ограниченным и тупым человеком на свете. Вообще злодеев слишком боятся, не
зная, что большинство их - люди глупые. Аббат затратил бы вполовину меньше
усилий и наделал бы вдвое больше зла, будь он немножко сообразительней и
проницательней.
Мы видели, например, как часто он почти докапывался до истины. Он
затевал тысячу переодеваний и изобретал тысячу образцовых козней, добиваясь
узнать, что творится на вилле Пальмароза, и в конце концов уверился, что
Микеле - любовник княжны. Он оказался за тысячу лье от догадки, что же на
самом деле связывает их. Он мог легко использовать набожность доктора
Рекуперати, которому при суровой честности не хватало предусмотрительности
и глубоких познаний. И все же, задумав выкрасть у Рекуперати завещание, он
откладывал дело со дня на день, никак не умея внушить доктору ни чуточки
доверия. И так крепко держалась на его лице печать беспримеснойи
безграничной низости, что он и пяти минут не мог играть роль порядочного
человека.
Его пороки не давали ему покоя - это он и сам заявлял, - когда бывал
пьян. Развратный, жадный, он плохо владел собой, терял голову в минуты,
когда ему более всего нужна была ясность мысли, и тогда не доводил до конца
ни одной из своих интриг. Кардинал много лет пользовался им в качестве
ничем не брезговавшего полицейского агента, но считал его только одним из
средств последнего разбора. В дни, когда прелат еще отличался своим
остроумием и цинизмом, он сам заклеймил Нинфо позорным прозвищем, надолго к
нему приставшим и не заслуживающий перевода.
Поэтому ему никак не удавалось проникнуть в семейные тайны и в дела
государственной важности, которым монсиньор Джеронимо посвятил всю свою
жизнь. Презрение к аббату кардинал сохранил даже после того, как потерял
память, и, почти впав в детстве, прелат нисколько не боялся Нинфо. И если
кардинал находил силы говорить с аббатом, то неизменно употреблял позорную
кличку, которой когда-то наградил его.
Другим доказательством недомыслия аббата была питаемая им уверенность,
будто он может соблазнить любую женщину, какую пожелает.
- Немножко золота и побольше вранья, - говаривал он, - с добавкой
угроз, обещаний и любезностей помогут добиться и самой гордой и самой
скромной.
Поэтому он льстил себя надеждой получить часть состояния Агаты, если
по его приказу похитят того, кого он считал ее любовником. Из тщеславия или
в минуту обманутой похоти он был только способен подставить Микеле под дуло
карабина какого-нибудь бандита и закричать "пали!", но не решился бы сам
убить его, как не осмелился бы покуситься на Милу, схватись она за ножницы
в порядке защиты.
Но как ни был гнусен этот человек, у него была власть совершать зло.
Она не была ему присуща, ею наделяла его злоба других людей. Неаполитанская
полиция оказывала ему свою низкую и отвратительную помощь, когда он
обращался за ней. Многих невинных он подверг изгнанию и разорению, многие
его жертвы томились в тюремных камерах, и он мог легко захватить Микеле, не
обращаясь к помощи горных разбойников.
Но аббат желал сохранить возможность выдать Микеле за солидный выкуп и
поэтому хотел сговориться с отъявленными бандитами, которым не было смысла
предавать его. Вся его роль здесь свелась бы к тому, чтобы найти bravi* и
сказать им: "Я раскрыл одну любовную интрижку, которая может принести кучу
денег. Устройте дельце, а барыш поделим пополам".
--------------
* Наемных убийц (итал.).
Однако и тут он остался в дураках. Его надул один отчаянный bravo,
действовавший в городе под руководством Пиччинино и которому тот не
разрешал ничего предпринимать без спроса. Он вызвал аббата на свидание, где
тот встретился с двойником Пиччинино, а настоящий Пиччинино подсказывал
ему, сидя в это время тут же, за перегородкой.Любомуиздвоих
заговорщиков, кто сболтнет что-нибудь или шевельнет пальцем без его приказа
(а они его знали за человека слова), он пригрозил на месте проломить
голову. Впрочем, молодой авантюрист правил своей шайкой так ловко и так
умел сочетать мягкость с крутыми мерами, что даже его отец (правда, орудуя
более широко и занимаясь предприятиями большего масштаба) никогда не внушал
к себе такой любви и такого страха. И поэтомуПиччининомогне
беспокоиться: его тайн не выдали бы и под пыткой, и в зтот раз он мог
удовлетворить часто находившую на него прихоть - никому не доверяясь и не
пользуясь ничьей подмогой, самому закончить дело, где требовалась не грубая
сила, а только ловкость и хитрость.
Вот почему Пиччинино, уверенному в успехе этого совсем не сложного
предприятия, хотелось ради собственного удовольствия ввести в свой план
какие-нибудь поэтические, необычайные, причудливые приключения, либо вполне
реальные наслаждения. Его живое воображение и его хладнокровный расчет,
сталкиваясь, постоянно заводили Пиччинино в противоречивыеиспытания,
откуда он благодаря отличной сообразительности и самообладанию, всегда
выходил с успехом. Он так умело вел свои дела, что, помимо его помощников и
весьма ограниченного числа близких людей, никому не удалось бы доказать,
что знаменитый разбойник Пиччинино, побочный сын Дестаторе, и мирный
крестьянин Кармело Томабене - одно и то же лицо. Правда, последний тоже
считался сыном Кастро-Реале, но в горах гуляло еще столько других молодцов,
которые хвастались тем же опасным происхождением!
XXXV
ГЕРАЛЬДИКА
Стало быть, Пиччинино, захоти он того, мог оказаться поистине опасным
врагом семьи Лаворатори; но Мила вовсе не подозревала об этом, а фра
Анджело полагался на склонность к героизму, которая, если можно так
выразиться, составляла половину души его бывшего ученика. Добрый монах
все-таки был не совсем спокоен. Он надеялся вновь повидаться с Пиччинино и
убедиться в его намерениях, но напрасно поджидал он его и всюду разыскивал.
Фра Анджело даже начинал надумывать - не пустил ли он волка в овчарню и не
было ли опасной ошибкой перекладывать на других умелых людей то, что не
хотелось делать самому.
Во время сьесты он отправился на виллу Пальмароза и застал Агату,
когда она уже собиралась насладиться этим блаженным часом ничегонеделания,
столь необходимым для всех жителей юга.
- Успокойтесь, добрый отец, - сказала она ему. -Моитревоги
рассеялись вместе с ночной тьмой. На рассвете я почувствовала, что мало
надеюсь на вашего ученика, и мне захотелось самой проверить, не перерезал
ли он горло Микеле ночью. Оказалось - мальчик мирно спит, а Пиччинино ушел
еще до зари.
- И вы, сударыня, решили убедиться в этом самолично? Как неосторожно!
А что будут говорить в предместье о вашем поступке?
- Никто ничего не узнает, я надеюсь. Я пошла одна, пешком,и
закуталась в обыкновенный mazzaro*. Если мне навстречу и попался кто-нибудь
из знакомых, наверное никто не признал меня. Кроме того, отец мой, у меня
больше нет серьезных опасений: аббату не известно ничего.
--------------
* Плащ из черного шелка, закрывающий став и голову. (Прим. автора.)
- Вы в этом уверены?
- Вполне, да и кардинал не способен ничего припомнить, это подтвердил
мне доктор. Но аббат по-прежнему лелеет свои злые умыслы, разумеется. Вы
знаете, что он считает Микеле моим любовником?
- И Пиччинино верит этому? - испуганно спросил монах.
- Теперь уже нет, - ответила Агата. - Я получила утром записку от
него, он клятвенно уверяет, что мне нечего тревожиться. Он пишет, что
сегодня Нинфо будет в его руках, а до тех пор он постарается отвлечь
внимание аббата, и тому будет не до нас. Я вздохнула свободно, у меня
теперь одна забота - как потом избавиться от дружбы Пиччинино, который
может стать чересчур назойливым. Но это мы обдумаем попозже - довлеет дневи
злоба его. А если в конце концов мне придется раскрыть ему правду... Вы
ведь не считаете, что он способен злоупотребить ею?
- Я знаю его за человека, который старается делать вид, будто готов
воспользоваться и злоупотребить всем на свете, но если вы наберетесь духу и
будете обходиться с ним как с героем, блистающим прямотой и великодушием,
вы увидите, ему захочется и в самом деле быть таким героем, и он им будет
назло самому дьяволу.
Княжна и капуцин еще довольно долго беседовали, пересказывая друг
другу все, что было им известно. Затем фра Анджело отправился в предместье,
чтобы снять с поста Маньяни, назначить ему от лица Агаты новую встречу и
самому проводить Микеле с отцом во дворец Ла-Серра, ибо все-таки доброму
фра Анджело не хотелось, чтобы они одни шли по пустынной дороге, пока он
сам не повидается с сыном Дестаторе.
Отправимся же с тремя членами семьи Лаворатори к маркизу и предоставим
Миле в тревоге дожидаться появления монаха. Маньяни работал в это время на
галерее напротив, и ему и в голову не приходило, что, обратившись к нему за
помощью, девушка выжидает теперь случая ускользнуть от его присмотра. Она
обещала отцу пойти обедать к своей подружке Ненне, но сперва она хотела
выстирать и выгладить шаль, без которой, как она заявила, ей невозможно
было выйти на улицу. Все получилось так, как предсказывал неизвестный друг.
Девушка увиделась с монахом у источника, и ей не пришлось притворяться,
будто она заробела при неожиданной встрече, так как ее действительно мучил
страх. И правда, что мог подумать о ней Маньяни, если после всего
рассказанного Милой застал бы ее беседующей по своей охоте с этим негодяем?
Чтобы избавить себя от разговора с ним и от необходимости глядеть на
его отвратительное лицо, она бросила ему записку, которую он прочел с
восторгом. Затем он удалился, посылая ей воздушные поцелуи, что заставило
ее содрогнуться от омерзения и негодования.
В эту самую минуту ее отец, брат и дядя, не подозревая об опасности,
которой бедная девочка ради них собиралась подвергнуть себя, входили во
дверец маркиза Ла-Серра. Богатое жилище внутри было устроено гораздо
современнее, чем вилла Пальмароза, от которой дворец Ла-Серра отделялся
лишь обширным парком и узкой долиной, занятой лугами и плодовыми садами.
Дворец был наполнен произведениями искусства -статуямя,вазамии
прекрасными картинами, которые маркиз Ла-Серра собиралсовниманием
серьезного и просвещенного знатока. Он сам вышел навстречу к обоим братьям,
сердечно пожал руку каждому и, в ожидании пока накроют стол, повел по своей
обширной резиденции, любезно, умно и разумнопоказываяиобъясняя
украшавшие ее шедевры. Пьетранджело хоть и был простым мастеромпо
внутренней отделке дома, adornatore, все же отличался вкусом и пониманием
прекрасного. Он живо воспринимал все эти ужеранееизвестныеему
произведения искусства, и его наивные и вместе с тем глубокие суждения не
только не мешали такой серьезной беседе, но даже оживляли ее. Микеле
сначала немного стеснялся маркиза. Но вскоре, заметив, что в естественности
и непринужденности отца много хорошего вкуса и что эти качества приятны
такому достойному и разумному человеку, как маркиз, он почувствовал себя
уверенней. Когда же сели за стел, уставленный серебром и цветами и
тщательно убранный, как для приема знатных гостей, молодого человека
оставило всякое стеснение, и он беседовал так же приятно и непринужденно,
как если бы был собственным сыном хозяина или его родственником.
Только одно мучило его за обедом: он все гадал, что думают о нем лакеи
маркиза. Я говорю "гадал", потому что он и глаз на них поднять не решался.
Он не раз обедывал у богачей, когда жил в Риме, особенно после того, как
отец переселился в Катанию и семейный уклад не удерживал его дома и не
отвращал более от желания искать общества молодых щеголей. Поэтому для
самого себя он не опасался обиды. Но отец впервые был приглашен вместе с
ним к знатному патрицию, и теперь Микеле мучительно страдал от опасения,
как бы лакеи не вздумали пожимать плечами за спиной почтенного старика либо
грубо не обнесли его блюдом.
И в самом деле, у лакеев, которые столько раз видели Пьетранджело на
его лесенке в этом самом дворце и привыкли обходиться с ним как с ровней,
могло зародиться против него чувство злобы и презрения.
Однако то ли маркиз заранее поговорил с ними и объяснил свою особую
благосклонность и уважение к старику, чем польстил болезненному самолюбию,
свойственному людям этого сословия, то ли Пьетранджело умел так расположить
в свою пользу всех, кто его знал, - только лакеи прислуживали ему весьма
почтительно. Микеле наконец понял это, когда отец повернулся к старому
камердинеру, наполнявшему его стакан, и сказал добродушно:
- Благодарю, старина, ты мне служишь по-приятельски. Ну и я при случае
в долгу не останусь!
Микеле вспыхнул и оглянулся на маркиза, а тот улыбнулся с довольным и
растроганным видом. И старый слуга в ответ тоже дружескиулыбнулся
Пьетранджело.
Когда убрали десерт, маркизу доложили, что дворецкий княжны мессир
Барбагалло ожидает его в одной из дворцовых зал и хочет показать ему
какую-то картину. Они застали егозаразговоромсфраАнджело,
воздержанность и сан которого никак не позволяли ему засиживаться за
обеденным столом и который поэтому после первого блюда попросил разрешения
прогуляться по саду.
Сначала маркиз один подошел к Барбагалло, чтобы справиться,не
передавала ли княжна ему чего-либо особо. Вполголосаобменявшисьс
дворецким двумя-тремя словами, судя по выражению лиц обоих, не содержавших
ничего важного, маркиз вернулся к Микеле, взял его под руку и сказал:
- Вам, может быть,доставитнекотороеудовольствиепосмотреть
развешанные в отдельной галерее семейные портреты, которых мне до сих пор
не доводилось показывать вам. Пусть вас не пугает количество предков,
собранных здесь. Взгляните на них мельком, а я задержу вас только перед
теми, которые принадлежат кисти известных мастеров. Впрочем, вместе с тем
это и любопытная коллекция костюмов, с ней стоит ознакомиться историческому
живописцу. Но прежде чем идти туда, взглянем на картину, принесенную мэтром
Барбагалло: он лишь на днях раскопал ее на чердаке виллы Пальмароза. Мой
мальчик. - прибавил он, понизив голос, - поздоровайтесь же с бедным
мажордомом: он рассыпается в поклонах перед вами, видно, устыдясь своего
поведения на балу у княжны.
Микеле заметил наконец поклоны мажордома и, не помня старого, ответил
на них. С тех пор как он примирился со своим положением и с самим собой, он
отделался от прежней обидчивости и, как его отец, считал теперь, что ничья
наглость не может задеть человека, если в нем сильно чувство собственного
достоинства.
- Вот что я принес вам, - сказал затем мажордом маркизу, - это один
сильно поврежденный Пальмароза. Но хотя надпись почти совсем стерлась, мне
удалось ее восстановить; вот она - на этом клочке пергамента.
- Как? - сказал маркиз улыбаясь. - Вам удалось разобрать тут, что этот
хвастливый вояка был военачальником в правлениекороляМанфредаи
сопутствовал Джованни ди Прочида в Константинополь? Это удивительно! Что до
меня, я в старинных надписях ничего не понимаю!
- Можете быть уверены, что я не ошибся, - возразил Барбагалло. - Я
прекрасно знаю этого храброго воина и уже давно ищу его портрет.
Пьетранджело покатился со смеху.
- Так, значит, вы жили уже в те времена? - спросил он. - Вы, конечно,
постарше меня, мэтр Барбагалло, но никогда я не думал, чтобы вы могли жить
в дни нашей Сицилийской вечерни.
- Если б мне только довелось жить тогда! - вздохнул фра Анджело.
- Надо мне разъяснить вам особую эрудицию мэтра Барбагалло и интерес,
который он проявляет к нашей семейной галерее, - сказал маркиз, обращаясь к
Микеле. - Он всю жизнь посвятил этому кропотливому труду, и никто так не
знает генеалогию сицилийских родов, как он. В прошлом мой род связан с
родом Пальмароза, а еще теснее - с родом Кастро-Реале Палермских, о которых
вы, верно, слышали.
- Я наслушался о них вчера, - улыбнувшись, сказал Микеле.
- Ну, так вот! После смерти знаменитого князя по прозвищу Дестаторе в
наследство мне, как последнему отпрыску этого рода (а об этом наследстве,
уверяю вас, я довольно мало беспокоился), досталасьлишьколлекция
портретов предков. Мне к ней и прикасаться не хотелось, но мэтр Барбагалло,
обожающий всякие такие редкости, взял на себя труд вымыть и вычистить
портреты, а потом он их разобрал и развесил по порядку в галерее, которую
вы сейчас увидите. В этой галерее, кроме моих прямых предков, есть изрядное
количество предков по линии Пальмароза. Княжна Агата, которая не увлекается
такого рода коллекциями, отправила ко мне и своих, полагая, что лучше
соединить их всех в одном месте. Мэтра Барбагалло это толкнуло на долгую и
кропотливую работу, которую он с успехом закончил. Пойдемте же туда все
вместе, ведь мне надо представить Микеле очень многим лицам, и ему может
понадобиться помощь отца и дяди, чтобы отбиться от такой толпы покойников.
- Не буду надоедать вашим милостям и удаляюсь, -сказалмэтр
Барбагалло, дойдя с ними до галереи и оставляя там своего сицилийского
воина. - Я зайду в другой раз и повешу эту картину на место. Впрочем, может
быть, господин маркиз захочет, чтобы я пересказал господину Микеланджело
Лаворатори, покорным слугою которого и сейчас и в будущем я являюсь,
историю оригиналов здесь находящихся портретов?
- Как, господин мажордом, - с сомнением спросил Микеле, - вы помните
историю всех этих лиц? Их больше трех сотен!
- Их пятьсот тридцать, сударь, и я знаю не только их имена и все
события их жизни с точными подробностями, но также имена, пол и возраст
всех их детей, умерших до того, как живопись воспроизвела их черты, чтобы
передатьихпотомству.Ихбылотристадвадцатьсемь,включая
мертворожденных. У меня пропущены лишь те, что умерли некрещенными.
- Вот чудеса! - воскликнул Микеле. - Но если уж у вас такая память, на
вашем месте я предпочел бы изучать историю всего рода человеческого, а не
одной семьи.
- Род человеческий меня не касается, - важно заявил мажордом. - Его
светлость князь Диониджи де Пальмароза, отец ныне здравствующей княжны, не
поручал мне должности наставника своих детей в истории. Но поскольку мне
хотелось чем то заниматься и у меня оставалось много свободного времени,
так как в доме два последних поколения не устраивали ни приемов, ни
празднеств, он посоветовал мне ради развлечения свести в одно историю его
рода, рассеянную по разным рукописным томам, которые вы можете увидеть в
семейной библиотеке Пальмароза и которые я все до единого изучил, выбрал из
них все, связанное с историей семьи, и прокомментировал все до последней
буквы.
- И это в самом деле нравилось вам?
- Весьма, мэтр Пьетранджело, - важноответилмажордомстарому
художнику, видимо желавшему подразнить его.
- Я вижу, - иронически вмешался Микеле, - что вы не являетесь
обыкновенным управителем, сударь, и что ваше образование куда больше, чем
требует ваша должность.
- Моя должность хоть и незаметна, но всегда была очень приятной, -
ответил мажордом, - даже во времена князя Диониджи, который не был любезен
ни с кем, кроме меня. Он дарил меня уважением и почти дружбой, потому что я
был как бы открытой книгой, где он всегда мог справиться о своих предках.
Что до княжны, его дочери, то поскольку она добра ко всем на свете, как не
быть счастливым подле нее? Я делаю почти все, что хочу, и меня огорчает
только то, что княжна Агата рассталась со своей семенной галереей, никогда
не взглянет на свое генеалогическое древо и знать не желает геральдической
науки. А геральдика - чудесная наука, и в ней когда-то с успехом отличались
дамы.
- Теперь же она переходит в ведение живописцев по внутренней отделке
дома и золотильщиков по резному дереву, - снова засмеялся Микеле. - Это
удачные орнаменты, их яркие краски и детали рыцарского оружия ласкают глаз
и будят воображение - вот и все.
- Вот и все?! - возразил возмущенный управитель. - Простите, сударь,
это вовсе не все! Геральдика - это история, написанная иероглифами ad hoc*.
Увы! Придет время и, быть может, скоро, когда эту тайнопись разучатся
читать, как уже не умеют читать священные письмена, покрывающие гробницы и
статуи Египта. А ведь сколько глубоких мыслей изложено самым хитроумным
образом на языке этих рисунков! Уместить на печатке, на простой оправе
кольца всю историю своего рода - не есть ли это достижение подлинно
волшебного искусства! И какими ещезнаками,стольжеточнымии
выразительными, пользовались когда-либо цивилизованные народы?
--------------
* К данному случаю (лат.).
- В том, что он говорит, есть и разумные основания и здравый смысл, -
сказал маркиз вполголоса, обращаясь к Микеле. - Ты, мой мальчик, слушаешь
его с презрением, которое кажется мне страшным. Ну что ж, говори все, что
думаешь, я рад буду узнать твое мнение, и понять, есть ли у тебя настоящие
причины с такой горечью, как мне кажется, насмехаться над знатью. Не
стесняйся нисколько, я выслушаю тебя так же спокойно и беспристрастно, как
слушают нас эти мертвецы, тусклыми глазами следящие за нами из своих
почернелых от времени рам.
XXXVI
СЕМЕЙНЫЕ ПОРТРЕТЫ
- Ну так вот, - заговорил Микеле, ободренный рассудительностью и
искренней добротой хозяина дома. - Я скажу все, что думаю, и пусть мэтр
Барбагалло позволит мне высказаться до конца, даже еслиэтобудет
затрагивать его убеждения. Будь изучение геральдики занятием полезным и
нравственным, мэтр Барбагалло, столь успешно выпестованный этой наукой,
считал бы всех людей равными перед богом и единственным различием на земле
было бы для него различие между людьми ограниченными и зловредными и людьми
просвещенными и добродетельными. Он прекрасно видел бы суетность всех этих
титулов и понимал бы сомнительную ценность родословных. Его представления
об истории человечества, как мы только что говорили, были бы шире, и он
судил бы эту великую историю столь же твердо, сколь беспристрастно. Вместе
этого в его взглядах есть - если не ошибаюсь - известная узость, с которой
я не могу согласиться. Он почитает дворянство особой породой, ибо оно
обладает привилегиями, и он презирает простонародье, ибо оно не имеет
истории и воспоминаний. Бьюсь об заклад, что, преклоняясь перед величием
других, он презирает самого себя, разве что он обнаружил в библиотечной
пыли некий документ, который дарует ему право считать себя в родстве
четырнадцатой степени с каким-нибудь блистательным родом.
- Такой честьюянемогупохвалиться,-сказалнесколько
раздосадованный мажордом. - Все же я с удовлетворением убедился, что
происхожу отнюдь не из черни: у меня есть по мужской линии предки среди
духовенства и торгового сословия.
- С чем я вас искренне поздравляю, - иронически отвечал Микеле. - А
мне-то и в голову не приходит расспрашивать отца, нет ли среди наших
предков каких-нибудь маляров, малевавших вывески, либо пономарейили
дворецких. Признаюсь даже, мне это совершенно безразлично. В этом отношении
у меня одна забота: своей славой быть обязанным самому себе и заработать
себе герб кистью и палитрой.
- В добрый час, - заметил маркиз. - Это благородное честолюбие. Тебе
хочется, чтобы от тебя пошел славный род мастеров искусства, и ты желаешь
приобрести себе благородное звание, а не потерять его, как многие нищие
синьоры, недостойные носить громкие имена. Но, может быть, тебе заранее
неприятно знать, что твои потомки будут гордиться твоим именем?
- Да, господин маркиз, мне было бы неприятно, если бы мои потомки
оказались невеждами и глупцами.
- Друг мой, - возразил маркиз с величайшим спокойствием, - я отлично
знаю, что во всех странах дворянство вырождается, и мне незачем говорить
тебе, что это тем непростительней для этого сословия, чем больше за ним
славы и величия. Но зачем нам из-за этого осуждать ту или иную замкнутую
часть общества и заниматься здесь проверкой - велики или малы достоинства
отдельных личностей, ее составляющих? В споре такого рода может быть
интересным и даже полезным для нас лишь рассмотрение этого института как он
есть. Скажи же мне, что ты думаешь, Микеле: осуждаешь ты или одобряешь
различия, установленные между людьми?
- Одобряю, - не раздумывая ответил Микеле, - потому что сам надеюсь
выдвинуться, но в этих различиях я отрицаю всякий принцип наследования.
- Всякий принцип наследования? - переспросил маркиз. - Поскольку он
применяется к богатству или власти - я согласен. Это французская идея, идея
смелая... Мне эта идея по душе!.. Но если речь идет о славе, не связанной
ни с какой корыстью, либо о чести, в прямом смысле... Ты позволишь, мой
мальчик, задать тебе несколько вопросов?
Предположим, Микеланджело Лаворатори, здесь присутствующий, родился
лет двести-триста тому назад. Предположим, он состязался с Рафаэлем или
Тицианом и оставил по себе имя, достойное стоять рядом с этими славными
именами. Предположим далее, что дворец, в котором мы сейчас находимся,
принадлежал ему и переходил по наследству его потомкам. Предположим,
наконец, что ты последний отпрыск этого рода и совсем не занимаешься
искусством живописи. Твои склонности толкали тебя к другой профессии, а
может быть, у тебя даже нет никакой профессии, ибо ты богат, великие
творения твоего знаменитого прадеда принесли ему состояние, а потомки
честно передали это состояние тебе. Ты здесь у себя дома, в той картинной
галерее, куда твои предки являлись один за другим, чтобы занять здесь свое
место. Более того - тебе известна история каждого из них. Она начертана в
рукописях, которые сохраняются и заботливо продолжаются в твоей семье. И
вот вхожу сюда я, найденыш, подобранный у приютской двери, - предположим и
такое. Мне неведомо имя моего отца и даже той несчастной, что дала мне
жизнь. С прошлым я не связан ровно ничем, и, рожденный только вчера, я с
изумлением рассматриваю эту череду предков, с которыми бок о бок ты живешь
уже почти триста лет. Остолбенев от удивления, я расспрашиваю тебя о них, и
мне даже хочется подразнить тебя, как это ты живешь подле покойников и их
радением. Побаиваюсь даже, как быэтиблистательныепоколенияне
поистрепались в долгом пути.
В ответ ты с гордостью указываешь на прародителя, прославленного
Микеланджело Лаворатори, который из ничего стал великим человеком и память
о котором сохранится в веках. Затем ты сообщаешь мне факт, которому я очень
дивлюсь: оказывается, сыновья и дочери этого Микеле, исполненные почтения к
памяти отца, тоже решили служить искусству. Один стал музыкантом, другой
гравером, третий живописцем. Если небо не даровало им таких же талантов,
как отцу, они по крайней мере сохранили в душе и передали своим детям
уважение и любовь к искусству. Те, в свою очередь, поступали так же, и все
эти портреты, девизы на гербах, эти биографии, с которыми тыменя
знакомишь, представляют наглядно историю многих поколенийхудожников,
ревностно поддерживающих свою наследственную профессию. Разумеется, между
этими соискателями славы лишь некоторые действительно достойны имени,
которое носят. Гений есть исключение, и ты мне называешь только двух-трех
замечательных художников, собственной деятельностью продолжившихславу
твоего рода. Но этих двух-трех достаточно, чтобы подновить вашу богатую
кровь и сохранить в душах промежуточных поколений некий пыл,некую
гордость, некую жажду величия, которые могут еще способствовать появлению
выдающихся людей.
Однако я, незаконный сын, человек без роду и племени в настоящем и
прошлом (так продолжаю я свою притчу), естественный хулитель всякой родовой
славы, я стараюсь сбить с тебя спесь. Я улыбаюсь с видом превосходства,
когда ты мне признаешься, что тот или иной предок, портрет которого
привлекает меня своим чистосердечным выражением, был человеком невеликих
талантов, ограниченным и неумным. Другой, который мне вовсе не нравится -
он одет небрежно, у него усы торчком, - оказывается негодяем, безумцем или
фанатиком. И, наконец, я намекаю, что сам ты - выродившийся художник, ибо
не унаследовал священного огня и, созерцая деятельную жизнь своих прадедов,
погрузился в сладкую дремоту ленивого far niente*.
--------------
* Ничегонеделания (итал.).
Тут ты мне возражаешь. Позволь мне вложить в твои уста кое-какие,
по-моему, достаточно разумные слова:
"Сам по себе я ничто. Но я был бы еще ничтожней, потеряй я связь с
достойным прошлым. Меня одолевает апатия, свойственная душам, лишенным
вдохновения. Но мой отец научил меня тому, что было в его крови и перешло в
мою - сознанию, что я принадлежу к хорошему роду и что, если я не способен
ничем оживить его блеск, то должен по крайней мере удерживаться от мыслей и
пристрастий, которые могли бы заставить его потускнеть. За неимением
таланта я питаю уважение к традициям рода, и, не будучи в состоянии
гордиться самим собой, я искуплю перед моими предкамивинусвоего
ничтожества тем, что в некотором роде поклоняюсь им. Моя вина была бы
стократ белее, если бы, кичась своим невежеством, я изорвал быих
изображения и оскорбил бы их память презрительной гримасой. Отказываться от
своего отца, ибо ты не способен сравняться с ним, может лишь дурак или
подлец. И, наоборот, человек поступает в некотором смысле благочестиво,
когда обращается к памяти отца, стремясь искусить свое неумение сравняться
с ним. И художники, у которых я бываю и которым не решаюсь показывать мои
произведения, по крайней мере слушают меня с любопытством, когда я говорю о
произведениях моих предков.
Вот что ответишь ты мне, Микеле, и неужели это не окажет на меня
действия? По-моему, будь я тем нищим, заброшенным юношей, которого я
описал, меня охватила бы великая печаль и я обвинял бы свою судьбу,
повинную в моем полном одиночестве и, так сказать, безответственности на
земле.
Но вот тебе другая притча, не такая трудная и более соответствующая
твоему воображению художника - прерви меня на первых же словах, если тебе
она уже известна... Случай этот приписывают многим персонажам типа Дон
Жуана, и так как старые истории только молодеют, переходя от поколения к
поколению, последнее время его приписывалиЧезаредеКастро-Реале,
Дестаторе, прославленному разбойнику, человеку необыкновенному и в добре и
в зле.
В Палермо рассказывают, что в ту пору, когда он искал забвения в
пьяных оргиях, сам не зная, скатиться ли ему на дно или поднять знамя
восстания, однажды под вечер ей отправился в свой старинный дворец, который
проиграл накануне. Теперь он хотел побывать там в последний раз, чтобы уже
никогда в него не возвращаться. Дворец был последнее, что у него оставалась
от его богатства, и единственное, может быть, о чем он сожалел. Потому что
там он провел свои юные годы; там были погребены его родители; наконец, там
под пылью давнего забвения хранились портреты его предков.
И вот теперь он пришел отдать приказ своему управителю уже завтра
утром принять в качестве нового владельца того синьора, который выиграл у
него дворец одним броском костей.
"Как?" - вскричал этот управитель, подобно мессиру Барбагалло питавший
уважений к семейным преданиям и портретам. - Вы могли сделать ставкой в
игре гробницу отца и даже портреты своих предков?"
"Все поставил и все проиграл, - беззаботно отвечал Кастро-Реале. -
Впрочем, некоторые вещи мне выкупить по силам, и мой партнер не станет
из-за них торговаться. Ну-ка, поглядим на эти семейные портреты! Я их уже
не помню. Я их видел, когда был еще несмышленышем. Если есть среди них
стоящие, я их отмечу, чтобы сразу договориться с новым владельцем. Бери
факел и иди за мной".
Взволнованный управитель дрожа последовал за своим господиномв
темную, пустую галерею. Кастро-Реале уверенно и высокомерно шел первым. Но
говорят, чтобы сохранить до конца твердость и беспечность, он, придя в свой
замок, пил без меры. Он сам толкнул заржавленную дверь и, заметив, что
старый дворецкий держит факел дрожащей рукой, взял его и поднял на уровень
лица первого портрета, оказавшегося у входа в галерею. То был гордый воин,
вооруженный с головы до пят, в широком круглом воротнике фландрского
кружева поверх железных лат. Да вот он, Микеле! Ведь картины, играющие
такую роль в моем рассказе, - все они перед твоими глазами: это те самые,
что присланы мне из Палермо, как последнему в роде.
Микеле посмотрел на старого воина и был поражен его мужественным
лицом, торчащими усами и суровым видом.
- Ну, ваша светлость, - сказал он, - этот не чересчур веселый и не
чересчур благосклонный господин, наверное, поставил нашего dissoluto* на
место?
--------------
* Гуляку (итал.).
- Да к тому же еще этот господин ожил, - продолжал маркиз, - и, вращая
разгневанными глазами в темных орбитах, произнес замогильным голосом: "Я
недоволен вами!" Кастро-Реале содрогнулся в изумлении и отступил, но, сочтя
себя жертвой игры собственного воображения, перешел к следующему портрету
и, почти обезумев, нагло посмотрел на него в упор. То была древняя и
почтенная аббатиса монастыря урсулинок в Палермо, одна из его прабабок,
умершая праведницей. Ты можешь увидеть ее здесь, Микеле, вот она, направо,
в покрывале, с золотым креслом, с лицом морщинистым и желтым,как
пергамент, с проницательным в властным взором. Не думаю, чтобы ее портрет
что-либо говорил тебе. Но когда Кастро-Реале поднял светильник к ее лицу,
она прищурилась, словно свет внезапно ослепил ее, и сказала скрипучим
голосом: "Я недовольна вами!"
На этот раз ужас охватил князя, и он повернулся к управителю, у
которого подкашивались ноги.
Однако Дестаторе решил не поддаваться этимпредостережениямиз
потустороннего мира и резко обратился к третьему портрету - это был тот
старый судья, которого ты видишь рядом с аббатисой. Не осмеливаясь долго
разглядывать его горностаевую мантию, которая сливалась с длинной седой
бородой, Кастро-Реале взялся за раму, решился все-таки тряхнуть ее и
спросил: "А вы?"
"Я тоже!" - ответил старик суровым голосом судьи, произносящего
смертный приговор.
Кастро-Реале уронил, говорят, свой факел и, не помня себя, спотыкаясь
на каждом шагу, бросился в глубь галереи, а бедный дворецкий, оцепенев от
страха, не смея ни следовать за ним, ни его покинуть, остался у двери,
через которую они вошли. Он слышал, как его господин неровным и поспешным
шагом бежал в темноте, натыкаясь по дороге на кресла и столы и бормоча
проклятия. И он слышал, как каждый портрет провожал его господина все теми
же грозными словами: "Я тоже! Я тоже! Я тоже!.." Голоса один за другим
стихали в темной глубине галереи, но каждый четко произнесроковой
приговор. И Кастро-Реале не убежать было от проклятия, от которого ни один
из предков его не избавил. Рассказывают, будто прошло много времени, пока
он добрался до выхода. Когда же он переступил порог и с силой захлопнул за
собой дверь, словно за ним гнались призраки, опять воцарилось молчанке. И
уж я не знаю, доводилось ли с тех пор портретам, висящим здесь, снова
обрести дар речи.
- Досказывайте, досказывайте, ваша светлость,-воскликнулфра
Анджело, с блиставшими глазами и полуоткрытым ртом слушавший эту историю;
ведь несмотря на свой ум и полученное образование, бывший разбойник с Этны
был монах и сицилиец и не мог до известной степени не дать веры рассказу. -
Расскажите же, как с этой минуты ни управитель дворца и никто из жителей
Палермо и всей округи никогда не видели князя Кастро-Реале. Там, по выходе
из галереи, находился подъемный мост, и люди слышали, что он шел по нему,
но когда потом во рву нашли его шляпу с перьями, плавающую по воде, решили,
что он утопился, хотя и напрасно искали его тело.
- На самом-то деле этот урок подействовал целебно, - сказал маркиз. -
Князь Кастро-Реале бежал в горы, собрал там партизан и вел борьбу десять
лет, добиваясь спасения или хотя бы отмщения для своей родины. Правда это
или неправда, только легенда эта довольно долго ходила в народе, и новый
владелец поместья верил в нее; он даже не захотел хранить у себя эти
страшные семейные портреты и тут же отослал их мне.
- Не знаю, справедлив ли этот рассказ, - сказал фра Анджело, - я
никогда не решался расспрашивать Дестаторе. Однако верно, что решение стать
партизаном пришло к нему в прадедовском доме в тот последний раз, когда он
посетил его. Правда и то, что он испытал там сильное потрясение и что он не
любил, когда с ним заговаривали об его предках. Верно, наконец, и то, что с
того часа рассудок его немного помутился и что часто я слыхал, как он
говаривал в черные дни:
"Ах, зачем не пустил я себе пулю в голову, когда последний раз
проходил по подъемному мосту своего замка!"
- Вот, наверное, и все,чтоестьправдивогововсейэтой
фантастической сказке, - сказал Микеле. - Но все равно! Хотя между теми
знаменитыми лицами и моими предками и нет никакой связи и хотя я не знаю за
собой ничего, в чем бы мне следовало упрекать себя перед ними, мне было бы
все-таки не по себе, коли мне пришлось бы провести ночь одному в этой
галерее.
- А я, - без всякого ложного стыда сказал Пьетранджело, - ни одному
слову этой истории не верю. И все же пообещай мне господин маркиз свое
состояние и свой дворец в придачу, я не согласился бы провести и одного
часа после захода солнца наедине с госпожой аббатисой, монсиньором главным
судьей и всеми прославленными воинами и монахами, которые здесь развешаны.
Здешние слуги не раз пробовали запереть меня тут для своей забавы, но я им
не давался, я бы скорей выпрыгнул в окошко.
- И какой же вывод насчет дворянства сделаем мы из всего этого? -
спросил Микеле, обращаясь к маркизу.
- Тот вывод, мой мальчик, - ответил маркиз Ла-Серра, - что привилегии
знати есть несправедливость, но что в легендах и в семейных преданиях много
мощи, поэзии и пользы. Во Франции, уступая доброму порыву, дворянство
предложило сжечь свои титулы и с пристойной учтивостью и хорошим вкусом
выполнило свой долг, принеся эту искупительную жертву. Но вслед за тем
стали взламывать склепы, вытаскивать из них трупы, даже оскорблять образ
Христа, как будто не священны пристанища мертвых и как будто сын Марии был
покровителем лишь вельмож, а не убогих и малых сих. Я прощаю революции ее
безумства, я понимаю их, быть может, лучше, чем те, кто говорил вам о них,
мой юный друг. Но я знаю также, что ее философия не была ни законченной, ни
глубокой философией и что в отношении идей дворянства, как и в отношении
всех идей, она умела разрушать, а не строить, умела вырывать с корнем, но
не сеять. Позвольте мне сказать еще два слова на эту тему, а потом мы
выйдем в сад есть мороженое, потому что боюсь, как бы все эти покойники не
нагнали на вас тоску и скуку.
XXXVII
БЬЯНКА
- Так-то, Микеле, - продолжал свою речь маркиз Ла-Серра, беря правой
рукой за руку Пьетранджело, а левой - фра Анджело, - все люди по
благородству равны между собой. И я прозакладывал бы свою голову, что род
Лаворатори стоит рода Кастро-Реале. Если о мертвых судить по живым, то
предки этих двоих наверняка были людьми добрыми, умными и мужественными,
тогда как Дестаторе - вместилище высоких добродетелей и жалких недостатков,
то князь, то разбойник, то кающийся благочестивец, то впавший в отчаяние
самоубийца - заставляет усомниться в благородстве вельмож, портреты которых
нас окружают. Если вы когда-нибудь разбогатеете, Микеле, вы сами нечаянно
положите начало семейной галерее, написав прекрасные лица вашего отца и
дяди, и никогда не станете продавать их портретов.
- И портрета своей сестры! - вскричал Пьетранджело. - Он ее тоже не
забудет нарисовать; ведь ее портрет когда-нибудь послужат доказательством,
что в нашем роду люди не были противны с виду.
- Тогда не находите ли вы, - подхватил маркиз, опять обращаясь к
Микеле, - что вам есть над чем призадуматься? Что вы можете пожалеть,
почему у вас нет портрета вашего отца и вашего дяди и почему вам неведома
его история?
- Вот это был человек! - воскликнул Пьетранджело. - Он служил в
солдатах, потом стал хорошим мастером, а я его помню хорошим отцом.
- А его брат был монахом, как я, - сказал фра Анджело. - Он был
набожен и мудр. Его пример сильно подействовал на меня, когда я колебался,
идти ли мне в монахи.
- Вот как действуют семейные воспоминания! - сказал маркиз. - А кем
были ваши дед и брат его, друзья мои?
- Что до брата моего деда, - отвечал Пьетранджело, - не знаю, кажется,
его вовсе не было. Но дед мой был крестьянин.
- Как же прожил он свою жизнь?
- Мне, наверное, рассказывали о нем в детстве, да я не припомню
ничего.
- А ваш прадед?
- Я и не слышал о нем.
- И я тоже, - вмешался фра Анджело. - Мне смутно помнится, что наш
прапрадед был моряк, и притом весьма отважный. Но как его звали - не помню.
Имя Лаворатори служит всего двум нашим поколениям. Это ведь прозвище, как и
большая часть фамилий в народе. Оно указывает на смену занятия в роду,
когда наш дед, бывший раньше земледельцем в горах, перебрался в город и
стал ремесленником. Нашего деда звали Монтанари, это тоже прозвище, а его
дед, верно, звался иначе. А уж дальше начинается полная тьма, и наша
родословная погружается в забвение, равное небытию.
- Так вот, - сказал маркиз Ла-Серра, - вы сейчас на примере своей
семьи пересказали всю историю народа. Два-три поколения ощущают родство
между собою, но те, что предшествовали, к те, что следуют позже, чужды им.
По-вашему, это справедливо и достойно, милый Микеле? Ведь такое полное
забвение прошлого, такое равнодушие к будущему, такое отсутствие связи
между промежуточными поколениями - это варварство, состояние дикости,
возмутительное презрение к человечеству!
- Вы правы, господин маркиз, и я вполне понимаю вас, - отвечал
Микеле. - История любой семьи повторяет историю человечества, и кому
известна история семьи, тот знает и историю человечества. Разумеется, кто
помнит своих предков и кто с детства, вникая в эти одна за другою
проходящие жизни, привык черпать в них примеры, которым он следует или
которым старается не следовать, такой человек живет в своей душе жизнью
более интенсивной и полной, чем тот, кто связан в прошлом лишьс
двумя-тремя смутными, неуловимыми тенями. Благородство по происхождению -
великое общественное преимущество. Если оно налагает великие обязательства,
оно в основном дает и более широкий взгляд на вещи и предоставляет великие
возможности. Ребенок, который научается различать добро и зло по книге,
написанной той же кровью, что струится и его жилах, и по чертам портретов,
сходных с его собственным образом, словно это зеркало, где он с радостью
встречает самого себя, - такой ребенок непременно станет великим человеком
либо по крайней мере, следуя вашим словам, он станет человеком, преданным
идее подлинного величия, то есть будет обладать качеством приобретенным
взамен качества врожденного. Теперь я понимаю, что есть истинного и благого
в принципе наследования, который связывает одни поколения с другими. Не
буду напоминать вам, что есть в нем вредного, - вы это знаете лучше меня.
- Что есть в нем вредного, - я скажу сам, - возразил маркиз. - Вредно
то, что мы имеем исключительное право на благородство, а остальной род
людской не причастен к нему, что признанные сословные различия основаны на
ложном принципе и герой-крестьянин не будет так прославлен и отмечен в
истории, как герой-патриций, что семейные добродетели ремесленника не будут
вписаны в книгу, навечно открытую для потомства, что имени и изображения
добродетельной и бедной матери семейства, которая была напрасно столь
красива и целомудренна, не сохранится на стене бедного жилища, что это
жилье бедных не становится верным убежищем даже для ее потомков; что не все
люди настолько богаты и свободны, чтобы в честь своего прошлого создавать
статуи, поэмы и картины, наконец, что история человеческого рода не
существует, что она сводится лишь к нескольким именам, спасенным от
забвения, которые называют прославленными именами, знать не желая того, что
в иные эпохи целые народы достигают величия под воздействием какого-нибудь
одного события или одной идеи.
Кто перечислит нам имена всех техэнтузиастовивеликодушных
храбрецов, что бросали свои заступ или пастуший посох и шли сражаться с
неверными? Не сомневаюсь, среди них у тебя есть предки, Пьетранджело, а ты
ничего о них не знаешь! А те вдохновенные монахи, что проповедовали закон
божий дикарским народам? И там есть твои родичи, фра Анджело, но ты о них
тоже ничего не знаешь. Ах, друзья мои, сколько перестало биться великих
сердец, какие великие деяния канули в вечность, не принеся пользы живущим
ныне! Какая печаль и безнадежность для народа в этой непроницаемой тьме
прошлого, и как мне мучительно думать, что вам, быть может - кровным
родичам этих мучеников и храбрецов, не найти ни малейших следов их на наших
тропах! А я, который вас не стою, я могу узнать у мэтра Барбагалло, какой
из моих дальних предков родился и умер в этом месяце пятьсот лет тому
назад! Подумайте! С одной стороны - пустое и зряшное поклонение праотцам, с
другой - ужасная, необъятная могила, без разбора поглощающая и священные и
нечистые кости простого народа! Забвение - кара, которая должна постигать
лишь дурных людей, но в наших горделивых семьях она не постигает никого;
среди вас же забвению предаются самые высокие достоинства и добродетели. Мы
как бы завладели историей в собственных интересах, а вы, остальные, вы
словно не имеете к ней отношения, хотя она скорее есть дело ваших рук, чем
наших!
- Да, - сказал Микеле, взволнованный горячей речью маркиза, - вы
заставили меня в первый раз уяснить себе понятие благородства. Я его
связывал лишь с немногими прославленными личностями, которых надо отделять
от их родичей и потомков. Теперь мне понятны возвышенные и гордые предания,
которые передаются от поколения к поколению, связывают их между собою и
ведут строгий счет и скромным добродетелям и блистательным деяниям. Это
справедливый счет, господин маркиз, и имей я честь и несчастье принадлежать
к благородному сословию (ибо это тяжкое бремя для того, кому понятна его
тяжесть), я хотел бы глядеть вашими глазами и думать как вы!
- Благодарю тебя за это, - отвечал маркиз Ла-Серра, беря его за руку и
выводя на террасу дворца.
Фра Анджело и Пьетранджело переглянулись - они были растроганы. Обоим
была понятна мысль маркиза, и они почувствовали, как их возвышает и
подкрепляет этот новый взгляд на коллективную и личную жизнь, который был
сейчас изложен перед ними. Что касается мэтра Барбагалло, он внимал
разговору с почтительным благоговением, но не понял ровно ничего и ушел
домой, недоумевая, какое же это благородство без дворцов, без грамот, без
гербов, и особенно без семейных портретов. И вывел заключение,что
благородное сословие не может обойтись без богатства, - удивительное
открытие, которое ему стоило немало труда.
В то время как в галерее Ла-Серра клюв большоговеликанаиз
позолоченного дерева, служивший стрелкой на огромных часах, твердо указывал
на четыре часа пополудни, Пиччинино казалось, что полдюжины часов с
репетицией у него сильно отстают, - так нетерпеливо ждал он появления Милы.
От английских часов он переходил к женевским, пренебрегая катанийскими,
лучшими, какие он мог достать за свои деньги (ведь Катания, как Женева,
славится часовщиками), и от часов, усыпанных алмазами, к другим, украшенным
рубинами. Он любил драгоценные вещи и из добычи своих людей отбирал лишь
самое изысканное. И он всегда точнее других мог сказать, который теперь
час, ибо он-то хорошо знал цену времени и умел строго распорядиться им,
чтобы вести сразу и жизнь, посвященную занятиям и раздумью, и жизнь
приключений, интригиразбоя,и,наконец,жизньнаслажденияи
сладострастия, которой мог, да и хотел, наслаждаться только втайне.
В нетерпении он бывал горяч до сумасбродства, и ему так же нравилось
держать других в ожидании или мучать их хитрыми проволочками, как не под
силу было дожидаться кого-либо самому. Впрочем, уступая необходимости, он
на этот раз первым явился на место свидания. Он не мог рассчитывать, что у
Милы достанет смелости поджидать его, а тем более войти к нему в сад, если
он не выйдет к ней навстречу. Он и выходил уже раз десять и с досадою
возвращался, не решаясь пересечь тенистую дорожку, шедшую вокруг сада, так
как не хотел в случае встречи с кем-либо дать заметить, что он охвачен
желанием или вообще что-то затеял. Вся наука, на которой держалось его
сложное существование, была в том, чтобы иметь всегдаспокойныйи
равнодушный вид перед людьми мирными и вид рассеянный и занятой перед
людьми деловыми.
И когда Мила появилась вверху, на зеленой тропинке, круто спускавшейся
к его саду, Пиччинино был уже по-настоящему сердит на нее: она запоздала на
целых четверть часа. Между тем - то ли благодаря его уму, то ли благодаря
личным чарам, - еще ни одной красавице из горных деревень никогда не
удавалось заставить его первым прийти на любовное свидание. Дикая душа
разбойника горела поэтому мрачной яростью. Он совсем забыл, что Мила ему
вовсе не любовница, с повелительном видом двинулся навстречу, взял Бьянку
под уздцы и, едва молодая девушка очутилась перед садовой калиткой, он
подхватил ее на руки и, почти с бешенством сжав ее прекрасный стан, опустил
на землю.
Но, раздвигая складки легкой двойноймантильи,Милаудивленно
взглянула на него и сказала:
- Разве нам уже грозит опасность, синьор? Или вы, быть может, думаете,
что я велела кому-нибудь сопровождать меня? О нет, смотрите, я явилась
одна, я вам доверяю, и у вас нет причин для недовольства мною.
Пиччинино посмотрел на Милу и овладел собой. Отправляясь к своему
защитнику, она простодушно приоделась и сейчас была в своем воскресном
наряде. Из-под алого бархатного корсажа виднелся другой - бледно-голубой,
отделанный изящной вышивкой и стянутый шнуром. Тонкая сетка из золотых
нитей сдерживала по местному обычаю ее прекрасные волосы, а для защиты лица
и наряда от знойных солнечных лучей на ней была mamtellina - большое легкое
покрывало, которое, когда оно умело накинуто и ловко носится, окутывает
голову и весь стан. На сильной кобылке разбойника вместо седла лежало
украшенное золочеными гвоздиками плоское бархатное сиденье, чтобы женщина
могла удобно сидеть боком; разгоряченное животное бурно дышало, как будто
гордясь своей прекрасной всадницей и тем, что может унести ее от любой
опасности. Судя по ее покрытым пеной бокам, маленькая Мила ничуть не
сдерживала кобылку в пути, храбро доверясь ее резвому нраву. А между тем
дорога была довольно опасна: приходилось взбираться на кручи, пересекать
ручьи, проезжать подчас по краю пропасти. Бьянка выбирала дорогу самую
короткую, карабкалась и прыгала, как коза. Заметив ее силу и резвость,
Мила, несмотря на всю свою робость, не могла не испытывать странного и
бурного наслаждения, которое женщины находят в опасности. Она гордилась,
чувствуя, как наряду с нравственной силой в ней просыпается и физическое
мужество. ПокаПиччининолюбовалсяблескомееглазищечками,
разрумяненными скачкой, она была занята лишь достоинствами своей белой
кобылки и, обернувшись, поцеловала ее в ноздри со словами:
- Тебе бы возить самого папу!
Разбойник не мог сдержать улыбки и позабыл о своей досаде.
- Мое милое дитя! - сказал он. - Я рад, что вам нравится моя добрая
Бьянка, я думаю, она теперь достойна есть из золотой кормушки, как лошадь
одного римского императора, но идемте же скорее, я не хотел бы, чтобы
видели, как вы входите сюда.
Мила покорно ускорила шаг и, пройдя через сад вслед за разбойником, не
позабывшим дважды повернуть ключ в калитке, вошла в дом, прохлада и чистота
которого обрадовали ее.
- Вы здесь и живете, синьор? - спросила она Пиччинино.
- Нет, - отвечал он. - Это дом Кармело Томабене, как я и говорил вам.
Но он мой помощник и друг, и у меня здесь есть комната, куда я подчас
прихожу, когда мне нужно отдохнуть и побыть одному.
Он провел ее по дому, устроенному и обставленному по-деревенски
просто, однако везде были видны порядок, основательность и опрятность,
какие редко встретишь в жилье разбогатевшего крестьянина. Вглубине
сквозного коридора, пересекавшего верхний этаж, он открыл дверь, за которой
была вторая, обитая железными полосами, и ввел Милу в ту низкую башню,
приспособленную, так сказать, им для своего жилья, где он тайно устроил
себе чудесный уголок.
Ни у какой принцессы не было такого богатого, такого раздушенного и
такого разукрашенного всякими редкостями будуара. И притом ни один рабочий
не приложил сюда руки. Пиччинино сам завесил стены восточными шелками,
затканными золотом и серебром. На диване, крытом желтым атласом, лежала
большая шкура королевского тигра с мордой, которая сначала даже испугала
молодую девушку. Но Мила вскоре освоилась, потрогала пальчиком бархатный
пунцовый язык и эмалевые глаза и села на черные полосы тигровой шкуры.
Потом она обвела взглядом сверкающее оружие, турецкие сабли, украшенные
драгоценными камнями, курительные трубки с золотыми чашечками, курильницы
для благовоний, китайские вазы, сотни других вещей - изящных, роскошных,
диковинных, ласкавших ее взор и воображение, словно в описаниях очарованных
замков, которыми полна была ее память.
"Это еще удивительней, еще прекрасней, чем то, что я видела во дворце
Пальмароза, - говорила она себе, - и, наверное, этот князь еще богаче и
знатней. Он, наверное, наследник королевского трона в Сицилии и втайне
готовит свержение неаполитанского правительства".
Что подумала бы бедная девочка, узнай она, откуда взялась у разбойника
эта роскошь?
Пока она с детским, простодушным восторгом разглядывала все эти вещи,
Пиччинино закрыл дверь на засов, опустил китайскую циновку на окне и теперь
с чрезвычайным удивлением смотрел на Милу. Он приготовился по необходимости
плести ей самые невероятные россказни, пускаться в самую наглую ложь, чтобы
она решилась последовать за ним в его логово, и от легкости успеха ему уже
становилось не по себе. Мила была, конечно, самым прекрасным созданием из
тех, что встречались ему до сих пор, но отвага или глупость порождали ее
спокойствие? Могла ли такая привлекательная девушка не понимать, какое
волнение должна вызывать ее прелесть? Могла ли стольюнаядевушка
отважиться на такое свидание, не испытывая хотя бы минутного страха или
растерянности?
Пиччинино, заметив на ее руке очень красивое кольцо и следуя за ее
взглядом, подумал, что угадывает ход ее мыслей, и сказал с улыбкой:
- Вам нравятся драгоценности, милая, и, как все молодые девушки, вы
охотно предпочтете такую вещицу всему на свете. Моя мать оставила мне
несколько ценных безделушек, они там - в лазуритовой шкатулке рядом с вами.
Хотите посмотреть на них?
- Охотно, если вы не сочтете это нескромностью, - ответила Мила.
Кармело взял шкатулку, положил ее на руки девушке, затем встав коленом
на край тигровой шкуры рядом с нею, поднял крышку, и ее взору открылись
ожерелья, кольца, цепочки, броши, насыпанные в шкатулкускаким-то
великолепным презрением ко всем этим драгоценным вещам, из которых одни
были прекрасными образчиками старинной резной работы, другие - подлинными
сокровищами по красоте камней или величине брильянтов.
- Синьор, - сказала молодая девушка,слюбопытствомперебирая
пальчиками эти богатства, в то время как Пиччинино не сводил с нее
упорного, сухого, пылающего взора, - синьор, вы небрежно обходитесь с
драгоценностями вашей матушки. Моя мать оставила мне всего несколько лент
да ножницы с серебряными ручками, - я их храню, как святыню, и все это у
меня тщательно убрано в шкафу и закрыто на ключ. Если у нас станет времени
до прихода проклятого аббата, я бы вам навела порядок в шкатулке.
- Не трудитесь, - сказал Пиччинино, - да и времени у нас мало. Но вы
все же успеете выбрать себе в этой шкатулке все, что вам захочется взять.
- Мне? - засмеявшись, сказала Мила и снова поставила шкатулку на
мозаичный столик. - Что мне с ними делать? Ведь мне, бедной прядильщице,
зазорно носить княжеские драгоценности, да и вам не годится отдавать
материнские вещицы никому, кроме той женщины, котораястанетвашей
невестой. Да к тому же мне эти побрякушки могут принести только лишние
хлопоты. Приятно смотреть на драгоценности, приятно даже потрогать их -
так, говорят, курочки любят переворачивать лапкой то, что блестит на земле,
но еще приятней видеть их на шее и на руках у кого-нибудь другого, а не на
своих собственных. Для меня это так стеснительно, что владей я ими, я бы их
никогда не носила.
- А счастье владеть ими вы, значит, ни во что не ставите? - спросил
разбойник, ошеломленный результатом затеянного испытания.
- По мне, владеть тем, с чем не знаешь, что делать, очень хлопотно, -
ответила она, - и мне непонятно, зачем обременять свою жизнь такими
глупостями, - разве что иногда приходится взять чужую вещь на хранение.
- Однако вот красивое колечко! - сказал Пиччинино, целуя ее пальцы.
- О сударь, - сказала молодая девушка, сердито убирая руку, - а
достойны ли вы целовать это кольцо?.. Простите, что я так говорю с вами,
но, видите ли, оно не мое, и мне надо сегодня вечером вернуть его княжне
Агате, которая поручила мне взять его у ювелира.
- Бьюсь об заклад, - сказал Пиччинино, все-таки подозрительно и
недоверчиво поглядывая на Милу, - что княжна Агата засыпает вас подарками!
Поэтому вы и презираете мои.
- Я никого и нечего не презираю, - отвечала Мила. - Иной раз княжна
уронит булавку или шелковую ниточку, я их подбираю и берегу как святыню. Но
если б она стала засыпать меня богатыми подарками, я бы попросила ее
приберечь их для тех, кому они нужнее. Впрочем, надо сказать правду: она
подарила мне красивый медальон, и я вложила в него волосы брата. Но он у
меня спрятан, я не люблю наряжаться иначе, чем мне следует по моему
положению.
- Скажите, Мила, - помолчав, спросил Пиччинино, - вы, значит, уже
перестали бояться?
- Перестала, синьор, - уверенно ответила она. - Когда я заметила вас
на дороге у этого дома, у меня пропал всякий страх. До того, признаюсь, я
сильно боялась, не разбирала, какой дорогой еду, и за каждым кустом мне
мерещилось лицо мерзкого аббата. Когда я поняла, как далеко меня завезла
славная Бьянка, когда я завидела наконец эту башню и деревья сада, я
вздумала: "Боже мой, а вдруг моему покровителю не удастся сюда прийти, а
вдруг этот подлый аббат - ведь он на все способен - устроил, чтобы его
забрали campieri, либо его убили по дороге, - что тогда станется со мной?"
И я боялась не только за себя самое, но и за вас, потому что считаю вас
нашим ангелом-хранителем, и потому, что ваша жизнь ценнее моей, как мне
кажется.
Пиччинино, с момента приезда Милы державшийся вполне хладнокровно и
как бы сердившийся на нее, теперь почувствовал себя немножко взволнованным
и сел рядом с нею на тигровую шкуру.
XXXVIII
ЗАПАДНЯ
- Значит, дитя мое, вы все-таки хорошо относитесь ко мне? - спросил
он, устремляя на нее свой взгляд, опасная власть которого была известна ему
самому.
- Хорошо? Конечно, клянусь моей душой! - ответила молодая девушка. -
Да и как еще мне к вам относиться после всех ваших забот о нашей семье?
- И вы думаете, что ваши родные испытывают ко мне те же чувства, что и
вы?
- Но разве может быть иначе? Впрочем, говоря по правде, никто не
говорил мне о вас, и я не знаю о вас ровно ничего. В семье со мной
обходятся как с болтливой девчонкой, но вы-то понимаете меня лучше, ведь вы
видите сами, я не любопытствую зря и даже не спрашиваю, кто вы такой.
- И вам не хочется узнать, кто я? Или вы говорите так, чтобы
выспросить меня?
- Нет, сударь, я не посмела бы задавать вам вопросы, и лучше мне не
знать ничего, о чем, по мнению родных, следует помалкивать. Я горжусь тем,
что вместе с вами делаю все ради их благополучия, не пытаясь сбросить
повязку, которой они завязывают мне глаза.
- Это хорошо с вашей стороны, Мила, - сказал Пиччинино, которого
начинало задевать полное спокойствие молодой девушки, - пожалуй, даже
слишком хорошо.
- Почему? Как же это может быть слишком хорошо?
- Потому что вы по легкомыслию подвергаете себя большой опасности.
- Какой такой опасности, синьор? Разве вы не обещали перед господом
богом защищать меня от всякой опасности?
- Со стороны этого мерзкого монаха - я жизнью отвечаю за вас. Но разве
вы не подозреваете, что вам может грозить что-нибудь еще?
- Да, пожалуй, - сказала Мила, чуть-чуть подумав. - Тогда, у родника,
вы назвали страшное для меня имя: вы говорили, будто вы связаны с
Пиччинино. Но потом вы сказали еще раз: "Приходи, не бойся", и я пришла.
Признаться, я все-таки боялась, пока ехала одна по дороге. Когда я выйду
отсюда, мне, должно быть, снова станет страшно. Но пока я с вами, я не
боюсь ничего. Я чувствую себя очень храброй, и мне кажется, если на нас
нападут, мы будем обороняться вместе.
- Даже если нападет Пиччинино?
- Ну, тут уж не знаю... Но, боже мой, неужели он придет?
- Если и придет, то лишь для того, чтобы наказать монаха и защитить
вас. Почему вы так боитесь его?
- Да, собственно говоря, я и сама не знаю. Однако у нас, когда девушка
отправляется одна за город, ей говорят посмеиваясь: "Берегись Пиччинино!"
- Вы, значит, думаете, что он убивает молодых девушек?
- Да, синьор, ведь рассказывают, будто оттуда, куда он их уводит,
никто не возвращается, а если какая и вернется, так уж лучше бы оставалась
там.
- И вы ненавидите его?
- Нет, зачем его ненавидеть: ведь, говорят, он сильно досаждает
неаполитанцам, и если бы другие собрались с духом и пришли ему на помощь,
он очень помог бы своей стране. Но я его боюсь, а это дело другое.
- И вам рассказывали, что он изрядный урод?
- Конечно, ведь у него длинная борода, и он похож, я думаю, на того
ненавистного монаха. Но что же монах-то не идет? Когда он явится, мне можно
будет уйти, не правда ли, синьор?
- Вы так торопитесь уйти, Мила? Значит, вам здесь очень неприятно?
- Ах, вовсе нет, но к ночи страшно пускаться в путь.
- Я сам провожу вас.
- Вы очень добры, синьор, это было бы самое лучшее - лишь бы нас никто
не увидел. Ну, а с аббатом вы собираетесь расправиться очень жестоко?
- Ничего подобного. Полагаю, вам совсем неохота слушать его крики?
- Царь небесный! Я не хочу ни присутствовать при насилии, ни быть
повинной в нем. Но если сюда придет Пиччинино, боюсь, может пролиться
кровь. Вы улыбаетесь, синьор? - спросила девушка, побледнев. - Ох, теперь
мне становится страшно! Отпустите меня сразу же, кактолькоаббат
переступит порог.
- Клянусь вам, Мила, я не сделаю аббату ничего худого. Как только я
захвачу его, явится Пиччинино и уведет его прочь.
- И все это делается по приказу княжны Агаты?
- Вам следовало бы это знать.
- Тогда я спокойна. Она не захочет смерти даже самого последнего
негодяя.
- Вы очень милосердны, Мила. Я думал, вы тверже и отважней. Выходит, у
вас не хватило бы храбрости убить этого человека, если б он решил
надругаться над вами?
- Простите, синьор, - сказала Мила, вынимая из-за корсажа кинжал,
который княжна дала накануне Маньяни и который Мила ухитрилась незаметно
унести. - Наверное, мне не под силу спокойно смотреть, как убивают
человека. Однако если бы меня захотели оскорбить, я думаю, гнев мог бы
довести меня до худого.
- Я вижу, Мила, вы вооружены на славу. Значит, вы мне не доверяете?
- Я вам доверяю, как господу богу, сударь, да только бог-то вездесущ,
а вам какая-нибудь нечаянная напасть могла помешать прийти сюда.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000