходов им самим были устроены простые и надежные
запоры, которые не сразу уступили бы попытке взломать их. Сейчас он еще
спустил двух огромных, страшных псов, каких держат горцы, диких животных,
признававших лишь своего хозяина, которые наверняка задушили бы пленника,
попробуй он убежать.
Приняв все эти предосторожности, Пиччинино умылся, надушился и, перед
тем как спуститься в долину, прошелся по деревне Николози, где пользовался
всеобщим уважением. Он поговорил по-латыни с местным священником под
навесом виноградных лоз у его дома; перекинулся колкими шутками с местными
красотками, глазевшими на него с порогов своих домов; надавал деловых
советов и рецептов по садоводству толковым людям, знавшим цену его уму и
познаниям. Наконец, уже выходя из деревни, он столкнулся с начальником
отряда campieri и прошел с ним часть пути; тот рассказал ему, что Пиччинино
по-прежнему ускользает от розысков полиции и городских стражников.
А Мила, спеша с разрешения своего таинственного принца выложить все
секреты княжне и узнать разгадку тайны, спускалась по крутым и опасным
склонам с такой быстротой какая только была по силам Бьянке. Мила нисколько
ее не придерживала, она, в свою очередь, была сейчас задумчива и рассеянна.
Люди с безмятежной и чистой душой, наверное, замечают, что, общаясь с
беспокойными и взволнованными людьми, они отчасти теряютсобственную
ясность духа. Они дарят, лишь принимая что-то взамен. Ведь доверие бывает
только взаимным, и нет такого сильного и богатого сердца,которое,
благодетельствуя, не рисковало бы что-то потерять.
Однако тревога мало-помалу стала уступать место радости вдуше
прекрасной девушки. Слова Пиччинино все еще звучали сладкой музыкой в ее
памяти, она вдыхала запах подаренного им букета, и ей чудилось, будто она
все еще в том прекрасном сельском саду, где растут фисташковые деревья и
темные смоковницы, под ногами у нее ковром лежит мох, кругом цветет мальва,
ятрышник и дикий бадьян, и покрывало ее цепляется за колючки алоэ и кусты
сассапарели, от которых с почтительной любезностью поспешно освобождает ее
рука хозяина. У Милы были скромные вкусы ее сословия, смешанныес
поэтическими вымыслами, владевшими ее собственной душой. Если мраморные
фонтаны и статуи виллы Пальмароза заставляли ее впадать в мечтательный
экстаз, увитые виноградом галереи и старые дикие яблони в саду Кармело
говорили ее сердцу еще больше. Она уже позабыла комнату разбойника,
убранную в восточном вкусе, она не чувствовала себя там так свободно, как
под зеленым сводом сада. У себя в доме Кармело почти все время был холоден
и ироничен, - среди цветущих кустарников и у серебряного источника в нем
вдруг обнаружились простодушие и нежное сердце.
Почему же молодая девушка, навидавшаяся таких странных и страшных
вещей (эта комната в доме простолюдина, достойная королевы, эта ужасная
сцена усыпления аббата Нинфо), почему она уже не помнила того, что должно
было так поразить ее воображение? И ее изумление и ее испуг растаяли, точно
сон, и в памяти остались теперь лишь цветы, зеленые лужайки, птицы,
щебечущие в листве, и прекрасный принц, который вел ее по этому волшебному
лабиринту и говорил нежные и целомудренные слова.
Миновав крест Дестаторе, Мила спрыгнула с седла, как ради безопасности
советовал ей поступить Кармело. Затем она закинула поводья за луку седла и
хлестнула прутиком Бьянку по ушам. Умная кобылка рванулась и во весь опор
понеслась по дороге в Николози - она и сама знала путь к стойлу. Мила пошла
дальше пешком. Она решила обойти стороной Маль-Пассо, но по роковой
случайности фра Анджело, возвращаясь в это время из дворца Ла-Серра, шел в
свой монастырь окольной дорогой, и Мила как раз столкнулась с ним лицом к
лицу. Бедняжка попыталась плотней закутаться в свою мантелину и быстро
пройти мимо, словно не замечая дяди.
- Откуда ты идешь, Мила? - Этот оклик, да еще заданный в тоне, не
допускающем никакой заминки, остановил ее на ходу.
- Ах, дядя, - сказала она, отводя покрывало, - я вас не видела, солнце
бьет прямо в глаза.
- Откуда ты идешь, Мила? - повторил монах, не желая даже оспаривать
правдоподобность ее отговорки.
- Ну хорошо, дядя, - отвечала она решительно, - не буду лгать вам, я
отлично вас видела.
- Это я и сам знаю, но скажи мне, откуда ты идешь?
- Я иду из монастыря, дядя... Я вас искала... А не найдя вас, пошла
обратно в город.
- Что же такое неотложное надо было тебе рассказать мне, моя милая
девочка? Поди, что-нибудь очень важное, раз ты решилась одна, наперекор
своему обычаю, отправиться за город. Ну, отвечай же! Молчишь? Ты не умеешь
обманывать. Мила!
- Ну да, ну да! Я шла...
И она запнулась, совершенно растерявшись, потому чтововсене
готовилась к такой встрече и сейчас всякая сообразительность ей изменила.
- Ты, Мила, совсем потеряла голову, - сказал монах, - я тебе говорю,
что ты не умеешь обманывать, а ты твердишь "Ну да, ну да!" Слава богу, ты
не знаешь, что такое ложь. Вот и не старайся лгать, деточка, а скажи
откровенно, откуда ты идешь.
- Знаете, дядюшка, этого я не могу вам сказать.
- Вот как! - вскричал, нахмурясь, фра Анджело. - А я тебе велю
сказать!
- Нельзя, дядюшка, никак нельзя, - с глазами, полными слез, ответила
Мила, опуская голову и вся заалевшись от стыда, - так ей горестно стало,
что ее почтенный дядя впервые сердился на нее.
- Значит, - возразил фра Анджело, - ты предоставляешь мне думать, что
только что совершила что-то необдуманное или даже гадкое?
- Ни то, ни другое! - воскликнула Мила, поднимая голову, - видит бог!
- Ох, боже мой! - грустно сказал монах. - Мне больно слушать тебя,
Мила! Неужто ты способна на ложную клятву?
- Нет, дядюшка, нет, никогда!
- Обманывай своего дядю сколько хочешь, но не обманывай господа бога!
- Разве в моих привычках лгать? -горячовоскликнуламолодая
девушка. - Разве я заслужила, чтобы меня заподозрил в чем-то дурном мой
дядя, который так хорошо меня знает, чьим уважением я дорожу больше жизни?
- Тогда отвечай! - сказал фра Анджело, беря девушку за руку, как ему
казалось, отечески ласково, однако сделав ей при этом так больно, что у
Милы вырвался испуганный крик. - Чего же ты боишься? - удивленно спросил
монах. - Ах, значит, ты провинилась, дитя мое, и совершила не то чтобы
грех - этого я не думаю, - но какое-то безрассудство, а это первый шаг по
дурной дороге. Иначе ты не шарахалась бы так испуганно от меня, не
старалась бы скрыть лицо, проходя мимо, и, главное, не пыталась бы обмануть
меня. А так как тебе нельзя иметь от меня и самой невинной тайны, ты уж не
отнекивайся и объясни, в чем дело.
- А все-таки, дядюшка, эту вполне невинную тайну я никак не могу
открыть вам. Не расспрашивайте меня. Я лучше умру, чем расскажу.
- Тогда, Мила, обещай мне по крайней мере рассказать эту тайну отцу,
раз уже мне ее нельзя узнать!
- Этого я не обещаю, но клянусь - я все расскажу княжне Агате.
- Я, конечно, уважаю и почитаю княжну Агату, - отвечал монах, - но я
знаю, что женщины между собой на редкость снисходительны к некоторым
промахам поведения, и чистые женщины тем больше выказывают терпимости, чем
меньше знакомы со злом. И мне совсем не по душе, что ты собираешься искать
убежище от позора на груди подруги и не можешь, высоко подняв голову,
объяснить свое поведение родным. Что ж, иди, Мила, не буду настаивать, раз
ты не хочешь больше быть откровенной со много. Но мне жаль тебя, Мила,
жаль, что твое сердце уже не так чисто и не так спокойна душа, как утром;
мне жаль моего брата, чьей гордостью и радостью ты была, - жаль и твоего
брата, которому, вероятно, вскоре придется отвечать перед людьми за твое
поведение, и он наделает себе хлопот, если не захочет, чтобытебя
оскорбляли рядом с ним. Горе, горе мужчинам в той семье, где женщины,
которым следует беречь семейную честь, как весталки хранили священный
огонь, нарушают законы стыдливости, благоразумия и правдивости!
Фра Анджело ушел прочь, и бедная Мила, бледная, задыхаясь от рыданий,
осталась одна на коленях посреди каменистой дороги, словно пригвожденная к
месту его суровыми словами.
"Увы! - говорила она себе. - А мне-то до сих пор мое поведение
казалось не только невинным, но даже смелым и достойным похвалы. Как
все-таки тягостны для женщины обычаи скромности и необходимость беречь свою
добрую славу! Ведь даже когда дело идет о спасении твоей семьи, приходится
сталкиваться с осуждением тех, кто тебе всего дороже! Быть может, я
напрасно поверила обещаниям "принца"? Конечно, он мог и обмануть меня. Но
раз он на деле доказал свое мужество и честность, зачем мне упрекать себя,
что я ему поверила? И разве не предчувствие истины толкнуло меня к нему, а
безрассудное и глупое любопытство?"
Мила пустилась вниз по дороге; на ходу она все время вопрошала свою
совесть, и сомнения зашевелились в ее сердце. Может быть, ее толкало
честолюбивое желание совершить трудные и опасные подвиги, на которые никто
не считал ее способной? Может быть, она поддалась обаянию и красоте
незнакомца? И доверилась бы она ему до такой степени, не будь он так молод
и красноречив?
"Но что за важность, в конце концов? - говорила она себе. - Что я
сделала худого, и в чем могли бы меня упрекнуть, если бы меня и выследили?
Теперь меня могут оболгать и оклеветать, и, конечно, это была бы моя вина,
если бы я поступала так из эгоизма или из кокетства. Но когда подвергаешься
опасности ради спасения отца и брата! Княжна Агата будет моим судьей; она
мне скажет, хорошо или плохо я сделала и поступила бы она так, как я, или
нет".
Но что сталось с бедной Милой, когда на первых же словах ее рассказа
княжна прервала ее восклицанием:
- О дитя мое! Это был Пиччинино!
Мила попыталась спорить с истиной.
- Весь свет твердит, - говорила она, - что Пиччинино мал, коренаст,
кривобок и ужасающе безобразен, что лица его почти не видно под косматыми
волосами, что оно заросло клочковатой бородой, а незнакомец был так строен
хоть и мал ростом, так изящен и благороден в обхождении!
- Дитя мое, - сказала княжна, - у него есть двойник, и этот поддельный
Пиччинино выступает вместо своего хозяина перед теми людьми, которым вождь
разбойников не доверяет. Он при необходимости играет роль Пиччинино перед
жандармами и судьями, если попадается им в руки. Это безобразное и дикое
существо, и его ужасная внешность еще усиливает страх, который нагоняют
налеты банды. Но настоящий Пиччинино, кто называетсебя"свободным
мстителем" и кто распоряжается действиями горных разбойников, - тот, кого
никто не знает, и будь он захвачен, никто не мог бы доказать, что он был
когда-либо начальником или участником шайки; этот Пиччинино - красивый,
молодой человек, воспитанный, красноречивый, распутный и коварный. Это
Кармело Томабене, с которым ты встретилась у источника.
Мила так опешила, что с трудом могла продолжать свой рассказ. Как ей
было признать, что она стала жертвой притворщика, что она сама предалась в
руки распутника? Тем не менее она рассказала все с полной откровенностью, а
закончив свою историю, расплакалась, представив себе опасность, которой
подверглась, и те домыслы, предметом которых она станет, если Пиччинино
вздумает хвастать ее посещением.
Но Агата, которая не раз содрогнулась, слушая этот рассказ,и
собиралась распечь за безрассудное поведение и объяснить, что Пиччинино
слишком ловок, чтобы в самом деле нуждаться в ее помощи, теперь была
обезоружена ее наивным огорчением. Стараясь ее утешить, она только прижала
девушку к своей груди. Но не меньше, чем дерзость молодой девушки, поразила
Агату одушевлявшая ее отвага и мужество, ее решимость убить себя при
малейшей угрозе насилия, ее безграничная самоотверженность и великодушная
доверчивость. И Агата только нежно поблагодарила Милу за все, что та
перенесла из-за желания избавить ее от врага. Теперь, когда она уверилась,
что аббат Нинфо находится в руках "мстителя", ею овладело другое чувство -
чувство радости, и она даже поцеловала ручки молодой девушки и назвала ее
своей доброй феей и ангелом-хранителем.
Утешив Милу и успокоив ее совесть, княжна, заразившись от Милы детской
веселостью, предложила девушке сменить платье, чтобы освежиться после
поездки, и идти сейчас к маркизу, где они захватят врасплох отца и брата
Милы.
- Мы пойдем пешком, - говорила она, - ведь это совсем близко, если
идти садами, а сначала мы пообедаем вместе. Таким образом мы воспользуемся
сумерками и вечерним бризом, и у нас будет спутник, на которого ты, верно,
и не рассчитываешь, но он вовсе не будет тебе неприятен, так как это один
из твоих друзей.
- Посмотрим, кто это может быть, - улыбаясь, сказала Мила. Она уже
догадалась, но не желала выдавать тайны своей любви, и потому в ее душе
сразу ожила вся ее женская осторожность.
Обед и сборы заняли у подруг около часу. Потом пришла камеристка и
шепнула княжне:
- Вчерашний молодой человек уже в саду, у западной решетки.
- Ну вот, - сказала княжна, уводя с собой Милу, - нам как раз в ту
сторону.
И они побежали через парк; обеим было весело и легко, потому что обе
вновь обретали надежды на счастье.
Печальный и погруженный в свои мысли Маньяни прогуливался по саду,
поджидая, когда его позовут во дворец. Вдруг из кустов мирт и апельсиновых
деревьев появились две дамы в покрывалах, подбежали к нему, не говоря ни
слова, подхватили под руки и шаловливо увлекли за собой. Он узнал их,
княжну раньше, чем Милу, которая в своей легкой накидке показалась ему
одетой иначе, чем обычно. Но он был слишком взволнован, чтобы говорить, и
делал вид, будто так же весело включается в их милые проказы. На его устах
блуждала улыбка, но в сердце была тревога, и если он старался противиться
волнению, причиной которого была Агата, то опиравшаяся на его руку Мила
отнюдь не помогала его успокоению.
Лишь у входа в сады Ла-Серра княжна приподняла покрывало и промолвила:
- Мой мальчик, я хотела поговорить с вами у себя, но мне так не
терпелось сообщить хорошую новость нашим друзьям, собравшимся у маркиза,
что я была вынуждена увести туда и вас. У нас впереди целый вечер, и я могу
переговорить с вами там, как и в любом другом месте. Пойдемте же, только
потише: нас не ждут, и мне хочется сделать им сюрприз.
Вдоволь наговорившись, маркиз и его гости сидели на дворцовой террасе
и любовались морским простором, еще горевшим в последних лучах солнца, а в
небе над ними уже зажигались звезды. Микеле с живейшим интересом слушал
маркиза Ла-Серра, речь которого, ни на минуту не переставая быть приятней и
естественной, была весьма поучительна. Но каково же было его удивление,
когда, обернувшись, он увидел, что у стола с прохладительными напитками, от
которого он только что отошел к балюстраде, сидят трое гостей, и в них
узнал Агату, Милу и Маньяни!
Сначала он все смотрел на Агату и не сразу догадался, что с ней его
сестра и друг. Меж тем княжна оделась очень скромно, в простое шелковое
серо-жемчужное платьице, и набросила на голову и плечи guardaspalle*
черного кружева. Она показалась ему не такой молодой и свежей, как при
свете дня. Но мгновение спустя ее изящные манеры, искренняя улыбка, прямой
и открытый взор заставили его признать ее еще моложе и привлекательней, чем
при первой встрече.
--------------
* Накидку (итал.).
- Вы не ожидали увидеть здесь свою милую дочку? - сказала она,
обращаясь к Пьетранджело. - Но разве она не объявила вам, что не станет
обедать одна? И, видите, вы оставили ее дома, а она, как Ченерентола,
является в разгаре вечера, блистая нарядом и красотой. Что касается мэтра
Маньяни, так это сопровождающий ее волшебник. Но так как мы не имеем здесь
дела с доном Маньифико, волшебник не будет заколдовывать его взор и мешать
ему признать свою любимую дочку. ИЗолушкаможетпоэтомухрабро
посматривать вокруг.
С этими словами Агата откинула покрывало Милы, и та появилась перед
всеми, "сияющая точно солнце", как говорится в сказке.
Микеле поглядел на сестру. Она светилась искренней радостью. Княжна
одела ее в ярко-розовое шелковое платье; нити крупного, прекрасного жемчуга
несколько раз обвивали ее шею и руки; венок чудесных живых цветов,
подобранных с изысканным вкусом, венчал ее темную головку, не скрывая
роскошных кудрей. Маленькие ножки были изящно обуты. Красивые пальчики
поворачивали и заставляли вспыхивать искрами дорогой веер Агаты с таким же
достоинством и искусством, как если бы она была какая-нибудь marchesina*.
Перед ним была одновременно и муза художников Ренессанса, и молодая
патрицианка, и прекрасная дочь юга, блистающая здоровьем, благородством и
поэзией...
--------------
* Юная маркиза (итал.).
Агата с материнской гордостью оглядывала ее и, нежно улыбнувшись,
сказала о ней что-то на ухо Пьетранджело.
Затем Микеле поглядел на Маньяни. А тот со странным чувством смотрел
то на скромную княжну, то на прекрасную прядильщицу из предместья. Он, как
и Микеле, тоже не мог уяснить себе, в каком странном и завороженном сне
вдруг оказался. Он знал наверное лишь то, что видел Милу в том магическом
золотом отблеске, в том свете пламени, которое исходило от Агаты.
XLI
РЕВНОСТЬ И ПРИЗНАНИЕ
Княжна отвела в сторону маркиза и Пьетранджело и рассказала им, что
аббат уже в руках Пиччинино и что она получила известие об этом от одного
непосредственного свидетеля, которого ей запрещено называть.
Затем принесли свежий шербет, и беседа завязалась вновь. Маньяни был
грустен и робок, Микеле - возбужден и рассеян, однако княжна и маркиз
вскоре успокоили обоих молодых людей, выказав много умной заботливости и
великого искусства держаться просто, которыми владеют хорошо воспитанные
люди, когда сама основа их характера соответствует силе их житейской
мудрости. И Агата поэтому стала расспрашивать Микеле о том, что тот хорошо
знал и понимал. А молодой художник, со своей стороны, был восхищен тем, как
она понимает искусство, и в память емуврезалисьмногиеглубокие
определения, которые вырывались у нее как будто нечаянно, еще не получив
точной формы, так естественно она их выражала. Разговаривая об искусстве,
она словно обсуждала предмет с собеседником, не собираясь поучать, а ее
полный живой симпатии проникновенный взор, казалось, искал уМикеле
подтверждения ее мнений и мыслей.
Маньяни все легко схватывал и если редко решался вставить слово, то по
его сообразительному лицу легко было прочесть, что ничего из того, что
говорится вокруг него, не является трудным для его понимания. У этого
молодого человека были хорошие способности, которые, быть может, остались
бы неразвитыми, не настигни его романическая страсть. Со дня, когда он
увлекся Агатой, он почти весь свой досуг посвящал книгам и изучению
произведений искусства, какие ему удавалось встретить. Свое свободное от
работы время, те недели, что у ремесленников зовутся мертвым сезоном, он
использовал, обойдя пешком всю Сицилию, и повидал памятники античности,
рассеянные по этой земле, и без того столь прекрасной. И хотя он твердил
себе, что хочет остаться скромным, неизвестным человеком и не желает
изменять грубой простоте своего сословия, неодолимым инстинктом его влекло
к просвещению.
Беседа сделалась общей и в то же время интересной и непринужденной, а
благодаря выходкам Пьетранджело и наивным речам Милы - даже полной веселья.
Но ее наивность была так трогательна, что самолюбие Микеле нисколько не
страдало в присутствии княжны, и пятнадцатилетнийвозрастсестренки
предстал перед ним в новом свете. Он, конечно, не давал себе полного отчета
в той огромной перемене, какую каждый лишний год в этом возрасте производит
в душе молодой девушки, когда накануне, считая Милу еще нерассудительным и
робким ребенком, он одним словом чуть не погубил все ее надежды на любовь.
В каждой фразе, что произносила сестра, он замечал, какнеизмеримо
развились ее ум и характер, а контраст между ее умственным развитием и ее
неопытностью, искренностью и порывистостью души был одновременно и приятен
и трогателен. Княжна с деликатным тактом, свойственным лишь женщинам,
помогала славной девушке показать себя в каждом ответе с лучшей стороны, и
никогда ни Маньяни, ни сам Пьетранджело не представляли себе раньше, какое
удовольствие может доставить беседа с этой юной девочкой.
Поднялась луна, серебряно-белая в чистом небе. Агатапредложила
погулять по саду. Вышли вместе, но вскоре княжна, дружески взяв Маньяни под
руку, отошла с ним в сторону; с полчаса они держались в отдалении от своих
друзей, и по временам даже Микеле терял ее из виду.
Мы не расскажем здесь, что говорила и что доверила Агата своему
спутнику во время этой прогулки, показавшейся такой долгой и такой странной
молодому художнику. Мы этого вообще не расскажем. В свое время читатель
догадается об этом сам.
Но Микеле-то не понимал ничего и жестоко терзался. Маркиза он больше
не слушал и только все спорил с Милой и дразнил ее. Он исподтишка высмеивал
и бранил ее туалет и почти довел ее до слез. Наконец малютка шепнула ему:
- Микеле, ты всегда был ревнив, ревнуешь и сейчас.
- По какой причине? - с горечью возразил он. - Из-за твоего розового
платья и жемчуга?
- Вовсе нет, - отвечала она, - а потому, что княжна выражает такую
дружбу и доверие твоему другу. Еще бы! Я помню, когда мы были детьми, ты,
бывало, всегда дулся, если мать целовала меня чаще, чем тебя!
Когда Агата с Маньяни присоединились к ним, Агата казалась спокойной,
а Маньяни растроганным. Впрочем, его благородное лицо выглядело строже
обычного, и Микеле заметил, что его друг держался теперь по-иному. В
присутствии Агаты Маньяни не испытывал сейчас ни малейшего смущения. Когда
она обращалась к нему, при ответе у него уже не дрожали губы, он больше не
отводил робкого взгляда, исчезла ужасная тоска, которая прежде читалась в
его чертах; он стал спокоен, внимателен и сосредоточен. Гости поговорили
еще несколько минут, затем княжна поднялась, собираясь уходить. Маркиз
предожил ей свою коляску. Она отказалась.
- Я предпочитаю пойти пешком по тропинке, как пришла сюда, - сказала
она, - но хотя нам теперь можно и не опасаться врагов, мне все-таки нужен
провожатый. Я пойду с Микеланджело, если он не откажется, - прибавила она с
ясной улыбкой, заметив волнение молодого человека.
Микеле не нашел ни слова в ответ, лишь поклонился и предложил ей
опереться на его руку. Час тому назад он был бы вне себя от радости. Теперь
его гордость страдала оттого, чтоемуналюдяхдемонстрировалась
любезность, оказанная Маньяни наедине и как бы втайне.
Пьетранджело пошел с дочерью, которой Маньяни и не подумал предложить
руку. Такие галантные церемонии не были в его привычках. Он делал вид,
будто презирает учтивость из нелюбви к подражанию другим, а на самом деле
он был мягок и доброжелателен в обращении. Не прошли они и десяти шагов,
как он оказался совсем рядом с Милой и, естественно, чтобы помочь ей не
заплутаться в темных переулках предместья, взял молодую девушку за круглый
локоток и, поддерживая, вел ее до самого дома.
Микеле тронулся в путь, облачившись в броню гордости, in petto*
обвиняя княжну в капризах, в кокетстве и твердо решив не поддаваться ни на
какие ласковые слова. Впрочем, в глубине души, он сам недоумевал, откуда
берется его досада. Он поневоле признавал ее несравненную доброту и говорил
себе, что если она и в самом деле чем-то обязана старому Пьетранджело, то
теперь сторицей расплачивается с ним драгоценнейшим пониманием и нежностью,
какие только может вместить сердце женщины.
--------------
* Про себя (лат.).
Но Микеле не мог откинуть все те загадки, которые последние два дня
напрасно мучили его воображение. И когда в этот самый миг княжна, идя
рядом, сжимала его руку, то ли как страстно влюбленная женщина, то ли как
нервная дама, не привыкшая ходить пешком, перед ним опять возникала новая
загадка, которая никак не объяснялась достаточно правдоподобно давней
услугой, оказанной синьоре его отцом.
Сначала он решительно и молча шел вперед, давая себе клятву, что не
заговорит первым, что не растрогается, что не забудет о Маньяни, рука
которого, быть может, испытывала такое же пожатие, что, наконец, он будет
начеку. Ведь либо княжна Агата была ветреницей,либоподличиной
добродетели и за томной усталостью скрывается самое отчаянное кокетство.
Но все прекрасные намерения Микеле вскоре разлетелись прахом. Тенистая
дорога, по которой они шли, вилась среди тщательнообработаннойи
засаженной местности, среди маленьких садов, принадлежавших зажиточным
ремесленникам и горожанам. Красивая тропинка шла вдоль участков, отделенных
друг от друга лишь кустарником, шиповником или узкой грядкой душистых трав.
Там и сям на путь Микеле ложилась густая тень перекинутых через дорожку
виноградных лоз, косые лучи неверного лунного света едва проникали туда.
Цветущие поля дышали тысячами ароматов, и из-за далеких холмов доносился
влюбленный шепот моря. В кустах жасмина пели соловьи. Людские голоса тоже
пели вдалеке и весело выкликали эхо, но на тропинке никто не повстречался
Агате и Микеле. Садики были безлюдны. Микеле испытывал какое-то душевное
угнетение, он шел все медленней, рука его по временам дрожала. Ночной
ветерок играл у его лица легким покрывалом Агаты, и ему чудились какие-то
невнятные слова. Он не осмеливался повернуть голову, проверить, близкое ли
это дыхание женщины, или ласковое веяние ночи.
- Дорогой Микеле, - сказала княжна так спокойно и доверчиво, что юноша
сразу упал с небес на землю, - простите, но мне надо перевести дыхание. Я
не привыкла ходить пешком и чувствую себя очень утомленной. Вот та скамейка
под нависшими желтофиолями словно манит меня присесть на пять минут. Не
думаю, чтобы владельцы садика, увидев меня, сочли это за преступление.
Микеле подвел ее к указанной ему скамье и, окончательно придя в себя,
почтительно отошел на несколько шагов и стал разглядыватьмаленький
источник, нежный лепет которого не мог помешать его раздумью.
"Да, да, то был лишь сон, а быть может, тот поцелуй был поцелуем моей
сестренки. Она насмешлива и шаловлива, но начни я ее расспрашивать всерьез
и без обиняков, быть может, она разъяснила бы, откудавзялсятот
таинственный медальон. Наверное, этому есть простое объяснение, я только не
могу догадаться. Ведь так случается всегда. Единственное, чего не можешь
разгадать, как раз самое простое. Ах, если бы Мила знала, с каким огнем
играет и от какого расстройства она могла бы уберечь мой рассудок, скажи
она мне правду! Завтра я буду настойчивее, и она признается во всем!"
Так раздумывал Микеле, а меж тем прозрачная струйка все бормотала в
маленьком бассейне, где дрожало отражение луны. Вода понемножку стекала
туда из небольшого обыкновенного и наивного терракотового фонтанчика. Это
была фигурка купидона из свиты морского бога, схватившего ручками большого
карпа, изо рта которого падала струя воды с локоть длиною. Скромный
скульптор, выполнивший эту группу, пытался показать, как бьется рыба, но
ему удалось только придать выпученным глазам карпа выражение забавной
свирепости. Микеле глядел на фигурку, не видя ее, и не для него благоухала
волшебная ночь. Страстно любя природу, он был сейчас погружен лишь в свои
мысли и не мог воздать ей обычной дани восхищения.
И все-таки журчанье воды действовало на его воображение, хоть он и не
сознавал этого. Оно напоминало ему схожую мелодию - тот робкий и грустный
лепет, каким наполняла грот в саду виллы Пальмароза вода, изливавшаяся в
большую раковину из кувшина мраморной наяды.Прелестныйсонснова
вспомнился Микеле, и ему захотелось уснуть, чтобы вновь пережить свое
видение.
"Да что же это? - вдруг сказал он себе. - Не смешон ли я со своим
смирением? Не затем ли она остановилась здесь, чтобы нарочно длить это
мучительное свидание наедине? И то, что я принял за спокойное объяснение ее
действий - эта внезапная усталость, это желание посидетьвпервом
попавшемся саду, - не делается ли это для того, чтобы заставить меня
преодолеть мою робость?"
Он быстро подошел к ней и сразу осмелел в тени листвы. Скамейка была
так коротка, что он не мог сесть рядом, надо было проситькняжну
подвинуться. Он сел на траву, не совсем у ее ног, но достаточно близко,
чтобы вскоре оказаться еще ближе.
- Ну что, Микеле, - с невыразимой нежностью в голосе спросила она, -
вы, значит, тоже устали?
- Я изнемогаю! - ответил он так горячо, что княжна вздрогнула.
- Что такое? Уж не больны ли вы, мой мальчик? - сказала она,
протягивая к нему руку и в темноте находя мягкие кудри юноши.
Одним рывком он очутился у ее колен. Он склонил голову, словно
околдованный прикосновением этой не отталкивающей его руки, он прижал губы
к подолу легкого шелкового платья, который никому не выдал быего
восторженного порыва, он не верил себе, он был вне себя, не смея сказать о
своей страсти, не имея сил побороть ее.
- Микеле, - воскликнула княжна, касаясь рукою пылающего лба молодого
безумца, - у вас жар, мой мальчик! У вас горит голова! Да, да, - прибавила
она с нежной заботливостью, проводя рукой по его щекам, - вы слишком
утомились за последние дни, провели без сна подряд две ночи, а утром хоть и
прилегли на час-другой, но, наверное, не спали! А я еще весь вечер
заставляла вас говорить. Вам пора возвращаться. Идем, вы доведете меня до
калитки сада и как можно скорее пойдете домой. Я собиралась сегодня кое-что
сказать вам, но боюсь, как бы вы не заболели. Когда вы хорошенько
отдохнете, завтра, быть может, я буду говорить с вами.
Она хотела подняться, но он стоял коленями на кромке ее платья. Он
тянул к своему лицу, прижимал к губам прекрасную руку, позволявшую целовать
ее.
- Нет, нет! - нетерпеливо вскричал Микеле. - Позвольте мне умереть
здесь. Я знаю, завтра вы навсегда прогоните меня от себя. Я знаю, мне
больше не видеть вас, после того как вы все прочли в моей душе. Но слишком
поздно - я схожу с ума! Ах, не притворяйтесь, что вы думаете, будто я
болен, оттого что работал днем и провел на страже ночь! Не бойтесь
обнаружить правду. Ведь это ваша вина, сударыня, - вы этого хотели! Как мне
было противиться такому счастью? Оттолкните меня, Агата, прокляните, но
завтра - нет, сейчас! - подарите мне поцелуй, что приснился мне в гроте
наяды!
- Ах, Микеле, - воскликнула княжна с невыразимымвыражениемв
голосе, - ты, значит, почувствовал мой поцелуй? Ты, значит, видел меня?
Значит, ты знаешь все? Тебе сказали или ты догадался сам? Такова воля
господня. И ты опасаешься, как бы я тебя не прогнала? О боже мой - возможно
ли это? И неужели то, что происходит в твоем сердце, не раскрывает тебе
любви, которой полно мое?
С этими словами прекрасная Агата охватила обеими руками Микеле за шею
и, прижав его голову к своей груди, осыпала ее жгучими поцелуями.
Микеле было восемнадцать лет, у него была пламенная душа, беспокойная
и жадная натура, безумная гордость и дерзкий нрав. И все же душа его была
чиста, как и подобало его возрасту, и он целомудренно и благоговейно
склонился перед своим счастьем. Вся его ревность, все оскорбительные
подозрения растаяли. Он уже не спрашивал себя, как женщина столь строгих
нравов и, судя по молве, никогда не имевшая любовника, могла вдруг, с
первого взгляда, увлечься таким мальчиком, как он,и,всезабыв,
признаваться ему в любви. Он испытывал лишь счастьебытьлюбимым,
восторженную безграничную благодарность, пылкое, слепое обожание. Он упал
из объятий Агаты к ее ногам и покрыл их жаркими, почти благоговейными
поцелуями.
- Нет, нет, не к моим ногам, а к моему сердцу! - воскликнула княжна.
И, сжав молодого человека в своих горячих объятиях, она залилась
слезами.
Ее слезы были так искренни, так неподдельны, что Микеле невольно
охватили те же чувства. Он задыхался, рыдания разрывали ему грудь, небесная
любовь вытеснила всякое представление о земной страсти. Он вдруг ощутил,
что эта женщина не внушает ему никакого нечестивого желания, что в ее
объятиях он испытывает счастье, а не возбуждение, и что смешивать свои
слезы с ее слезами и чувствовать себя любимым ею было наслаждением больше
всех тех, какие наполняли его юные мечты, и, наконец, что, прижимая ее к
своему сердцу, он почитал и почти страшился ее и знал, что никогда между им
и ею не мелькнет мысли, которой не могли бы с улыбкой прочесть ангелы.
Разумеется, его ощущения были довольно смутны, но так глубоки и
настолько захватили его, что Агате не могло и в голову прийти, какой дурной
и суетный порыв бросил его к ее ногам несколько минут тому назад.
Потом Агата подняла к небу свои прекрасные, увлажненные слезами глаза
и, бледная в свете луны и как бы охваченная священным экстазом, воскликнула
в восторге:
- Благодарю тебя, о боже! Вот первый миг блаженства, который ты
даруешь мне. Но я не жалуюсь, что ждала его так долго, - оно так велико,
так чисто, так полно, что искупает все печали моей жизни.
Она была так прекрасна, говорила с таким искренним волнением, что
Микеле казалось, - он видит перед собой какую-нибудь святую былых времен.
- Боже мой, боже мой, - сказал он срывающимся голосом. - И я
благословляю тебя! Чем заслужил я такое счастье? Быть любимым ею? О, это
сон, я боюсь пробудиться!
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000