сочетала с любовью к своему мужу. Читателю не грех напомнить,что
мадемуазель де Сен-Жене, дочь слабовольного отца и сестра неприспособленной
к жизни женщины, своим мужеством была обязана своей матери, родом из
Севенн, и тем первым жизненным урокам, что преподала ей Жюстина. Она это
особенно ясно ощутила, когда вместе со старыми супругами села за стол:
суровость их взглядов и резкость выражений не пугали и не удивляли ее; ей
даже казалось, что молоко этой доброй горянки вошло в ее плоть и кровь,
поэтому здесь она чувствовала себя так, словно очутилась среди братьев по
духу.
- Друзья мои, - сказала Каролина, когда Жюстина принесла ей на десерт
сливки, а Пейрак запивал суп кружкой теплого вина, за которой последовала
кружка черного кофе, - я обещала вам рассказать свою историю. Извольте, вот
она в двух словах: один из сыновей моей госпожи задумал жениться на мне.
- Еще бы! - сказала Жюстина. - Так оно и должно быть.
- Ты права, потому что я и этот молодой господин очень похожи друг на
друга как нравом, так и убеждениями. Все должны были предвидеть этот
оборот, и я первая.
- И мать тоже, - вставил Пейрак.
- А между тем, никто об этом не подумал, и сын очень удивил и даже
прогневил мать, когда сказал, что любит меня.
- А вы что же? - спросила Жюстина.
- Я? Мне он даже не обмолвился об этом, а я, зная, что недостаточно
богата и знатна для него, никогда не позволила бы ему и помыслить о нашем
браке.
- Вот и хорошо! - заметил Пейрак.
- И правильно! - добавила Жюстина.
- Словом, я поняла, что дольше оставаться в их доме нельзя, и сразу же
после размолвки с маркизой уехала, даже не попрощавшись с ее сыном. Если бы
я поселилась у сестры, он наверняка нашел бы меня. Маркиза, правда, хотела,
чтобы я еще ненадолго осталась и, объяснившись с ее сыном, прямо сказала
бы, что не люблю его.
- Так, вероятно, и надо было сделать! - сказал Пейрак.
Суровая логика этого крестьянина поразила Каролину. "Да, он прав, -
подумала девушка. - Надо было в своей решимости идти до конца".
И, поскольку Каролина молчала, ее кормилица, почуяв сердцем, в чем
дело, резко осадила Пейрака:
- Погоди ты. Ишь как сразу все рассудил! Почем ты знаешь, что она не
любит его, бедная наша доченька!
- А, тогда другое дело, - протянул Пейрак, и его умные, добрые глаза
смотрели теперь участливо и печально.
Каролину до глубины души растрогала прямодушная и нежная дружба этих
людей, которые невольно разбередили ее старую рану. И то, что она не сумела
доверить сестре, Каролина не смогла утаить от этих мудрых стариков, которые
читали ее сердце, как книгу.
- Хорошо, друзья мои, вы правы, - согласилась она, взяв их за руки. -
Я, вероятно, не смогу солгать вам, так как против своей воли... люблю его!
Едва Каролина произнесла эти слова, как ее охватил ужас, и она
огляделась вокруг, точно Урбен был в этой комнате и слышал ее, а потом
разразилась слезами.
- Будьте твердой, дочь моя, а бог вам поможет! - сказал Пейрак,
подымаясь с места.
- И мы тебе тоже поможем, - сказала Жюстина, обнимая ее. - Мы тебя
спрячем, будем любить и молиться за тебя.
Она проводила Каролину в ее комнатку, раздела и уложила в постель,
по-матерински позаботившись о том, чтобы ей было тепло и чтобы солнце не
мешало спать. Потом она спустилась вниз и сообщила соседкам, что к ней
приехала в гости ее знакомая, Шарлетта из Бриуда. Жюстина ответила на все
расспросы и даже сказала о том, какая у нее красивая и белокожая знакомая,
чтобы те при виде ее не очень удивлялись. Жюстина не преминула сообщить им,
что наречие бриудцев вовсе не похоже на местный говор и что Шарлетта даже
не сможет с ними на досуге потолковать.
- Вот бедненькая! - сочувственно говорили кумушки, - небось соскучится
у нас!
Неделю спустя, известив сестру о своем благополучном прибытии в
Лантриак, Каролина расписала ей в подробностях свою жизнь на новом месте.
Читатель не должен забывать, что, скрывая от Камиллы свое подлинное горе,
Каролина старалась успокоить сестру, а заодно убедить самое себя, что
обрела спокойствие, которое на самом деле давно утратила.
"...Ты не можешь себе представить, как эти Пейраки возятся со мной.
Жюстина все такая же хозяйка, которую ты хорошо знала прежде, - недаром
отец наш ни за что не хотел расставаться с ней. Поэтому достаточно будет
сказать, что муж Жюстины достоин своей супруги: он, пожалуй, умнее ее, хотя
схватывает все гораздо медленнее, но то, что им понятно, как бы запечатлено
на прекрасной, чистой глыбе мрамора. Я даже не скучаю с ними, честное
слово. Большую часть времени я могла бы проводить в одиночестве, так как
каморка моя на отшибе, и в ней можно помечтать на досуге, и никто тебе не
помешает. Но уединяться у меня нет никакой потребности: мне хорошо с этими
почтенными людьми, которые меня горячо любят.
У них весьма живой ум, как впрочем, у большинства здешних жителей. Они
интересуются общественными делами, и порой я даже удивляюсь, что в этих
горах живут крестьяне, у которых столько познаний, совершенно бесполезных в
их занятиях и чуждых образу жизни.
Но те местные обитатели, что живут в маленьких хижинах среди скал -
крестьяне, пастухи, землепашцы, - напротив, ведут тупую, безрадостную
жизнь, какую трудно себе представить. На днях я спросила у одной женщины,
как называется река, которая в ста шагах от ее дома срывается со скалы,
образуя величественный водопад.
- Это вода, - ответила женщина.
- Но у этой воды есть название?
- Пойду спрошу у мужа. Сама-то я не знаю - мы, женщины, всегда зовем
эти реки водою.
Ее муж сумел мне сказать название горного потока и водопада, ко когда
я спросила, как называются горы на горизонте, он ответил, что понятия не
имеет, так как никогда там не был.
- Но вы, должно быть, слышали, что это Севенны.
- Может, и слышал. Есть там Мезенк и Жербье де Жон - только распознать
их не умею.
Я показала ему эти горы. Ведь узнать их очень легко: Мезенк - самая
высокая вершина, а Жербье де Жон - красивый конус. Говорят, в кратере его
растут в изобилии осока и камыш*. Чудак даже не взглянул в их сторону. Ему
было совершенно безразлично. Он сводил меня кпещерам"первобытных
дикарей": они напоминают галльские или кельтские гроты, выдолбленные в
скале так умело, как роют животные пустынь свои логова, - если не знать
тропинки, которая ведет б эти пещеры, по этой скале можно ходить целый
день, смотреть во все глаза и ничего не увидеть. Ах, дорогая моя, я теперь
тоже вроде "первобытного дикаря", который, боясь нападения неприятеля,
прятался в каменном вертепе.
--------------
* Название Gerbier de Jonc и означает "Камышовая скирда".
Что там не говори, а жители Ла Роша, по-моему, прямые потомки тех
бедных кельтов, что хоронились в этих скалах и как бы заживо замуровывали
себя в них. Эти пещеры нам показывала местная женщина, и когда я увидела ее
голые ноги и тупой, ничего не выражающий взгляд, то невольно задалась
вопросом: неужели действительно прошло три-четыре тысячи лет с тех пор, как
ее давние предки селились на этих камнях.
Как видишь, я много гуляю, и ты напрасно боялась, что из осторожности
я буду постоянно сидеть взаперти. Наоборот, читать здесь мне нечего, потому
трачу все время на прогулки, и жители Лантриака скорее удивились бы моему
таинственному затворничеству, нежели моей непоседливости. Да и встречи с
местными обитателями меня не пугают - ты видела, в каком платье я уехала, и
оно вряд ли привлечет чужое внимание. Кроме того, я хожу в черной фетровой
шапочке с большими полями, которая закрывает мне лицо. При надобности могу
надеть широкий темный капюшон: он у меня с собой, а когдапогода
капризничает, я закрываю им голову на прогулке. На велезианку я не похожа,
но где бы я ни появилась, никто не смотрит в мою сторону.
Впрочем, для этих прогулок есть хороший предлог. Жюстина занимается
мелочной торговлей и дает мне коробку с нитками и иголками, которые я
распродаю, а Пейрак - он же ветеринар - лечит заболевших животных. Поэтому
я вправе войти в любой дом и наблюдать здешние нравы и обычаи. У меня почти
ничего не покупают: местные крестьянки целыми днями плетут кружева - им
даже некогда чинить белье своим мужьям и детям, как, впрочем, и свое
собственное. Здесь ходят в лохмотьях и, кажется, гордятся этим. Жители так
неистово набожны, что питают отвращение ко всякому благополучию, в том
числе и к чистоте, считая ее греховным излишеством. Они прижимисты и в то
же время не лишены кокетства, и если бы Жюстина давала мне продавать
украшения, от покупательниц не было бы отбою - ведь их гораздо больше
привлекают безделушки, нежели башмаки и белье.
Все они плетут чудесные черные и белые кружева, точно такие, как,
помнишь, плела у нас дома Жюстина. Приезжие дивятся изумительным работам,
которые созданырукамибедныхкружевниц,ивозмущаютсямизерным
вознаграждением, которое те получают. Если б этим кружевницам разрешили
продавать свои изделия каждому встречному, они с радостью отдали бы за
двадцать су то, что в Париже стоит двадцать франков. Но это им строго
запрещено. Скупщик сам назначает цену и забирает у них все кружева оптом,
ибо снабжает их шелком, нитками и образцами. И сколько ни предлагай бедной
труженице хорошую плату и материал, она лишь вздыхает, смотрит на деньги и,
качая головой, твердит, что если иметь дело с частными лицами, которые
заказывают довольно редко, она рискует потерять постоянную работу у своего
хозяина. Местные женщины очень набожны, а возможно, делают вид. Одни
искренно клянутся приснодевой и святыми угодниками ничего не продавать в
частные руки, и покупатели принуждены считаться с их обещанием. Другие,
притворяющиеся ревностными богомолками, живут поднеусыпнымнадзором
духовенства - его тут великое множество в самых безлюдных местах. Здешние
монастыри многих занимают работой, причем на условиях, гораздо более
выгодных для кружевниц, чем предлагают скупщики кружев. Поэтому на папертях
иной раз сидят кружком целые крестьянские общины, и кружевницы, ловко
перебирая своими коклюшками, бормочут молитвы или тянут латинские псалмы,
что, однако, не мешает им с любопытством глазеть на прохожих, пересыпая
пересуды словами ora pro nobis*, с которыми обращаются к монашенкам
различных орденов, следящим за их работой.
--------------
* Молись за нас (лат.).
Как правило, местные женщины добры и гостеприимны. Особенно мне
нравятся их дети, и когда они болеют, я с радостью помогаю их лечить. Здесь
царит либо полное равнодушие к медицине, либо страшное невежество по этой
части. Крестьянки любят своих детей страстно, но без особой нежности. То и
дело ловишь себя на мысли, что дети рождаются на свет для страданий.
На ремесло Пейрака тут большой спрос - благодаря ему я оказываюсь в
самых неприступных горных уголках и вижу красивейшие в мире пейзажи, а
порою и сама страна кажется мне сном... Впрочем, и жизнь моя тоже странный
сон, не правда ли, сестричка?
Передвигаемся мы самым первобытным способом. У Пейрака есть маленькая
повозка, которую он величает коляской: у нее полотняный верх, укрывающий
нас от дождя. В этот рыдван Пейрак запрягает бесстрашного ослика или
спокойную, выносливую лошадку. Одним словом, пока старший сын Жюстины,
вернувшийся с военной службы из полка, где он подковывал артиллерийских
лошадей, работает за отца в кузне, мы с Пейраком в любую погоду кочуем по
горам и долам. Жюстина твердит, что эти разъезды мне весьма полезны и что я
должна остаться тут навсегда. Она уверяет, что подыщет для меня занятие,
которое даст мне хлеб насущный, и больше я не стану жить в услужении у
знатных дам.
Увы, пока я чувствовала, что меня любят, и любила сама, мое положение
не казалось мне унизительным. Ты думаешь, я не огорчаюсь от того, что моя
бедная старая госпожа больше не благословляет меня по утрам, думаешь, не
тревожусь, не опасаюсь за нее? Ведь сердце подсказывает мне, что маркиза не
может без меня жить. Дай бог, чтобы она поскорее забыла свою компаньонку да
нашла на ее место новую особу, которая не станет смущать ее покой! Только
сумеет ли она заботиться о ее душе так, как заботилась я? Сможет ли
потакать причудам маркизы, веселить ее в часы досуга, разговаривать с ней о
сыновьях, о которых она так любит потолковать? Приехав к Жюстине, я полной
грудью вдыхала свежий воздух, любовалась этой суровой природой, о которой
давно мечтала, и говорила себе: вот ты и свободна! Иди куда хочешь, молчи,
если угодно, больше не надо по десять раз на дню писать одно и то же письмо
десяти разным корреспондентам, не надо жить в теплице, дыша едким запахом
цветов и растений, которые взращены на удобрениях или наполовину сгнили под
парниковыми рамами. Пей этотвоздух,напоенныйароматомцветущего
боярышника и тимьяна... Да, я твердила себе эти слова, но не испытывала
радости. Перед глазами стояла бедная одинокая госпожа - она была грустна и
плакала, вероятно, оттого, что по ее вине я пролила столько слез.
Но она так хотела, видимо, так и должно было быть! Я не вправе
осуждать ее за этот порыв несправедливости и досады. Ведь мать заботилась о
своем сыне, а такой сын достоин любой материнской жертвы. Вероятно, она
считает меня жестокой и неблагодарной за то, что я пренебрегла ее планом, и
я часто спрашиваю себя: может быть, стоило исполнить ее волю, но тотчас
утешаюсь тем, что цели бы я не достигла. Маркиз де В*** не из тех, от кого
можно отделаться презрительным словцом или равнодушной фразой. Впрочем,
разве я посмела бы так разговаривать с человеком, который, не открывая
своих чувств,окружилменятакимуважениемитакойделикатной
привязанностью. Сейчас даже я не могу найти тех нежных слов, чтобы выразить
ему, сколь священны для меня его счастье и покой госпожи. Нет, мой язык
слишком безыскусен. А может быть, маркиз не понял бы моих чувств и,
обманувшись той подлинной дружбой, которую я к нему питаю, вообразил, что я
жертвую собой из чувства долга, а возможно, моя твердость обидела бы его,
ибо он принял бы ее за показную добродетель, к помощи которой он никогда не
вынуждал меня прибегнуть!.. Нет, нет! Этого не могло и не должно было быть!
Если я правильно поняла, маркиза хотела, чтобы я сказала ему, будто
связана с другим человеком и люблю его. Господи, пусть онатеперь
выдумывает все, что ей угодно. Пускай бесславит мою жизнь и честь, если ей
нужно! Я расчистила ей поле для действий.
Камилла, ты обязательно встретишься с маркизом, наверняка уже видела
его после того первого визита, когда тебе было так трудно играть навязанную
роль. Ты пишешь, он был как потерянный, и ты очень жалела его... Теперь,
думаю, он уже успокоился - у него столько душевных сил! Должен же он
понять, что я не могу его видеть! Однако будь с ним осторожна - он человек
проницательный. Скажи, что у меня холодное сердце... Нет, не надо, он не
поверит. Лучше скажи, что гордость моя непреклонна. Да, я горда и хорошо
это знаю! А будь я иною, разве была бы достойна его привязанности!
А может быть, его близкие хотели, чтобы я повела себя так, что
потеряла бы уважение маркиза? Нет, госпожа этого не хотела: она слишком
честна и целомудренна. Но герцог! Теперь я вижу в новом свете многое, чего
раньше не понимала. Герцог - замечательный человек. Брата он обожает, и
думаю, что жена его, этот сущий ангел, очистит от скверны его жизнь и
помыслы. Но в Севале, когда он молил меня спасти брата любой ценой...
Теперь, когда я об этом вспоминаю, от стыда у меня горит лицо!
Ах, только бы дали мне исчезнуть из их жизни и все забыть! Целый год я
чувствовала себя счастливой, благопорядочной и спокойной! Но один день,
один час испортили все! Одно слово госпожи де Вильмер отравило мои
воспоминания. Я хотела их сохранить чистыми, а теперь боюсь бередить свою
память. Как ты была права, сестричка, когда говорила, что моя целомудренная
душа никому не нужна и что я Дон Кихот в юбке. Эти события послужат мне
добрым уроком, и отныне я буду остерегаться не только любви, но и дружбы.
Иногда приходит на ум такая мысль: не порвать ли всякую связь с этим миром,
полным опасностей и разочарований, и не терпеть ли свою нищету с еще
большим смирением, чем делала досель? Я вполне могла бы устроить свою жизнь
в этом диком крае. Жюстина думала, что я буду учительствовать в местной
школе, но ее надежды напрасны: здесь над всеми тиранствует духовенство, и
монашенки не позволят мне учить детей даже в Лантриаке; но я без особого
труда нашла бы в городке частные уроки или считала бы на счетах в торговом
доме.
Но прежде всего я должна твердо знать, что меня забыли, и когда мое
имя истлеет в памяти семейства де Вильмер, нужно будет позаботиться о наших
детях, которые не выходят у меня из головы. Ты только не тревожься,
дорогая! Я найду способ одолеть все невзгоды - ведь тебе хорошо известно,
что я не падаю духом и сохраняю мужество. Два месяца ты проживешь вполне
безбедно, а мне здесь ничего не потребуется. Не огорчайся, дорогая. Будем
вместе уповать на господа бога, а ты уповай на свою сестру, которая так
тебя любит".
XXII
Каролина недаромбоялась,чтогосподиндеВильмерпримется
расспрашивать ее сестру. Он уже дважды наведывался в Этамп, но ограничился
лишь наблюдением за поведением Камиллы и разгадкой ее недомолвок. Теперь он
знал наверняка, что госпоже Эдбер известно, где скрывается ее сестра, и что
исчезновение беглянки ее ни капли не тревожит. Камилла же держала про запас
и не показывала маркизу письмо, в котором Каролина сообщала о том, что
нашла себе место за пределами Франции. В изменившихся чертах маркиза
госпожа Эдбер увидела столько страдания и скорби, что у нее не поднималась
рука нанести последний удар своему покровителю и опекуну ее детей. Кроме
того, Камилла не сочувствовала сестринской щепетильности и не понимала всей
гордости Каролины. Она не смела осуждать ее, но не видела большого
преступления, если Каролина пренебрегла бы недовольством госпожи де Вильмер
и против ее воли сделалась бы супругой маркиза. Камилла рассуждала так:
"Поскольку маркиз серьезно решил жениться, а мать так его любит, что не
смеет открыто воспротивиться ему, поскольку маркиз - взрослый человек и
хозяин своего состояния, я непонимаю,почемуКаролинебылоне
воспользоваться своим влиянием на старую госпожу и, пустив в ход ум,
красноречие и неоспоримые личные достоинства, исподволь не убедить маркизу
смириться с этим браком... Увы, бедняжка Каролина при всем ее мужестве и
преданности чересчур щепетильна, она погубит себя, чтобы помочь нам жить, а
между тем, при известной ловкости и терпении, она моглабынайти
собственное счастье, а заодно осчастливить всех нас".
Как видит читатель, то была другая, вполне здравая теория, которую он
может сравнить со взглядами Пейрака и Жюстины. Читатель волен выбирать ту
теорию, которая ему покажется совершенной, но рассказчик признается, что
позиция Каролины ему больше по душе.
Робкие намеки на это положение, которые делала госпожа Эдбер, дошли до
сознания маркиза, и он понял, что Камилла полностью в курсе дела. Маркиз
стал разговаривать с ней откровеннее, и Камилла, приободрившись, довольно
неискусно спросила маркиза, готов ли он просить руки Каролины, если воля
госпожи де Вильмер останется непреклонной. И если бы маркиз дал ей слово,
Камилла, наверняка, выдала бы тайну своей сестры.
- Если бы я был уверен, - твердо ответил господин де Вильмер, - что
мадемуазель де Сен-Жене любит меня и что ее счастье зависит от одной моей
решимости, я сумел бы сломить упорство моей матушки. Но вы лишаете меня
всякой надежды! Дайте мне ее и тогда увидите...
- Я? - воскликнула удивленная Камилла. Госпожа Эдбер была уверена, что
разгадала секрет Каролины, но сестра так самолюбиво хранила его, не
допуская никаких расспросов, что Камилла не смела оскорбить достоинство
Каролины.
- Я знаю обо всем не больше, чем вы, - продолжала она. - У Каролины
такая сильная душа, что в нее не всегда можно проникнуть.
- У нее и вправду такая сильная душа, что она никогда не согласилась
бы носить мое имя без горячего благословения моей матушки, - сказал
маркиз. - Это я знаю. Больше ничего не говорите - я буду действовать один.
У меня к вам одна-единственная просьба: позвольте мне заботитьсяо
благополучии вас и ваших детей, пока дела окончательно не прояснятся. И
еще... простите мою навязчивость, но я очень боюсь, как бы мадемуазель де
Сен-Жене не осталась без средств и не попала в такую нужду, при одной мысли
о которой я холодею. Облегчите мне это горе... Позвольте оставить вам
небольшую сумму, которую вы мне вернете, если она не понадобится, а в
случае необходимости пошлете деньги Каролине как бы от себя.
- Но это совершенно невозможно, - ответила Камилла. - Она обо всем
догадается и никогда мне этого не простит.
- Я вижу, вы очень боитесь ее.
- Боюсь, потому что бесконечно уважаю.
- Значит, совсем как я! - воскликнул маркиз, прощаясь с госпожой
Эдбер. - Я боюсь Каролину так, что даже не смею ее разыскивать, а между
тем, я должен найти ее или умереть!
А немного погодя между маркизом и госпожой де Вильмер состоялось
довольно бурное объяснение. Хотя Урбен видел, как грустна его матушка и как
она страдает, сожалея о Каролине во сто раз больше, чем смела в том
признаться, хотя Урбен выжидал удобный момент для разговора, объяснение
произошло по вине неизбежных обстоятельств против его воли и вопреки
желанию маркизы. Положение создалось такое напряженное, что этот разговор
был неминуем. Госпожа де Вильмер призналась Урбену, что у нее внезапно
возникло предубеждение против нрава мадемуазель де Сен-Жене и что когда
пришло время сдержать слово, данное сыну, она дала почувствовать Каролине,
что сама горько страдает от этого. Расспросы маркиза становились все
горячее, диалог все накалялся, и доведенная до отчаяния госпожа де Вильмер
невольно выразила свое осуждение Каролине. Несчастная допустила ошибку,
которую могла простить ей маркиза, ее друг и покровительница, но из-за этой
оплошности нельзя было даже думать о браке Каролины с маркизом.
Услышав такую клевету, маркиз преисполнился решимости.
- Это бесчестная ложь! - воскликнул он, весь дрожа от гнева. - И вы
могли ей поверить? Значит, клеветник действовал искусно и дерзко! Матушка,
вы должны сказать мне все, так как я не намерен поддаваться этому обману.
- Нет, сын мой, больше я не скажу вам ничего, - твердо ответила
госпожа де Вильмер, - и каждое слово, которое вы произнесете, я сочту за
отсутствие сыновней привязанности и уважения ко мне.
Маркиза была непроницаема. Она поклялась Леони не выдавать ее и
вдобавок больше всего на свете боялась посеять раздор между сыновьями.
Герцог так часто говорил ей при Урбене, что никогда не добивался и не
получил ни одного нежного взгляда Каролины! Маркиза была уверена, что эту
ложь Урбен никогда не простит брату. Ей было известно, что маркиз избрал
герцога своим конфидентом и что тот, тронутый его горем, заставлял свою
жену разыскивать Каролину по всем парижским монастырям. "Герцог упорно
молчит, - думала маркиза, - и даже не отговаривает жену с братом от этих
нелепых поисков, а между тем он должен был бы во всем признаться маркизу и
вылечить его от любви. Теперь все зашло слишком далеко, подобные признания
рискованны, и, если я открою правду, я могу поссорить братьев, которые так
любят друг друга".
А Каролина меж тем писала своей сестре:
"Ты в ужасе оттого, что я живу в стране, где меня всюду подстерегает
опасность, и спрашиваешь: неужели этот край так прекрасен, что стоит
постоянно рисковать жизнью. Во-первых, когда со мной Пейрак, мне ничего не
угрожает. Конечно, дороги здесь ужасны, но достаточно широки для местных
повозок. Пейрак, впрочем, очень осторожен. Когда он чувствует, что не может
измерить глазом нужное расстояние, для пущей безопасности он прибегает к
такому способу: он вручает мне вожжи, слезает на землю, берет свой бич, на
ручке которого есть зарубка, обозначающая точную ширину нашей повозки, и,
пройдя немного вперед, измеряет ручкой расстояние между скалой и пропастью,
а иногда расстояние между двумя пропастями, лежащими по обеим сторонам.
Если дорога шире на один сантиметр, чем нам необходимо, он, сияя от
радости, возвращается назад, и мы едем во весь опор. Когда же дорога на
один сантиметр уже, Пейрак велит мне спешиться и проводит повозку, держа
лошадь под уздцы. Уверяю тебя, что ко всему этому легко привыкаешь и даже
не беспокоишься. Здешние лошади смелы и послушны. Они не хуже людей чуют
грозящую опасность, и несчастные случаи тут такая же редкость, как на
равнине.
В прежних своих письмах я немного преувеличила рискованность таких
поездок, но сделала это из небольшого страха,откотороговполне
избавилась, и теперь даже нахожу его беспричинным.
Что касается красоты Веле, я никогда не сумею тебе ее описать. Я даже
не предполагала, что в самом сердце Франции есть такие удивительные места.
Веле гораздо красивее Оверни, которую я видела по дороге, а у городка Пюи,
вероятно, единственное в своем роде расположение: он построен на застывшей
магме, которая, словно вырвавшись из его центра, образовала некоторые
городские строения. Это поистине чертоги великанов, а те здания, что
воздвигнуты людьми на вулканических склонах, или даже на вершинах пирамид
из окаменевшей лавы, как бы вдохновлены величием и своеобразием местности.
Собор выстроен в чудесном романском стиле; он того же цвета, что
скала, и лишь белая и синяя мозаика весело разнообразят его фронтон. Собор
расположен так, что издали кажется исполинским сооружением, поскольку
добраться до него можно лишь по ступенькам, вырубленным в скале на
головокружительнойвысоте.Внутренность храмины потрясает своей
торжественной полутьмой и изысканной мощью. Оказавшись под этими грозными,
зловещими куполами, рядом с черными голыми колоннами, я впервые поняла и
ощутила весь ужас средневековья. Когда я вошла в храм, бушевала страшная
буря. Молнии адским огнем вспыхивали на дивных витражах, так что по полу и
по стенам бежали разноцветные блики, сверкающие как драгоценные каменья.
Раскаты грома, казалось, исходили прямо из алтаря, словно неистовый гнев
обуял самого Иегову... Но меня это не пугало. Ведь истинный бог, которого
мы любим, полон милосердия к своей слабой пастве. Я молилась господу,
уповая на его милостыню, и после молитвыпочувствовала,каксилы
прибавились во мне. Что же до этих прекрасных храмов, вполне понятно, что
сегодня они выражают слово "таинство", и с него возбраняется снимать
покровы... Если бы здесь был господин де Вильмер, он сказал бы мне...
Но теперь уже не до лекций по истории и философии религии. Мысли
господина де Вильмера больше мне не служат книгой, которая помогала
постигать прошлое и учила предугадывать будущее.
Как видишь, благодаря любезностимилогоПейрака,которыймне
показывает красоты Веле, а также благодаря широкому капюшону, закрывающему
лицо, я могу смело гулять в городке и в его предместьях. Городок очень
живописен: это настоящий средневековый город, в котором полно церквей и
монастырей.Соборокруженмножествомдревнихстроений,гдепод
таинственными аркадами и в уступах скалы, которая их поддерживает, видны
монашеские кельи, сады, лестницы, и тихо снуют безгласные тени, закутанные
в покрывала или сутану. Там царит странная тишина, там разлито смутное
дыхание прошлого, бросающее в дрожь и холод. Это не дыханье бога, источника
душевной свободы и милосердия, - здесь веет тем, что во имя господа бога
сурово разрывает узы братства и человечности. Насколько мне помнится, наша
благочестивая жизнь в монастыре была радостной и улыбчивой; здесь же она
мрачна и внушает трепет.
Из этого собора целый час спускаешься вниз, пока доберешься до
предместья Эгиль, где возвышается другой памятник, творение природы и
истории одновременно. Это самый странный памятник в мире: вулканическая
"сахарная голова" вышиной в триста футов. Подыматься туда надо по витой
лестнице до крошечной, но прелестной византийской часовенки. Говорят, она
выстроена из развалин бывшего храма Дианы и стоит на его месте.
Об этой часовенке ходит замечательная легенда. Некая молодая девушка,
христианка, спасаясь от преследований басурмана, бросилась с вершины вниз,
но не разбилась, а тотчас поднялась на ноги. Это чудо наделало много шуму,
и девушку признали святой. Сердце ее преисполнилось гордыней, и она дала
обет снова кинуться в бездну, дабы все воочиюубедились,чтоей
покровительствуют ангелы. Но на сей раз небо презрело ее, и она разбилась,
как ничтожный идол...
Гордыня! Да, гордых людей господь предоставляет самим себе... А без
божьей поддержки что они могут?! Только не говори, что мною движет
гордыня... Это неправда. Я никому ничего не хочу доказать и только прошу,
чтобы меня забыли и не страдали из-за меня.
Неподалеку от Пюи есть деревенька, без которой окрестный пейзаж во
многом проиграл бы. Над ней высится одна из тех одиноких и прекрасных скал,
которые тут встречаются повсеместно. Эта скала зовется Эспали; на ней тоже
сохранились развалины феодального замка и кельтских гротов. В одном из них
живут бедные старые супруги. Живут в ужасающей нищете - прямо в скале, и
отверстие в ней заменяет им печную трубу и окно. Зимними ночами они
затыкают дверь соломой, а летом - юбкой старой женщины. Жалкое ложе без
простынь и матрацев, две скамеечки, маленькая железная лампа, прялка,
два-три глиняных горшка - вот и вся их утварь.
В двух шагах от этой скалы находится просторный дом отцов-иезуитов,
который называется "Рай". У подошвы скалы бежит ручей, который вместе с
песком несет драгоценные камешки. Старушка продала мне за двадцать су
пригоршню гранатов, сапфиров и гиацинтов, которые я берегу для Лили.
Камешки очень маленькие и не имеют большой цены, но в скалах этих, должно
быть, скрыты драгоценные залежи. Может, отцы-иезуиты и найдут их, - я же не
рассчитываю сделать это открытие и поэтому должна приискать себе работу.
Вот уже несколько дней Пейрак только и говорит об одном плане, который
возник у него как раз у подножия Эспали.
А произошло вот что: как-то раз, гуляя там, я увидела маленького
мальчика, игравшего на коленях красивой, здоровой и веселой крестьянки, и
сразу полюбила его. Этот ребенок так сильно влечет меня к себе, что я
готова сравнить его с Шарло, хотя они и не похожи. Но он, как и Шарло,
отличается той застенчивой мягкостью и кошачьей грацией, которые пленили
мое сердце. Когда я показала мальчика Пейраку, заметив, что его содержат в
большой чистоте и что его мать не плетет кружев, а всецело отдает себя
ребенку, точно понимает, какое это сокровище, Пейрак ответил:
- Вы угадали. Этот мальчуган я вправду для Рокбертихи сокровище.
Спросите у нее, чей он, и Рокбертиха скажет, что это сын ее сестры, живущей
в Клермоне. Только это враки. Малыша ей отдал на воспитание один господин,
которого никто не знает, но он хорошо платит ей, чтобы мальчика кормили и
растили как маленького принца. Поэтому, как видите, Рокбертиха хорошо одета
и не работает. Правда, она и раньше не знала нужды: муж ее служит сторожем
в замке Полиньяк - видите его большую башню и развалины вон на той скале,
которая еще шире и выше, чем Эспали. Там Рокбертиха и живет, а встретили вы
ее тут потому, что у нее теперь много свободного времени и она гуляет где
хочет. Родная мать этого мальчугана, видно, померла, так как никто о ней не
слышал ни слова, но отец навещает ребенка, дает деньги и просит Рокбертиху
ни в чем не отказывать его сыну.
Как видишь, дорогая, тут целый роман. Это, вероятно, и привязало меня
к малышу - ведь я же, как ты говоришь, особа весьма романтическая. Но в
этом малыше и вправду есть что-то замечательное. Он не отличается крепким
сложением - говорят, когда его привезли сюда, в нем чуть душа теплилась.
Теперь он посвежел, а горы так полезны его здоровью, что отец его,
приезжавший в прошлом году, раздумал увозить мальчика отсюда и решил
подождать еще год, чтобы он окреп окончательно. У малыша лицо задумчивого
ангела, выражение глаз не по возрасту серьезно, а в движениях неизъяснимая
грация.
Пейрак, видя, что я пленилась мальчиком, почесал затылок и сказал:
- Если вам так по сердцу ребятишки, бросили бы вы читать вслух старым
дамам, от которых одна морока, да подыскали бы себе мальчугана вроде этого!
Воспитывать его можно вместе с детками Камиллы, жили бы вы со своей семьей,
ни под кого не подлаживаясь.
- Ты забываешь, дорогой Пейрак, что мне, вероятно, еще долго нельзя
показываться у сестры!
- Хорошо, тогда Камилла могла бы сюда приехать, пожила бы с нами, или
вы годок-другой погостили бы у нас. Жюстина помогла быобихаживать
мальчика, а вам только пришлось бы воспитывать его да учить уму-разуму...
Постойте, раз этот мальчонка вам нравится и вы прямо голову потеряли, мне
пришло на ум вот что: отец приедет за ним на днях, я могу с ним о вас
поговорить.
- Ты с ним знаком?
- Как-то раз я возил его в горы. Он показался мне человеком славным,
только больно уж он молод, чтоб самому растить трехлетнего ребенка. Ему все
равно придется отдать его в женские руки, но у Рокбертихи он тоже дольше не
может держать малыша, так как они не сумеют научить его тому, что должен
знать этот маленький господин. Вам такое дело вполне с руки, и отцу его
никогда не найти лучшей матери для своего ребенка. Стоит понадеяться (что
на языке Пейрака означает: "стоит подождать"). Я буду следить за замком
Полиньяк, и как только отец малыша объявится, я сумею поговорить с ним как
надо.
Пускай добрые Пейрак с Жюстиной тешатся этой надеждой, я же не питаю
никаких иллюзий. Ведь этот таинственный господин навернякасталбы
расспрашивать обо мне, я же, не будучи уверена, что он хотя бы отдаленно не
знает тех людей, от которых я скрываюсь, не хочу давать ему в руки никаких
сведений о себе. Только как мне разведать, что он никого не знает? Тем не
менее замысел Пейрака сам по себе очень недурен. Воспитывать несколько лет
ребенка вместе с твоими детьми мне гораздо больше по душе, нежели снова
пойти в услужение к чужим людям. Госпожа д'Арглад, знающая все светские
тайны, без труда нашла бы мне такого пансионера, но мне не хочется
обращаться к ней с этой просьбой. Она невольно может мне опять принести
несчастье".
XXIII
Через несколько дней Каролина снова писала сестре:
"Полиньяк, 15 мая.
Вот уже пятьднейяживусредивеличественнейшихразвалин
средневековой крепости, на вершине громадной скалы из черной лавы, о
которой я упоминала, когда описывала тебе Пюи и Эспали. Ты еще, пожалуй,
решишь, что положение мое переменилось, а мечта исполнилась.Ничего
подобного. Я действительно живу подле маленького Дидье, но ухаживать за ним
я вызвалась сама, и все мои заботы о нем совершенно бескорыстны, так как
отец его или покровитель до сих пор не приехал. А произошло вот что.
Мне снова захотелось посмотреть на малыша, а заодно инемного
познакомиться с тем, как он живет; к тому же у меня было давнее желание
увидеть вблизи замок Полиньяков, который издали кажется городом великанов,
построенным на зловещей скале. Здесь это самая мощнаясредневековая
цитадель, гнездовье того племени стервятников, чьиразбойныеналеты
приводили в ужас Веле, Форес и Овернь. По всей провинции древние хозяева
Полиньяка оставили о себе мрачные воспоминания и предания, достойные сказок
о людоедах и Синей Бороде. Эти феодальные тираны обирали прохожих, грабили
церкви, убивали монахов, похищали женщин, жгли деревни, и так из поколения
в поколение на протяжении нескольких веков. Об этом маркиз де Вильмер
написал одну из самых замечательных глав в своей книге и сделал вывод, что
потомки Полиньяков, неповинные, конечно, в злодеяниях предков, как бы
искупили своей плачевной участью их варварские победы.
Цитадель Полиньяков неприступна. Скала круто обрывается совсех
сторон. Деревня лепится у подошвы того холма, на котором расположена эта
глыба застывшей магмы. От Лантриака это довольнодалеко,аиз-за
непроходимых оврагов расстояние значительно увеличивается. Тем не менее,
пустившись в дорогу на рассвете, мы к полудню добрались до места, и наша
лошадка подвезла нас к потайной дверце подземного входа. Пейрак оставил
меня, а сам пошел осматривать животных: ведь он слывет за опытного
ветеринара, и где бы он ни появился, всюду нужна его помощь.
Десятилетняя девочка открыла мне дверь, но когда я спросила, можно ли
видеть жену Рокберта, крошка, заливаясь слезами, ответила, что ее мать
умирает.
Я побежала в перестроенную часть замка, где живет семья Рокберта, и
увидела, что женщина лежит в горячке и бредит. Малыш Дидье играл в комнате
с другим ребенком бедной Рокбертихи; тот очень веселился, не понимая, что
делается с его матерью, хотя и был старше Дидье, а этот мальчик, то смеясь,
то плача, смотрел на кровать больной с таким удивлением и тревогой, на
какую только способен трехлетний мальчуган. Увидев меня, он подошел, но
вместо того чтобы, немного поломавшись, поцеловать меня, как то было в
первый раз, уцепился за мое платье и потянул за подол своими ручонками,
крича "мама" таким жалобным голоском, что все в моей груди оборвалось.
Он наверняка предупреждал меня о состоянии приемной матери. Я подошла
к кровати. Рокбертиха никого не узнавала и не могла говорить. Через
несколько минут вернулся ее муж и страшно перепугался, так как за последние
часы жене стало хуже. Я велела ему послать за доктором и сиделкой; он
тотчас все сделал, а я, боясь, не заболела ли Рокбертиха тифом, увела детей
из комнаты.
Доктор, приехав через два часа, похвалил меня, сказав, что болезнь
Рокбертихи покамест определить затруднительно и что детей следует перевести
в другой дом. Мы с Пейраком занялись этим сами, так как бедный Рокберт
совсем потерял голову и только и делал, что теплил свечи в деревенской
церквушке да бормотал по-латыни молитвы, которые казались ему целительнее
любых лечебных предписаний.
Когда Рокберт немного успокоился, было уже четыре часа дня, и нам с
Пейраком нужно было уезжать. Ночи теперь безлунные, и к тому же надвигалась
гроза. Тогда бедняга Рокберт принялся сетовать, говоря, что он пропал, если
кто-нибудь не позаботится о детях, а главное, о дитятке (так он называл
Дидье), об этой курице, которая несла золотые яички в его хозяйстве. Ведь
за ним нужен особенный уход; он не такой крепыш, как местные дети, к тому
же непоседа, всюду лазает, а эти развалины замка - настоящий лабиринт
пропастей, где нинаминутунельзятерятьизвидумаленького
путешественника. А его даже некому поручить: из-за денег, которые малыш
приносит в дом, развелось полно завистников и врагов, просто беда. Словом,
тогда Пейрак и шепни мне: "Послушайте, кажется, ваше доброе сердце и мой
замысел в полном согласии друг с другом. Оставайтесь-ка здесь, разместиться
тут есть где, а завтра я приеду и погляжу, что да как, и коли вы тут будете
не нужны, я увезу вас".
Признаться, я только и ждала от Пейрака этих слов, точно долг и
внутренняя потребность повелевали мне остаться при этом мальчике.
Пейрак приехал на следующий день, но так как я видела, что жена
Рокберта еще не скоро встанет с постели, то решила повременить с отъездом,
наказав Пейраку приехать за мной в конце недели.
В просторной зале, прежде, по-моему, служившей помещением для стражи,
а ныне, для большего удобства, разделенной фермерами на множество комнат, я
жила припеваючи.
Деревенские постели очень чистые, а хозяйство я веду сама. Целый день
у меня на руках трое детей. Девочка под моим присмотром стряпает, я слежу,
чтобы за ее матерью был хороший уход, сама мою и одеваю Дидье. Как и
остальные дети, он ходит в голубой кофточке,ноодетсбольшей
тщательностью с тех пор, как этим занялась я; душа моя так сильно
привязывается к этому ребенку, и мне даже страшно подумать, что настанет
час нашей разлуки! Ты знаешь, как я люблю детей, к Дидье же я чувствую
особенную нежность. Шарло безумно ревновал бы меня к нему. Видишь ли, этот
мальчик наверняка сын достойных родителей. Он знатного и благородного
происхождения - лицо его отличается слегка матовой белизной, чуть тронутой
румянцем, как это бывает у белых садовых роз, глаза карие, пленяющие
разрезом и выражением, и целая копна черных вьющихся волос, тонких как
шелк. Ручонки его точно изваяны скульптором, и Дидье их никогда не пачкает.
Он не возится в земле, ни до чего не дотрагивается, и вся жизнь его
проходит в созерцании мира. Я уверена, что размышляет он не по возрасту
здраво, только не может свои мысли выразить, хотя для своих лет очень бегло
говорит по-французски и на здешнем наречии. Он усвоил местное произношение,
но в его устах оно звучит мягко, с легкой картавостью. Он горазд на
трогательные выдумки, только бы делать то, что хочет, а хочет он быть на
воле, лазать по этим развалинам или бегать по холмистым склонам: там он
усаживается, разглядывает цветочки и особливо - разных букашек, но не
притрагивается к ним, а следит за каждым их движением с таким видом, точно
интересуется всеми чудесными проявлениями жизни; его же сверстники только и
думают, как бы раздавить и уничтожить все, что попадает под руку.
Я попыталась преподать ему начатки чтения, так как уверена (возможно,
отец Дидье думает иначе), что чем раньше начинают ребенка учить грамоте,
тем легче развивается его внимание, которое так трудно воспитать, когда он
окрепнет телесно и духовно. Я уже убедилась в уме и любознательности Дидье,
они просто удивительны, а с нашей методой, которая так чудесно помогала
растить нам твоих детей, я уверена, что выучила бы Дидье читать за один
месяц.
И потом, этот ребенок - весь душа. Наша взаимная симпатия растет
действительно не по дням, а по часам, и я не знаю, что с нами будет, когда
придет пора расстаться.
Хотя я скучаю по Жюстине и Пейраку, мне здесь очень нравится. Воздух
такой чистый, что белые камни, мешаясьсобломкамивулканического
песчаника, так и сверкают, словно только что появились из каменоломни. И
потом, внутри этого гигантского замка полно самых разных диковин.
Надобно тебе сказать, что Полиньяки хвастливо утверждают, будто род их
идет от самого Аполлона или от его жрецов по прямой линии и что, согласно
преданию, здесь был храм этого бога, развалины которого существуют по сей
день. Думаю, что стоит на них взглянуть, как сразу этому веришь. Весь
вопрос в том, привезены ли обетные таблички и изваяния для украшения замка,
как это делалось в эпоху Возрождения, или замок воздвигнут на останках
храмины. Рокберт говорил мне, что здешние ученые спорят об этом уже
пятьдесят лет, - я же склоняюсь на сторону тех, кто думает, что верхняя
закраина колодца как бы служила устами бога, изрекавшего свои оракулы.
Отверстие этого гигантского колодца, с которым неизвестно каким образом
сообщаетсямаленькийколодец,былозаваленоисполинской головой
классического стиля, и, по рассказам, из ее щербатого рта некогда звучал
голос подземных пифий. Вероятно, так оно и было. Другие, правда, полагают,
что эта голова просто украшала фонтан, но они тоже не уверены в этом. Ради
развлечения я срисовала это каменное лицо и вкладываю рисунок в письмо, а
заодно набросала и портрет маленького Дидье во весь рост, заснувшего,
раскинув руки, на лбу у бога. Дидье тут мало похож на себя, но по этому
наброску ты сможешь судить о той странной и прелестной картине, от которой
уже четверть часа я не отвожу глаз.
Здесь я совсем не читаю - под рукой нет восьми - десяти разрозненных
томов, которые есть у Пейрака, нет даже его толстой, старой протестантской
Библии. Я штопаю одежду моему мальчику, с которым мы неразлучны, мечтаю,
грущу, не сетуя и не удивляясь своему новому положению, - мне тут хорошо, и
это главное.
Приехал милый Пейрак и привез твое письмо. Ах, сестрица, мужайся, не
то я совсем паду духом. Ты пишешь, что маркиз был бледен, плохо себя
чувствует, что тебе жаль его и ты чуть не проговорилась. Камилла, если тебе
не под силу видеть страдания такого сильного духом человека, как маркиз,
если ты не понимаешь, что только своим мужеством я могу ему помочь, я уеду,
уеду на край света, и ты никогда не узнаешь, где я... Помни, что в ту
минуту, когда на песке моего островка появится след чужеземца, я навсегда
скроюсь, и тогда..."
Каролина не успела дописать фразу: Пейрак, только что вручивший ей
письмо от госпожи Эдбер, воротился со словами:
- Вот и господин приехал.
- Что, что? - воскликнула Каролина, в странном волнении подымаясь с
места. - Какой господин?
- Отец этого таинственного мальчугана, господин Бернье.
- Значит, тебе известно его имя? Здесь никто не знал его или нарочно
утаивал.
- Нет, я сам-то не выспрашивал, но этот господин бросил свой чемодан
на лавку у дверей Рокбертихи, и я невольно прочитал его имя.
- Бернье? Я его впервые слышу. Как ты думаешь, могу я взглянуть на
этого господина?
- Вам надо повидаться с ним. Нужно потолковать о мальчонке... Самое
время.
Пришел Рокберт и в один миг разрушил план Пейрака: господин Бернье
велел привести сына, но, по своему обыкновению, удалился в отведенную ему
комнату и не желает видеть посторонних людей.
- Все равно я скажу ему, как вы ухаживали за моей женой и малышом, -
прибавил Рокберт. - Наверняка он даст мне для вас хорошие денежки. Впрочем,
я и сам вас не обижу, будьте спокойны!
Он взял Дидье на руки и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
- Ну что ж, едем, - сказала Каролина, чуть не плача при мысли, что ей,
вероятно, больше никогда не увидеть Дидье.
- Погодите, - возразил Пейрак. - Давайте немногозадержимсяи
посмотрим, как поступит этот господин, когда узнает, что вы целых пять дней
нянчили его сына.
- Неужели ты не понимаешь, друг мой, что Рокберт не посмеет сказать
ему об этом? Разве он может признаться господину Бернье, что во время
болезни жены доверил ребенка посторонней особе? К тому же он с радостью
продержал бы мальчика еще год. Так как же он даст нам сказать отцу, что его
ребенок получит у нас не только лучший уход, но и воспитание, которое
подобает его возрасту? Конечно, нет. И сама Рокбертиха, несмотря на мои
заботы о ней, скажет, что никто меня не знает и что вообще я, может быть,
авантюристка. Одним словом, рассчитывая на благодарность и доверие, мы,
чего доброго, еще окажемся интриганами, которые домогаются нескольких су.
- Но когда мы от них откажемся, господин Бернье поймет, кто мы такие!
Меня тут каждая собака знает, и каждому известно, что Самюэль Пейрак
никогда не тянул руку за подачкой.
- Этот господин ничего об этом не знает. Поедем скорей домой, дорогой
друг! Мне неприятно тут дольше оставаться.
- Как вам угодно, - сказал Пейрак, - лошадь я не распрягал, а отдохнет
она в Пюи. Ну, все равно! Эх, послушались бы вы меня, барышня, посидели бы
мы тут часика два, а там, глядишь, мальчонка стал бы искать вас да
требовать - он ведь в вас души не чает, - мы бы к встретились во дворе. А
там господин Бернье, глядишь, и заметит вас и, ручаюсь головой, сразу
скажет: "Эта барышня не похожа на других. Надо с ней поговорить". А когда
он заговорит...
Пейрак по пятам ходил за Каролиной, которая, твердо решив уехать, уже
собрала вещи и направилась к парадной двери замка. Но, проходя мимо скамьи,
где еще лежали чемодан и дорожный плащ незнакомца, она прочитала имя, уже
известное ей от Пейрака, изумленно всплеснула руками и в странном волнении
бросилась прочь.
- Что с вами? - спросил ее простодушный Пейрак, берясь за вожжи.
- Так, глупости, - ответила Каролина, когда они уже выехали за
ограду. - Мне вдруг показалось, что я знаю почерк того человека, который
написал имя Бернье на чемодане.
- Ба, да написано-то печатными буквами!
- Ты прав, а я, верно, сошла с ума! Все равно - едем, едем, мой
дорогой Пейрак!
Всю дорогу Каролину не оставлялитягостныераздумья.Странное
волнение, которое охватило ее при виде этого нарочно измененного почерка,
она приписала беспокойству, внушенному ей письмом Камиллы. Но теперь ее
мучило другое. Господин де Вильмер никогда не говорил ей о том, что видел
собственными глазами замок Полиньяков, однако в своей книге описал его
превосходно и точно. На его примере маркиз показывал, как были могучи в
средние века эти феодальные логова, и Каролина знала, что маркиз часто
путешествует по провинции, дабы проникнуться духом разных исторических
мест. Она тщательно перетряхивала свою память, стараясь вспомнить, не
говорил ли ей маркиз о посещении замка Полиньяков. "Нет, - убеждала она
самое себя. - Если б он мне об этом рассказывал, я наверняка обратила бы
внимание на название Лантриак и Пюи, о которых мне писала Жюстина". Тогда
Каролина принялась вспоминать, не говорила ли она в связи с замком о
Лантриаке и Жюстине, но такого разговора не было наверняка, и Каролина
успокоилась.
Но теперь уже другие мысли стали донимать ее. Откуда взялась эта
любовь к чужому мальчику? Отчего в его глазах, повадках, улыбке она нашла
что-то особенное? И разве мальчик не был похож на маркиза? И разве
внезапная мысль заняться воспитанием этого ребенка, такая властная и
неотвязная, не была подсказана ей инстинктивным желанием, которое было
гораздо сильнее увещеваний Пейрака и случайного стечения обстоятельств?
Но к этим тягостным раздумьям Каролины еще невольно примешивались
тайные муки проснувшейся ревности. "Значит, у маркиза есть сын, дитя
запретной любви, - думала она. - Значит, до нашего знакомства он страстно
любил женщину. Значит, в его жизни есть великая тайна! Может, мать Дидье
еще жива? Отчего тогда ее считают умершей?"
Лихорадочно углубляясь все дальше в свои предположения, Каролина
вспомнила слова маркиза, оброненные им под кедром в Ботаническом саду,
вспомнила, как он намекал на свою борьбу между сыновним долгом и другим
чувством долга, другой любовью, которую он испытывал, вероятно, не к ней!
Невольно поддаваясь смятению все сильнее, Каролина тщетно старалась
смириться со своей судьбой. Она любила, и больше всего ее терзала не
надежда на счастье, а боязнь быть нелюбимой.
- Да что это с вами? - спросил Пейрак, научившийся угадывать все
тревоги Каролины по ее лицу.
В ответ она забросала Пейрака разными вопросами об этом господине
Бернье,которогототвиделвсегоодинраз.Пейрак отличался
наблюдательностью и хорошей памятью, но он обыкновенно обращал внимание
только на тех людей, которые его интересовали. Поэтому он нарисовал портрет
этого господина так неопределенно, что Каролина дальше своих догадок не
пошла. Ночью она спала плохо, но к утру успокоилась и, пробудившись,
убедила себя, что все ее вчерашние тревоги сущий вздор.
У Пейрака было много дел, и он не стал дожидаться, пока она встанет.
Домой он вернулся уже затемно. Лицо его сияло.
- Наша затея продвигается, - сказал он. - Завтра господин Бернье будет
здесь, но вы можете не волноваться: он английский моряк. Вы такого не
знаете?
- Даже не слыхала, - ответила Каролина. - Значит, ты его видел?
- Нет, он ушел перед моим приездом. Но я видел Рокбертиху, которая
поправляется и уже в полной памяти. Она мне и рассказала, что вчера вечером
мальчонка сильно плакал и, даже засыпая, все спрашивал, где его Шарлетта.
Отец заинтересовался, кто такая, Рокберту вроде бы не очень хотелось
говорить о вас, но жена его - добрая христианка эта Рокбертиха! - с дочкой,
которая вас очень любит, сказали, что вы настоящий ангел, а господин Бернье
ответил, что хочет поблагодарить вас и вознаградить. Он спросил, где вы
живете: у нас он никогда не бывал, но узнал меня и пообещал приехать к нам
очень скоро. А чтобы малыш уснул, посулил привезти ему Шарлетту.
- Из твоих слов я поняла только то, что этот иностранец приедет и
предложит мне деньги.
- И пускай предложит, тем лучше; тут-то вы ему и покажете, что вы не
то, что он думает. Встретитесь, поговорите... Он уже многое о вас знает, а
вы еще скажите ему, что вы барышня образованная, я же расскажу вашу
историю, потому что она вас лишь украсит.
- Ни в коем случае, - горячо возразила Каролина. - Я все время только
и делала, что скрывала свое имя. Как же я теперь доверю свою тайну первому
встречному?
- Но ты же его не знаешь! - вмешалась Жюстина. - Коли вы договоритесь
насчет этого мальчика, вы можете спокойно довериться этому господину. Зная
его тайну, можно открыть ему и нашу. Какая ему корысть выдавать ее...
- Жюстина! - закричала мадемуазель де Сен-Жене, стоявшая у окошка. -
Постой, господи, молчи... Вот он, господин Бернье, он идет к нам... О,
друзья мои, спрячьте меня, скажите, что я уехала, что никогда не вернусь!
Ведь если он увидит меня и заговорит... Неужели вы не понимаете, что я
погибла?
XXIV
Жюстина последовала за девушкой, которая побежала в свою комнатку, и
жестами показала Пейраку, чтобы тот принял маркиза и не терял присутствия
духа.
Пейраку его занимать не приходилось. Он встретил господина де Вильмера
спокойно, как полагается достойному человеку, имеющему суровое понятие о
долге. О знакомстве маркиза с мнимой Шарлеттой не могло быть и речи: нужно
было поскорее выпроводить маркиза, да так, чтобы он ничего не заподозрил, а
если подозрения у него и были, их следовало рассеять. С первых же слов
маркиза Пейрак понял, что тот ни о чем не догадывается. В ближайшие дни он
собирался уехать со своим сыном, которого решил приблизить к себе, а
покамест, воспользовавшись погожим утром, пешком прогулялся до Пейраков,
чтобы погасить долгблагодарностивеликодушнойнезнакомке.Онне
предполагал, что дорога такая длинная, пришел немного позже, чем думал, и
жаловался на легкую усталость: его лицо и в самом деле выглядело утомленным
и болезненным.
Пейрак, почитавший гостеприимство превыше всего, сразу предложил ему
выпить и поесть. Он кликнул Жюстину, успевшую уже прийти в себя, и маркиза
усадили за стол, а он, воспользовавшись случаем щедро вознаградить хозяев,
с радостью принял их хлебосольство. Он выразил сожаление, узнав, что
Шарлетта уехала, но расспрашивать о ней у него не было особенных причин.
Маркиз решил оставить для нее деньги, и Жюстина шепнула Пейраку, что надо
принять их, дабы не вызвать у гостя удивление. Каролина всегда сумеет
отправить их обратно. Пейраку, напротив, это казалось излишним - его
гордость была оскорблена при одной мысли, что маркиз еще решит, будто эти
деньги он берет за свои услуги.
Каролина слышала этот деликатный спор из своей комнатки. Голос маркиза
бросал ее в дрожь, она даже не смела пошевелиться. Ей казалось, что
господин де Вильмер узнает ее шаги. Маркиз едва притронулся к еде и,
притворившись, что уже насытился, спросил, нельзя ли ему нанять лошадь,
чтобы вернуться назад. На дворе уже совсем стемнело, и опять накрапывал
дождь. Пейрак вызвался проводить маркиза и вышел запрягать лошадей, но
сначала тайком поднялся к Каролине.
- Очень мне жалко этого господина, - прошептал он. - Бедняга совсем
расхворался, честное слово. Лоб весь в испарине, а он все норовит подсесть
ближе к огню. Наверняка его бьет озноб. Дышит так, будто сердце у него от
этого разрывается: все держится за грудь, через силу улыбаясь, а потом
подносит руку ко лбу - совсем замучился.
- Господи! - воскликнула испуганная Каролина. - Если он заболел, это
очень опасно... Его нельзя отпускать на ночь глядя. В повозке твоей трясет,
дороги тяжелые. Потом холод, дождь, а у него горячка! Нет, нет, эту ночь
ему нужно провести здесь... Только где? Он скорее ляжет спать на улице, чем
будет ночевать в грязной гостинице. Остается только одно: задержать его и
никуда не отпускать из дома. Отдай ему мою комнату, а я мигом соберу вещи и
уеду к твоей невестке!
- У невестки или тут ночевать - все одно. Ночью он ещепуще
расхворается, и вы, забыв про все на свете, прибежите к нему.
- Да, верно. Что же делать?
- Хотите, я скажу вам? Вы барышня здоровая и крепкая. Я отвезу вас к
свояченице в Лоссонну. Там вы и переночуете, а завтра, когда он уедет, я
вас оттуда заберу.
- Да, ты прав! - сказала Каролина, поспешно завязывая вещи в узелок. -
Уговори его остаться и шепни своему сыну, чтобы тот запрягал Миньону.
- Миньону нельзя - она целый день на ногах. Возьмем мула.
Отдав все распоряжения, Пейрак вернулся к маркизу со словами, что
дождь зарядил на всю ночь, и, перемигнувшись с Жюстиной, так участливо
принялся уговаривать маркиза остаться, что тот согласился.
- Вы правы, друзья мои, - сказал он с горькой усмешкой. - Мне слегка
нездоровится, а умирать я просто не имею права.
- У кого же есть такое право? - ответил Пейрак. - Но вы у нас не
расхвораетесь и, уж конечно, не умрете, можете поверить мне на слово! Моя
жена выходит вас. Комнатка наверху очень чистая и очень теплая, а если вам
станет плохо, стукните в пол, - сразу услышим.
Жюстина поднялась наверх, чтобы приготовить комнату для маркиза и
обнять бедняжку Каролину, которая от страха совсем потеряла голову.
- Нет! - зашептала она. - Если он болен, как же я могу его бросить?
Нет, это чистое безумие - я остаюсь.
- Ах, но этого Пейрак никогда не допустит, - ответила Жюстина. - Он
человек твердый. Но самаподумай:может,Пейракправ.Есливы
разжалобитесь, вам с этим господином никогда не развязаться. И тогда... Я
знаю, что вы, конечно, не сделаете ничего дурного, но его мать... И потом
пересуды начнутся!
Каролина ее не слушала: Пейрак, войдя в комнатку, властно взял ее за
руку и повел вниз по лестнице. Препоручив свою душу севенскому протестанту,
Каролина была уже не в силах распоряжаться ею.
Пейрак подвел Каролину к повозке и бросил туда ее узелок. В эту минуту
Каролина вырвалась из его рук, кинулась в дом через заднюю дверь и увидела
господина де Вильмера, сидевшего к ней спиной. Тут она остановилась -
самообладание вернулось к ней. Да и поза Урбена немного успокоила Каролину.
Маркиз сидел у огня и читал Библию Пейрака. Маленькая железная лампа,
висящая над каминным колпаком, освещала его черные волосы, такие же
вьющиеся, как у маленького Дидье, и кусочек лба, неизменно чистого и
волевого. Болезнь немилосердно мучила маркиза, но он хотел жить, так как
надежда не оставляла его.
- Вот и я! - сказала Каролина, вернувшись к повозке. - Он меня не
заметил, но зато я видела его. Теперь мне стало легче. Едем! Но сначала
поклянись мне честью, - добавила она у подножки, - что если этой ночью с
ним случится припадок удушья, ты немедленно приедешь за мной, даже если для
этого тебе придется загнать лошадь. Так нужно, понимаешь? Только я умею
ухаживать за этим больным... Иначе он умрет у вас на руках и его смерть
будет на вашей совести.
Пейрак дал ей слово, и они тронулись в путь. Погода стояла ужасная, и
дорога совсем раскисла. Но Пейрак знал наизусть все ее ухабы и колдобины.
Впрочем, ехать было недалеко. Пейрак устроил Каролину у родственницы и к
одиннадцати часам вернулся домой.
Маркизу заметно полегчало: перед сном он побеседовал с Жюстиной так
дружески и учтиво, что она была в полном от него восхищении.
- Знаешь, Пейрак, - сказала она, - сердце этого человека совсем как
у... И я теперь понимаю...
- Молчи! - сказал Пейрак, знавший, как тонки половицы в верхней
комнате. - Он спит, пора и нам ложиться.
В ночном Лантриаке царило безмолвие. Маркиз отдохнул превосходно и
проснулся в два часа ночи, полностью избавившись от горячки. Он чувствовал
себя совершенно успокоившимся, чего с ним давно уже не было: ему словно
снился приятный, но уже отлетевший сон, под обаянием которого он все еще
находился. Не желая будить хозяев, маркиз лежал неподвижно, разглядывая при
тусклом свете лампы стены этой комнаты. Со времени исчезновения Каролины он
никогда не представлял себе так ясно собственное положение, как теперь. В
голове его теснилась тысяча решений, но, поразмыслив, он остановился на
том, что должен жить для сына, и его детский облик вернул ему силы бороться
с физическим недугом. За сутки в голове его созрел окончательный план. Он
решил отвезти Дидье к госпоже Эдбер, оставить ей письмо для Каролины и
уехать на некоторое время из Франции, чтобы мадемуазель де Сен-Жене могла
безбоязненно вернуться к своей сестре в Этамп. В течение нескольких
спокойных недель маркиза, вероятно, поймет свое заблуждение или, быть
может, откроет тайну Гаэтану, который поклялся при случае выведать ее у
матери. Но даже если герцогу это не удастся, Урбен все равно не откажется
от своего плана. Он тайком вернется в замок Моврош, где его матушка должна
проводить лето у своей невестки, и сообщит о своем возвращении Каролине в
тот самый день, когда оправдает ее в глазах маркизы и устранит все
препятствия для брака.
Теперь прежде всего нужно было добиться, чтобы мадемуазель де Сен-Жене
поскорее вышла из своего таинственного убежища. Маркиза не покидала мысль,
что она скрывается в одном из парижских монастырей. Он считал своим долгом
задержаться на несколько дней в Полиньяке, чтобы сначала удостовериться в
полном выздоровлении жены Рокберта, а потом забрать своего сына. Эта
проволочка больше всего тревожила Урбена. Сгорая от нетерпения, он решил,
что написать госпоже Эдбер, а главное, Каролине, нужно не откладывая, дабы
они были готовы съехаться сразу после его отъезда за границу. На этом он
выиграет несколько дней, а письмо нетрудно отправить днем из Пюи по дороге
в Полиньяк.
Эта мысль возникла у маркиза сразу, как только он заметил маленький
письменный стол, где были перья, чернила в чашечке и несколько разрозненных
листков бумаги, оставленных Каролиной. Он тихо поднялся, поставил лампу на
стол и написал Каролине следующее:
"Друг мой, сестра моя, вы не оставите несчастного, для которого, вот
уже целый год, вы надежда всей его жизни. Каролина, поймите правильно мои
намерения. У меня к вам только одна просьба, и вы не сможете мне отказать в
ней. Я уезжаю.
У меня есть сын, мать которого умерла. Я страстно люблю этого мальчика
и препоручаю его вам. Вернитесь!.. Я уезжаю в Англию. Если вы не доверяете
мне, вы никогда меня не увидите... Но это невозможно! Неужели я недостоин
вашего уважения? Каролина..."
Маркиз вдруг остановился. Незначительный предмет на столе внезапно
привлек к себе его внимание. Писчая бумага и железные перья не заключали в
себе ничего особенного, но между рукой маркиза и чернильницей оказалась
черная бусинка, и эта безделица пробудила в маркизе целый мир воспоминаний.
Это был крошечный гагатовый шарик, совершенно по-особому выточенный и
просверленный; он был частью недорогого браслета, который Каролина носила в
Севале. Маркиз хорошо его знал: когда Каролина писала, она обычно снимала
браслет, и маркиз, беседуя с девушкой, имел обыкновение играть им. Он
забавлялся браслетом сотни раз, а однажды Каролина сказала: "Не порвите
его. Это все, что осталось от драгоценностей моей матери". И тогда маркиз с
благоговением посмотрел на него и любовно задержал в пальцах. Спасаясь
бегством, Каролина впопыхах порвала у браслета нитку, поспешно собрала все
бусинки, но одна осталась лежать на столе.
Эта гагатовая бусинка разом опрокинула все планы маркиза. Но, может
быть, то была игра его воображения? Может быть, подобные гагаты делаются в
этой стране? Маркиз сидел неподвижно, пытаясь разобраться в нахлынувших
мыслях. Он вдохнул смутное благоухание комнаты, потом обвел ее глазами. На
столе, на стенах, на камине ничего не было. Наконец он заметил в очаге
обрывки полусгоревшей бумаги. Тщательно разворошив ее, маркиз нашел клочок
бумаги с остатками адреса. Там сохранились всего дваслога:один,
написанный от руки, был последним слогом слова Лантриак; другой слог "ам"
был частью почтового штемпеля. Марка была явно из Этампа, а почерк
принадлежал госпоже Эдбер. Все сомнения маркиза рассеялись: Шарлетта была
не кто иная, как Каролина, которая, вероятно, еще не уехала и, возможно,
даже находится в этом доме.
С этой минуты в маркизе проснулись хитрость, спокойствие и чутье
дикаря. Он пригляделся к крану небольшого домашнего водопровода, который
сообщался с умывальником в нижней комнате. Кран был закрыт, но штукатурка
вокруг него потрескалась и облупилась. Припав ухом к трещинкам, маркиз
услышал ровное дыхание спящего Пейрака.
Отныне каждое слово, сказанное внизу, явственно доносилось до его
слуха, и очень скоро маркиз услышал, как поднялась Жюстина и отчетливо
произнесла:
- Пора вставать, Пейрак. Бедняжке Каролине вряд ли хорошо спалось эту
ночь.
- Ночь как ночь, - буркнул Пейрак. - Но я поеду за ней, как только
спроважу этого господина.
Жюстина прислушалась и добавила:
- Он еще спит, но сказал, что подымется с рассветом. Скоро день. Он
говорил, что уедет без завтрака.
- Все равно, - сказал Пейрак подымаясь: теперь его голос звучал
громче, хотя он и говорил шепотом. - Я не могу отпустить его пешком. Больно
длинная дорога. Пускай сынишка оседлает ему мою лошадь, и как только он
отправится, я поеду в Лоссонну.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000