тоже очень больна, бедняжка Жюльетта! Она не жалуется, она страдает молча.
У нее нет двадцати горничных, которые бы ей прислуживали, она не платит
любовникам за то, чтобы те потворствовали ее болезненным причудам: она
умирает целомудренно, как святая, подобно искупительной жертве между небом
и мною.
Тут Леони присел на край стола и разрыдался.
- Вот что делает водка, - спокойно заметил маркиз, поднося рюмку ко
рту. - Я это предсказывал, выпивка всегда будоражит тебе нервы.
- Оставь меня в покое, грубое животное! - воскликнул Леони и толкнул
стол так, что тот едва не упал на маркиза. - Дай мне поплакать. Ты же не
знаешь, что такое угрызения совести, ты не знаешь, что такое любовь!
- Любовь! - произнес маркиз театрально, передразнивая Леони.-
Угрызения совести! Какие звучные, какие высоко драматические слова! Когда
ты отправишь Жюльетту в больницу?
- Да, ты прав, - заметил Леони с мрачным отчаянием. - Поговорим об
этом, так-то лучше. Это меня устраивает, я способен на все. В больницу так
в больницу! Она была так хороша, так ослепительна! Появился я - и вот до
чего ее довел! Ах, я готов рвать на себе волосы!
- Полно! - сказал маркиз, немного помолчав. - Не слишком ли ты сегодня
расчувствовался? Ей-ей, кризис тянется уж больно долго... Поразмыслим
теперь здраво: ты серьезно решил драться с Генриетом?
- Вполне серьезно, - отвечал Леони. - Ты ведь серьезно намереваешься
его убить?
- Это другое дело.
- Это совершенно одно и то же. Он не владеет ни одним видом оружия, а я
отлично владею любым из них.
- За вычетом кинжала, - отозвался маркиз, - и умения стрелять в упор из
пистолета; впрочем, ты убиваешь только женщин.
- Уж этого-то мужчину я убью, - ответил Леони.
- И ты полагаешь, что он согласиться с тобою драться!
- Согласиться, он мужествен.
- Но он не сошел с ума. Прежде всего он добьется, чтобы нас обоих
арестовали, как воров.
- Прежде всего он даст мне удовлетворение. Я намерен вынудить его на
это. Я влеплю ему публично пощечину в театре.
- А он ее вернет, назвав тебя обманщиком, мошенником, шулером.
- Ему это придется доказать. Его здесь не знают, а у нас тут самое
блестящее положение. Я выдам его за лунатика и фантазера. И когда я его
убью, все подумают, что я был прав.
- Да ты спятил, дорогой мой, - отвечал маркиз. - У Генриета есть
рекомендации ко всем самым богатым негоциантам Италии. Семья его хорошо
известна и пользуется доброй славой в коммерческом мире. У него лично
найдутся, несомненно, друзья в городе или по меньшей мере знакомые, для
которых его слова окажутся весьма убедительными. Он будет драться завтра
вечером, предположим. Так пойми: дня ему хватит на то, чтобы сообщить
двадцати человекам, что он дерется с тобою, ибо видел, как ты плутуешь в
карты, а ты счел его вмешательство в твои дела неуместным.
- Пусть он это скажет, пусть ему поверят, а я его все же убью.
- Дзагароло выгонит тебя и порвет свое завещание. Вся знать закроет
перед тобою двери, а полиция предложит тебе поволочиться где-нибудь в
других краях.
- Ну что ж! Поеду в другие края. К моим услугам будет вся остальная
часть земли, когда я избавлюсь от этого человека.
- Да, но кровь его вспоит целый выводок обвинителей. Вместо одного
господина Генриета тебя будет выслеживать весь Милан.
- Боже! Что же делать? - воскликнул Леони с тоской.
- Назначить фламандцу свидание от имени твоей жены и успокоить ему
кровь добрым охотничьим ножом. Дай-ка мне вон тот листок бумаги, я сейчас
ему напишу.
Леони, не слушая его, открыл окно и впал в глубокую задумчивость.
Маркиз тем временем писал. Окончив, он окликнул приятеля.
- Послушай-ка, Леони, и скажи, умею ли я писать любовные записки:
"Друг мой, я не могу вас больше принять у себя дома: Леони знает все и
угрожает мне жестокими побоями. Заберите меня отсюда, иначе я погибла.
Отвезите меня к матушке или упрячьте в какой-нибудь монастырь. Словом,
делайте со мною что угодно, но только вызволите меня из того ужасного
положения, в котором я сейчас нахожусь. Приходите завтра к порталу собора,
в час ночи, и мы сговоримся об отъезде. Мне нетрудно встретиться с вами:
Леони проводит все ночи у княгини Дзагароло. Не удивляйтесь нелепому и
почти неразборчивому почерку: Леони в припадке ярости едва не вывихнул мне
правую руку. Прощайте!
Жюльетта Ройтер".
- Мне сдается, что письмо это составлено благоразумно, - добавил
маркиз, - и может показаться фламандцу вполне правдоподобным, какова бы ни
была степень его близкого знакомства с твоей женой. Слова, которые она
недавно произнесла в бреду, обращаясь, видимо, к нему, заставляют нас с
уверенностью предполагать, что он предложил отвезти ее на родину... Почерк
неровен, и знает ли он руку Жюльетты или нет.
- Посмотрим, - сказал Леони, наклоняясь над столом и пристально
вглядываясь в записку.
Лицо его было страшно и выражало поочередно то сомнение, то полную
уверенность. Дальше я уже ничего не помню. Мозг мой изнемог, мысли
спутались. Я снова впала в какую-то летаргию".
18
"Когда я пришла в себя, тусклый свет лампы освещал все те же предметы.
Я медленно приподнялась на постели и увидела, что маркиз сидит на том
самом месте, на котором сидел, когда я потеряла сознание. Была еще ночь.
На столе по-прежнему виднелись бутылки, письменный прибор и еще что-то,
чего я не могла разглядеть и что походило на оружие. Леони стоял посреди
комнаты. Я пыталась припомнить предыдущий диалог его с маркизом. Я
надеялась, что обрывки омерзительных фраз, приходивших мне на память, -
всего лишь клочки бредовых сновидений, и как-то не сразу поняла, что между
прежним разговором и тем, что начинается сейчас, прошли целые сутки.
Первые слова, которые дошли до моего сознания, были следующие:
- Он, должно быть, что-то подозревал, так как был вооружен до зубов. -
Говоря это, Леони вытирал платком свою окровавленную руку.
- Полно, то, что у тебя, - всего лишь царапина, - сказал маркиз. - У
меня рана в ногу посерьезнее, а мне все же придется завтра танцевать на
бале, чтобы никто ни о чем не догадался. Брось твою руку, перевяжи ее и
подумай лучше о другом.
- Я не могу думать ни о чем, кроме вот этой крови. Мне чудится, что
вокруг меня целое кровавое озеро.
- У тебя слишком слабые нервы, Леони! Ты ни на что не годен.
- Мерзавец! - вскричал Леони с ненавистью и презрением в голосе. - Не
будь меня, ты был бы мертв; ты трусливо отступал, и он, должно быть,
ударил тебя сзади. Если бы я не счел тебя погибшим и если бы твоя гибель
не грозила повлечь за собою мою, ни за что я не поднял бы руку на этого
человека в подобный час и подобном месте. Но твое яростное упорство
поневоле сделало меня твоим сообщником Мне не хватало совершить только это
убийство, чтобы оказаться достойным твоей компании.
- Не корчи из себя скромника, - отпарировал маркиз, - когда ты увидел,
что он защищается, ты рассвирепел как тигр.
- Да, верно, у меня на душе стало веселее при виде того, что он умирает
защищаясь; ибо в конце-то концов я убил его честно.
- Очень честно! Он уже отложил встречу на завтра; но тебе не терпелось
с этим покончить, и ты его тут же уложил.
- Кто же в этом повинен, предатель? Почему же ты бросился на него в тот
момент, когда мы расходились, дав друг другу слово? Почему ты удрал,
увидя, что он вооружен, и заставил меня тем самым тебя защищать или же
ждать, чтобы он поутру заявил, что я по уговору с тобой заманил его в
ловушку? В данную минуту я заслуживаю смертной казни, и все же я не
убийца. Я дрался с ним равным оружием, с равными шансами и равно
мужественно.
- Да, он прекрасно защищался, - заметил маркиз, - вы проявили, и тот и
другой, чудеса храбрости Это было прекрасное и поистине великолепное
зрелище - ваша дуэль на ножах. Но должен все же заметить, что для
венецианца ты весьма дурно владеешь этим оружием.
- Это верно: подобным оружием я как-то не привык пользоваться. Кстати,
я думаю, что было бы осторожнее спрятать или уничтожить этот нож.
- Очень глупо, друг мой! Не вздумай только это делать: твоим лакеям и
твоим приятелям, всем до единого, известно, что оружие это всегда при
тебе; исчезни оно, это было бы уликой против нас.
- И то верно. Ну, а твое оружие?
- Мое неповинно в его крови: сперва я несколько раз промахнулся, а
после тебя мне и делать было нечего.
- О боже мой, и это верно. Убить его хотел ты, а слепой рок заставил
меня совершить то, чего я так гнушался.
- Тебе по сердцу эти слова, мой милый, но шел ты на свидание весьма
охотно.
- В самом деле, у меня было какое-то инстинктивное предчувствие того,
что я совершу по воле моего злого гения... Да в конце концов такова,
видимо, была судьба и его и моя. Все же мы от него избавились. Но почему,
черт возьми, ты очистил его карманы?
- Это все моя осторожность и выдержка. Обнаружив, что он ограблен, не
найдя при нем ни денег, ни бумажника, убийцу будут искать среди самого
низкого люда и никогда не заподозрят людей приличных. Случай этот сочтут
разбойничьим нападением, а вовсе не личной местью. Только не выдай себя
каким-нибудь дурацким волнением, когда завтра ты услышишь рассказ об этом
происшествии, а так нам бояться нечего. Пододвинь-ка свечу, чтобы я сжег
эти бумаги; ну, а звонкая монета никогда еще никого не компрометировала.
- Постой! - вскрикнул Леони, схватив какое-то письмо, которое маркиз
собирался сжечь с другими бумагами. - Я прочел на нем фамилию Жюльетты.
- Это письмо к госпоже Ройтер, - сказал маркиз. - Прочтем-ка его:
"Сударыня, если еще не поздно, если вы не уехали уже вчера, получив
письмо, в котором я звал вас поспешить к вашей дочери, не выезжайте. Ждите
ее дома или встречайте в Страсбурге; по приезде туда я вас буду
разыскивать. Буду там с мадемуазель Ройтер через несколько дней. Она
решила бежать от окружающего ее позора и от грубостей ее соблазнителя. Я
только что получил записку, в которой она наконец извещает меня о своем
решении. Я должен увидеться с нею нынче ночью, чтобы уточнить время нашего
отъезда. Брошу все свои дела и воспользуюсь добрым расположением духа, в
котором она находится и которое льстивые посулы ее любовника могут быстро
нарушить. Его влияние на нее все еще огромно. Боюсь, как бы страсть,
которую она питает к этому презренному человеку, не оказалась страстью на
всю жизнь и как бы горечь от разрыва с ним не заставила бы еще и ее и вас
проливать обильные слезы. Будьте снисходительны и добры к ней, встретьте
ее по-хорошему: вам это положено по долгу матери, и вы его выполните без
труда. Что до меня, я суров, и мне легче выразить негодование, нежели
жалость; я хотел бы, но не могу проявить большую приветливость, и мне не
суждено быть любимым.
Пауль Генриет".
- Это доказывает, о друг мой, - насмешливо произнес маркиз, поднося
письмо к пламени свечи, - что жена тебе верна и что ты - счастливейший из
супругов.
- Бедная жена! - молвил Леони. - Бедный Генриет! Он дал бы ей счастье.
Он бы уважал и почитал ее по меньшей мере! Какой злой рок бросил ее в
объятия жалкого авантюриста, фатально стремившегося к ней с одного конца
света на другой, тогда как подле нее билось сердце порядочного человека!
Слепое дитя! Почему твой выбор пал на меня?
- Очаровательно! - иронически заметил маркиз. - Надеюсь, ты напишешь по
этому поводу стихи. Изящная эпитафия человеку, которого ты зарезал нынче
ночью, думается мне, была бы чем-то совершенно новым и не лишенным вкуса.
- Да, я сочиню ему эпитафию, - сказал Леони, - и текст ее будет звучать
так:
"Здесь покоится порядочный человек, который пожелал быть поборником
человеческого правосудия против двух злодеев и которому божественное
правосудие дало пасть от их руки".
Леони предался горестным размышлениям, беспрестанно нашептывая при этом
имя своей жертвы.
- Пауль Генриет! - твердил он. - Двадцати двух - двадцати четырех лет,
не больше. Черты лица холодны, но красивы. По характеру крут и порядочен.
Ненавидел несправедливость. До грубости превозносил честность, но было в
нем все же что-то нежное и грустное. Любил Жюльетту, он всегда ее любил.
Тщетно он боролся со своей страстью. По этому письму видно, что он все еще
ее любил и обожал бы ее, если бы сумел излечить. Жюльетта, Жюльетта! Ты бы
еще могла быть с ним счастлива, да я его убил. Я отнял у тебя того, кто
мог тебя утешить. Твоего единственного заступника нет в живых, и ты
по-прежнему во власти бандита!
- Превосходно! - сказал маркиз. - Хотелось бы, чтоб за малейшим
движением твоих губ следил неотлучный стенограф ради сохранения всего того
благородного и трогательного, что ты произносишь. Что до меня, я пошел
спать. Покойной ночи, мой милый, ложись с женой, но смени рубашку: черт
побери, на твоем жабо кровь Генриета!
Маркиз ушел. Леони с минуту не шевелился, затем подошел к моей кровати,
приподнял полог и взглянул на меня. И тут он увидел, что, укрытая одеялом,
я лежу в полудремоте, но что глаза у меня открыты и глядят на него.
Смотреть на мое мертвенно-бледное лицо оказалось ему не под силу, моего
пристального взгляда он не вынес. Вскрикнув от ужаса, он отшатнулся, а я
слабым и прерывающимся голосом несколько раз ему повторила:
- Убийца! Убийца! Убийца!
Он упал на колени, словно сраженный молнией, и с умоляющим видом
подполз к моей кровати.
- "Ложись с женой, - шепнула ему я, повторяя слова маркиза в каком-то
бреду, - но смени рубашку: на твоем жабо кровь Генриета".
Леони упал ничком на пол, издавая нечленораздельные крики. Разум мой
совсем помутился, и я, помнится, стала вторить его крикам, тупо подражая с
какой-то рабской точностью звукамегоголосаиегосудорожным
всхлипываниям. Он решил, что я помешалась, и в ужасе, вскочив на ноги,
устремился ко мне. Мне почудилось, что он сейчас меня убьет: я бросилась
за спинку кровати, крича: "Пощади! Пощади! Я ничего не скажу!" - и
лишилась чувств в ту минуту, когда он, не давая мне упасть, подхватывал
меня на руки, чтобы оказать помощь"
19
"Я очнулась в его объятиях, и никогда еще он не был столь красноречив,
столь нежен и не проливал столь обильных слез, умоляя о прощении. Он
признал себя самым низким человеком; единственное, сказал он,что
возвышает его в его собственных глазах, - это любовь ко мне, и что ни один
порок, ни одно преступление не смогли ее заглушить. До той поры он
отбивался от обвинений, которые основывались на внешних фактах, уличавших
его на каждом шагу. Он боролся против очевидности ради того, чтобы
сохранить мое уважение. Отныне, будучи уже не в состоянии прикрываться
явной ложью, он, желая растрогать и сломить меня, избрал иной путь и
выступил в новой роли. Он отбросил всякое притворство (пожалуй, следовало
бы сказать - всякий стыд) и признался мне во всех гнусных поступках,
совершенных им в жизни. Но и на дне этой пропасти он сумел показать и
пояснить мне то поистине прекрасное, что было ему присуще: способность
любить, неиссякаемую силу души, чей священный огонь не могли угасить ни
самая жестокая усталость, ни самые грозные испытания.
- Поведение мое подло, - говорил он, - но сердце мое всегда благородно:
при любом своем заблуждении оно кровоточит; оно сохранило столь же пылким,
столь же чистым, как и в пору ранней юности, чувство справедливого и
несправедливого, ненависть к творимому им злу, восторг перед чарующим его
прекрасным. Твое терпение, твое целомудрие, твоя ангельская доброта, твое
милосердие, столь же безграничное, как и милосердие божье, не смогут пойти
на пользу никому, кто бы их лучше понимал и больше ими восхищался, нежели
я. Человек нравственный и совестливый нашел бы их естественными и ценил бы
меньше. В союзе с ним, впрочем, ты была бы попросту порядочной женщиной; с
таким, как я, ты - женщина возвышенной души, и дань признательности, что
скапливается в моем сердце, столь же огромна, как твои страдания и жертвы.
Ведь это что-нибудь да значит, когда тебя так любят, когда ты имеешь право
на такую безмерную страсть! От кого другого, кроме меня, ты смогла бы ее
потребовать? Ради кого ты вновь пошла бы на испытанные тобою мучения и
отчаяние? Думаешь, на свете есть что-либо ценное, помимо любви? Что до
меня, я этого не думаю. А думаешь, легко внушить и испытать истинную
любовь? Тысячи людей умирают неполноценными, не познав иной любви, кроме
животной: нередко тот, чье сердце способно сильно чувствовать, тщетно
ищет, кому его отдать, и, оставаясь девственным после всех земных объятий,
надеется, быть может, найти себе отклик на небесах. О, когда господь
дарует нам на земле это глубокое, бурное, несказанное чувство, не нужно,
Жюльетта, ни ждать, ни жаждать рая: ибо рай - это слияние двух душ в
поцелуе любви. И не столь важно, в чьих объятиях нашли мы его здесь -
святого или отверженного! Проклинают или обожают люди того, кого ты
любишь, - что тебе за дело, ежели он платит любовью за любовь? Ты любишь
меня или шум, поднятый вокруг моего имени? Что ты любила во мне с самого
начала? Неужто блеск, который меня окружал? Если теперьтыменя
ненавидишь, мне должно сомневаться в твоей прежней любви: вместо ангела,
вместо принесшей себя в жертву мученицы, чья пролитая ради меня кровь,
капля по капле, непрестанно сочится мне на губы, я должен отныне видеть в
тебе лишь бедную девушку, доверчивую и слабую, которая полюбила меня из
тщеславия и бросает из себялюбия. Жюльетта, Жюльетта, подумай, что ты
сделаешь, если меня покинешь! Ты покинешь единственного друга, который
тебя знает и чтит, ради общества, которое тебя уже презирает и чьего
уважения тебе уже не вернуть. У тебя нет никого на свете, кроме меня,
бедное дитя мое: тебе остается либо связать свою судьбу с судьбою
авантюриста, либо умереть позабытой в монастыре. Если ты уйдешь от меня,
ты будешь жестокой и безумной. За плечами у тебя будут одни невзгоды, одни
горести любви, а радостей ее ты не пожнешь: ибо если теперь, невзирая на
все тебе известное, ты сможешь еще меня любить и мне сопутствовать, знай,
что я буду питать к тебе такую любовь, какую ты себе и не представляешь и
о какой я сам никогда не подозревал бы, будь ты мне законной женою и живи
я с тобою безмятежно, в лоне семьи. До сих пор, несмотря на все, чем ты
пожертвовала, что ты выстрадала, я не любил тебя еще той любовью, на
которую чувствую себя способным. Ты меня еще не любила таким, какой я на
самом деле: ты привязалась к мнимому Леони, в котором ты ценила еще
некоторое достоинство и известное обаяние. Ты надеялась, что он со
временем станет тем, кого ты полюбила вначале. Ты не предполагала, что
сжимаешь в объятиях человека, окончательно погибшего. А я думал: она любит
меня лишь условно; она еще любит не меня, а лишь того, кого я играю.
Когда, заглянув под маску, она увидит мои истинные черты, она придет в
ужас от любовника, которого прижимала к груди, и убежит от него без
оглядки. Нет, она не та женщина, не та возлюбленная, о которой я мечтал и
которую моя пылкая душа зовет в своих порывах. Жюльетта еще принадлежит
тому обществу, которому я враг; узнав меня, она станет моим врагом. Я не
могу открыться ей, я не могу поверить ни одному живому существу то самое
ужасное, что меня терзает, - стыд за все мерзости, что я творю изо дня в
день. Я страдаю, укоров совести скапливается все больше. Если бы на свете
жило такое создание, которое способно полюбить меня, не требуя, чтобы я
изменился, если бы у меня оказалась подруга, которая бы не стала моим
обвинителем и судьею!.. Вот о чем я думал, Жюльетта! Я молил небо о такой
подруге; но я молил, чтобы ею была только ты, а не другая, ибо тебя я уже
любил больше всего на свете, хотя еще и не понимал, что именно нам - и
тебе и мне - предстоит сделать, чтобы полюбить друг друга истинной
любовью.
Что я могла ответить на такие слова? Я глядела на него, совершенно
ошеломленная. Я изумлялась тому, что все еще нахожу его красивым, что он
мне все еще мил, что близость его все так же волнует меня, что я все так
же жажду его ласк, все так же благодарна ему за любовь. Отвратительные
поступки не оставили никакого следа на его благородном лице; и, чувствуя
на себе пламенный взгляд его больших черных глаз, я испытывала былой
восторг, былое опьянение; все порочащее его исчезло, стерлись даже и пятна
крови Генриета. Я забыла обо всем, чтобы вновь связать себя с ним
неосторожными обещаниями, безумными клятвами и объятиями. И в самом деле,
как он и предсказывал, в нем вспыхнула заново, точнее - к нему вернулась
его прежняя страсть. Он почти порвал с княгиней Дзагароло и, пока я
выздоравливала, находился все время подле меня, выказывая ту же нежность,
ту же заботливость и чуткость, которые доставили мне столько счастья в
Швейцарии; могу даже сказать, что эти знаки нежного внимания теперь
усилились, доставляя мне еще большую радость и гордость, что это была
самая счастливая пора моей жизни и что никогда еще Леони не был мне столь
дорог. Я была убеждена в искренности его слов; впрочем, я не могла больше
опасаться, что он привязан ко мне из каких-либо корыстных побуждений; ибо
у меня уже не было ровным счетом ничего и отныне я жила лишь его
попечением и подвергалась превратностям его собственной судьбы. Наконец, я
гордилась и тем, что мое великодушие оказалось не ниже его ожиданий, и его
признательность представлялась мне более значительной в сравнении с моими
жертвами.
Однажды вечером он вернулся крайне взволнованный и, без устали прижимая
меня к груди, сказал:
- Жюльетта, сестра моя, жена моя, ангел мой, ты должна быть доброй и
милосердной, как сам господь бог, ты должна дать мне новое доказательство
твоей чудесной кротости и самоотверженности: ты должна переселиться вместе
со мною к княгине Дзагароло.
Я отпрянула от него, крайне изумленная, в полном смятении; и, чувствуя
себя уже не в силах в чем-либо отказать ему, я лишь побледнела и
задрожала, как осужденный перед казнью.
- Послушай, - сказал он, - княгиня страшно плоха. Из-за тебя я
совершенно ее забросил; испытание это оказалось для нее столь мучительным,
что ее болезнь значительно ухудшилась, и теперь врачи уверяют, что жить ей
осталось не больше месяца. Ты знаешь все... и я могу говорить с тобою об
этом проклятом завещании. Речь идет о наследстве в несколько миллионов, а
у меня его оспаривают родственники княгини, которые только и ждут
решительного часа, чтобы прогнать меня, воспользовавшись моими промахами.
Завещание в должной форме составлено на мое имя, но минутная досада может
погубить все. Мы разорены, в этих деньгах - наше единственное спасение.
Если они от нас уйдут, тебе останется только лечь в больницу, а мне -
стать во главе разбойничьей шайки.
- О боже мой! - воскликнула я. - Мы жили в Швейцарии, довольствуясь
столь малым. Почему богатство стало для нас необходимым? Теперь, когда мы
так искренне любим друг друга, неужто мы не можем жить счастливо, не
совершая новых подлостей?
В ответ он лишь судорожно сдвинул брови, как бы выражая этим боль,
тоску и тревогу, вызванные в нем моими упреками. Я тотчас умолкла и
спросила его, чем я могу быть полезной для успешного завершения того, что
он задумал.
- Дело в том, что княгиня в припадке ревности, достаточно обоснованной,
выразила желание тебя увидеть и поговорить с тобою. Мои недруги не
преминули сообщить ей, что я провожу каждое утро в обществе молодой и
красивой женщины, приехавшей вслед за мною в Милан. На некоторое время мне
удалось убедить ее, что ты моя сестра; но вот уже месяц, как я почти
перестал ее навещать; у нее появились сомнения, и она отказывается верить,
что ты больна, на что я сослался, как на вполне извинительный предлог.
Сегодня она мне заявила, что если, несмотря на ее теперешнее состояние, я
стану о ней забывать, то она не будет больше верить в мою привязанность и
лишит меня своего расположения. "Если ваша сестра тоже нездорова и не
может обойтись без вашего ухода, - сказала она, - перевезите ее ко мне в
дом. Моя женская прислуга и мои врачи позаботятся о ней. Вы сможете
видеться с нею в любое время, и, если она действительно ваша сестра, я
буду любить ее точно так же, как если бы она была и моею". Тщетно я
пытался бороться с такой странной причудой. Я сказал ей, что ты очень
бедна и очень горда и ни за что на свете не согласишься воспользоваться ее
гостеприимством, что и в самом деле было бы как-то неподобающе и
нескромно, если бы ты поселилась под кровом любовницы твоего брата. Она и
слышать ничего не хочет и на все мои возражения твердит: "Я вижу, что вы
меня обманываете: она вам не сестра". Если ты откажешься, мы погибли.
Пойдем же, пойдем! Умоляю тебя, дитя мое, пойдем!
Я молча взяла свою шляпу и шаль. Пока я одевалась, слезы медленно
струились у меня по щекам. Когда мы уже собрались выходить из дому, Леони
осушил их своими поцелуями, подолгу сжимая меня в объятиях и называя своею
благодетельницей, своим ангелом-хранителем и единственным другом.
С дрожью в теле прошла я по обширным апартаментам княгини. При виде
богатого убранства этого дома я почувствовала, как сердце мое сжимается в
невыразимой муке, и припомнила жесткие слова Генриета: "Когда она умрет,
вы будете богаты, Жюльетта; к вам перейдет по наследству ее роскошь, вы
будете спать на ее постели и сможете носить ее платья". Проходя мимо
лакеев, я опустила глаза: мне показалось, что они смотрят на меня с
ненавистью и завистью, и я почувствовала себя еще более мерзкой, чем они.
Ведя меня под руку, Леони заметил, что я вся дрожу и что ноги мои
подкашиваются.
- Мужайся, мужайся! - шепнул он мне.
Наконец мы вошли в спальню. Княгиня полулежала вшезлонгеи,
по-видимому, ждала нас с нетерпением. Это была женщина лет тридцати, очень
худая и совершенно желтая; на ней был пеньюар, но и в нем она казалась
необычайно элегантной. В ранней молодости она, должно быть, отличалась
поразительной красотой, и лицо ее привлекало еще своей обаятельностью.
Из-за худобы щек особенно выделялись ее огромные глаза, и остекленевшие
под влиянием изнурительного недуга белки отливали перламутром. Тонкие,
прямые глянцевито-черные волосы казались такими же болезненно-хрупкими,
как и она сама. При виде меня она слабо вскрикнула от радости и протянула
мне длинную, исхудавшую, иссиня-бледную руку, которую я вижу как сейчас.
По взгляду Леони я поняла, что мне надлежит поцеловать эту руку, и молча
подчинилась.
Леони, по-видимому, тоже было не по себе, и вместе с тем его
самоуверенность и внешняя невозмутимость поразили меня.
Он рассказывал своей любовнице обо мне так, будто она никогда не смогла
бы раскрыть его обман, и был так нежен с ней в моем присутствии, словно
это не могло причинить мне боль или досаду. Порою казалось, что в душе
княгини вновь пробуждается недоверие, и по ее взглядам и словам я поняла,
что она пристально изучает меня, чтобы рассеять или укрепить свои
подозрения. Но так как моя природная кротость исключала возможность какой
бы то ни было ненависти с ее стороны, она быстро почувствовала ко мне
доверие: будучи подвержена бурным вспышкам ревности, она решила, что ни
одна женщина не могла бы согласиться на роль, которую взяла на себя я. На
это, пожалуй, пошла бы интриганка, но весь мой облик и манера держаться
опровергалиподобноепредположение.Постепеннокнягиня страстно
привязалась ко мне. Она пожелала, чтобы я уже не уходила из ее спальни;
она была со мною необычайно ласкова и осыпала меня подарками. Вначале ее
щедрость показалась мне несколько оскорбительной; мненехотелось
принимать от нее такие знаки внимания, но боязнь, что это может не
понравиться Леони, заставила меня и на сей раз стерпеть унижение. То, что
мне пришлось вытерпеть в первые дни, усилия, которые я прикладывала к
тому, чтобы как-то приглушить в себе голос самолюбия - все это вещи
неслыханные. Но мало-помалу терзания мои улеглись, и моедушевное
состояние сделалось сносным. Леони выказывал мне украдкой страстную
признательность и безграничную нежность. Княгиня, невзирая на все ее
причуды, нетерпеливость и всю ту боль, которую причиняла мне ее любовь к
Леони, стала для меня существом приятным и почти что дорогим. Сердце у нее
было скорее пылкое, чем нежное, и щедрость ее походила, пожалуй, на
расточительность; но во всех ее движениях сквозило неотразимое обаяние;
остроумие, которым так и искрилась ее речь, даже в минуты самых жестоких
страданий, изумительно ласковые слова, которые она подбирала, когда
благодарила меня за любезность или просила извинить за вспышку, ее лестные
и тонкие замечания, кокетливость, так и не покидавшая ее до гроба, - все в
ней носило отпечаток какого-то неподдельного благородства и изящества,
поражавших меня тем более, что я никогда еще не видела вблизи женщин ее
круга и не испытывала на себе того огромного очарования, которое им
сообщает принадлежность к высшему обществу. Она владела этим даром до
такой степени, что я не могла устоять против него и всецело ему поддалась;
она так лукаво и мило болтала с Леони, что я поняла, отчего он так
влюбился в нее, и без особого возмущения свыклась в конце концов с тем,
что они целуются в моем присутствии и говорят друг другу банальные
нежности. Бывали даже такие дни, когда и он и она вели беседу настолько
изящно и остроумно, что мне доставляло удовольствие их слушать, причем
Леони умудрялся делать мне такие тонкие признания, что я почитала себя
счастливой при всей крайней унизительности своего положения. Ненависть,
которую питали ко мне поначалу лакеи и остальная прислуга, быстро прошла,
потому что я постоянно отдавала им те небольшие подарки, которые мне
делала их госпожа. Я снискала даже любовь и доверие племянников и кузенов
больной; очень хорошенькая маленькая племянница, которую княгиня упорно не
желала видеть, наконец вошла благодаря мне в спальню своей тетки и
необычайно той понравилась. Тогда я попросила разрешения подарить девочке
небольшой ларец, который княгиня заставила меня принять в то утро, и этот
великодушный жест побудил ее сделать девочке гораздо более внушительный
подарок. Леони, у которого при всей его алчности не было никакой
мелочности и скаредности, от души порадовался помощи, оказанной бедной
сиротке; другие родственники поверили, что им не следует нас бояться и что
мы питаем к княгине искреннюю, бескорыстную дружбу. Таким образом, попытки
разоблачить меня совершенно прекратились, и в течение двух месяцев жизнь
наша текла тихо и мирно. Я удивлялась тому, что чувствую себя почти
счастливой".
20
"Единственное, что меня не на шутку тревожило, так это постоянное
присутствие среди нас маркиза де ***. Он сумел попасть, уже не знаю, на
каких правах, в дом княгини и забавлял ее своей едкой и злой болтовней.
Посплетничав, он нередко уводил Леони в другие комнаты и подолгу беседовал
с ним, после чего тот всегда делался мрачным.
- Ненавижу и презираю Лоренцо, - говаривал мне он, - это худший
негодяй, какого я только знаю, он способен на все.
Я настойчиво убеждала его порвать с маркизом, но он мне отвечал:
- Это невозможно, Жюльетта; ты ведь знаешь, что когда двое мошенников
действовали заодно, то после ссоры между ними один другого отправляет на
эшафот.
Эти зловещие слова, столь неуместные в этом чудесном дворце, где мы так
мирно жили, звучали почти что под ухом нашей милой, доверчивой княгини, и,
слушая их, я чувствовала, как кровь леденеет у меня в жилах.
Меж тем страдания нашей больной усиливались день ото дня, и наконец
настал час, когда она неминуемо должна была расстаться с жизнью. Она
медленно угасала на наших глазах, но ни на минуту не теряла самообладания,
не переставая шутить и дружески беседовать с нами.
- Как мне досадно, - говорила она Леони, - что Жюльетта - твоя сестра!
Теперь, когда я ухожу в иной мир, мне надлежит отказаться от тебя. Я не
могу ни желать, ни требовать, чтобы ты оставался мне верен после моей
смерти. К сожалению, ты наделаешь глупостей и бросишься на шею женщины,
которая тебя недостойна. Я не знаю на свете никого, кроме твоей сестры,
кто бы тебе был под пару: она ангел, и только ты один достоин ее.
Я не могла оставаться равнодушной к таким благожелательным, ласковым
словам и привязывалась к этой женщине все больше, по мере того как смерть
воздвигала преграду между ней и нами. Мне не хотелось верить, что ее могут
у нас отнять, со всем ее умом и миролюбием, когда между нами возникла
такая тесная, нежная дружба. Я задумывалась над тем, как мы сможем жить
без нее, и не могла себе представить, что ее большое золоченое кресло
между Леони и мною окажется вдруг пустым, - при этой мысли на глаза у меня
навертывались слезы.
Однажды вечером, когда я ей читала, а Леони, сидя на ковре, согревал ее
ноги муфтой, она получила письмо, быстро пробежала его, громко вскрикнула
и лишилась чувств. Я бросилась ей на помощь, а Леони подобрал письмо и
прочел его. Хотя почерк был явно подделан, он узнал руку виконта де
Шальма. Это был донос на меня, где приводились обстоятельные подробности
касательно моей семьи, моего похищения, моих отношений с Леони, а также
немало гнусных клеветнических утверждений по поводу моего характера и
безнравственного образа жизни.
Не успела княгиня вскрикнуть, как неведомо откуда появился Лоренцо,
который буквально парил вокруг нас, подобно зловещей птице, и Леони,
отойдя с ним в угол, показал ему письмо виконта. Когда они снова подошли к
нам, маркиз был очень спокоен, и на губах его играла обычная усмешка, а
Леони, крайне взволнованный, вопросительно глядел на него, словно ожидая
совета.
Я поддерживала княгиню, которая все еще была без памяти. Маркиз пожал
плечами.
- Твоя жена невыносима глупа, - сказал он достаточно громко, чтобы я
слышала. - Ее присутствие здесь может произвести теперь лишь самое дурное
впечатление. Отошли ее, пусть она позовет кого-нибудь на помощь. Обо всем
позабочусь я.
- Но что ты собираешься делать? - спросил Леони с крайней тревогой в
голосе.
- У меня есть уже давно припасенное верное средство: это такая бумага,
которая всегда при мне. Но только выпроводи Жюльетту.
Леони попросил меня сходить за горничными; я подчинилась и осторожно
опустила голову княгини на подушку. Но в ту минуту, когда я уже собиралась
переступить порог комнаты,какая-тоневедомаямагнетическаясила
остановила меня и заставила вернуться. Я увидела, как маркиз подходит к
больной, словно желая ей чем-то помочь; но лицо его показалось мне таким
отвратительным, а лицо Леони таким бледным, что мне стало страшно
оставлять умирающую наедине с ними. Не знаю, какие смутные догадки
промелькнули у меня в голове; я быстро подошла к постели и, с ужасом
взглянув на Леони, сказала ему:
- Берегись, берегись!..
- Чего? - спросил он изумленно.
Но я и сама толком не знала, и мне стало стыдно за то, что я поддалась
какой-то вспышке безумия. Насмешливая физиономия маркиза окончательно
сбила меня с толку. Я вышла и через минуту вернулась с горничными и
врачом. Он застал княгиню в состоянии страшного нервного припадка и
сказал, что ей надо дать проглотить ложку успокоительного. Тщетно пытались
разжать ей зубы.
- Пусть это сделает синьора, - сказала одна из горничных, указывая на
меня. - Княгиня принимает все только из ее рук и никогда не отказывается
от того, что синьора ей предлагает.
Я попробовала это сделать, и умирающая кротко уступила мне. По не
утраченной еще привычке она, возвращая ложку, слабо пожала мне пальцы;
затем резко вытянула руки, встала во весь рост, словно собираясь выбежать
на середину комнаты, и замертво упала в кресло.
Эта столь внезапная смерть произвела на меня ужасающее впечатление: я
упала в обморок, и меня унесли. Болела я несколько дней; когда я совсем
оправилась, Леони сообщил мне, что отныне я у себя дома, что завещание
вскрыли, и оно оказалось неоспоримым по всем пунктам, что теперь мы
владеем прекрасным состоянием и являемся хозяевами великолепного палаццо.
- Всем этим я обязан тебе, Жюльетта, - сказал он мне, - я обязан тебе
еще тем, что могу спокойно, без стыда и угрызений совести вспоминать о
последних минутах нашей подруги. Благодаря твоему мягкосердечию, твоей
ангельской доброте она была окружена нежными заботами, которые смягчили ей
горечь кончины. Она умерла у тебя на руках, эта соперница, которую любая
другая на твоем месте задушила бы, а ты ее оплакиваешь, словно родную
сестру. Ты добрая, слишком, слишком добрая! Воспользуйся же теперь плодами
твоего мужества! Взгляни, как я счастлив, что опять богат и могу снова
создать весь необходимый тебе комфорт.
- Молчи, - отвечала я, - именно теперь мне стыдно и больно. Пока эта
женщина была жива, пока я жертвовала ей любовью и достоинством, я утешала
себя тем, что привязана к ней и иду на самоотречение ради нее и ради тебя.
Теперь же я вижу только всю низменность и гнусность моей тогдашней роли.
О, как все должны нас презирать!
- Ты жестоко ошибаешься, моя бедная девочка, - возразил Леони, - все
нас приветствуют и выказывают нам почтение, потому что мы богаты.
Но Леони недолго праздновал свою победу. Приехавшие из Рима разъяренные
сонаследники, узнав подробности этой скоропостижной смерти, обвинили нас в
том, что мы ее ускорили, отравив больную, и потребовали эксгумации тела,
чтобы убедиться в своих предположениях. При вскрытии были тотчас же
обнаружены следы сильнодействующего яда.
- Мы погибли! - сказал Леони, входя ко мне в комнату. - Ильдегонда
умерла от отравления, и в этом обвиняют нас. Кто совершил эту мерзость? Не
нужно и спрашивать: это сам дьявол в образе Лоренцо. Вот каковы его услуги
- он в безопасности, а мы отданы в руки правосудия. Хватит ли у тебя
мужества выброситься из окна?
- Нет, - ответила я, - я в этом неповинна, мне нечего бояться. Если вы
виновны, бегите.
- Я невиновен, Жюльетта, - сказал он, сильно стиснув мне локоть. - Не
обвиняйте меня, когда я сам себя не обвиняю. Вы же знаете, что к себе я
обычно беспощаден.
Нас арестовали и бросили в тюрьму. Против нас возбудили уголовное дело;
но допрос тянулся не так уж долго и оказался не столь суровым, как мы того
ожидали: наша невинность нас спасла. Выслушав ужасное обвинение, я сумела
обрести всю ту душевную силу, которую дает только чистая совесть. Моя
молодость и искренность сразу же расположили ко мне судей. Меня быстро
оправдали. Честь и жизнь Леони находились под угрозой несколько дольше.
Но, невзирая на явные подозрения, уличить его не могли, так как он был
невиновен; это убийство ужасало его; и выражение лица и ответы его были
тому достаточнымподтверждением.Онотвелобвинениеиостался
незапятнанным. Заподозрили всю прислугу. Маркиз исчез, но к тому времени,
как нас выпустили из тюрьмы, он тайно вернулся и потребовал от Леони,
чтобы тот поделился с ним наследством. Он заявил, что мы ему обязаны всем,
что, если бы не его смелое и быстрое решение, завещание было бы разорвано.
Леони обрушился на него с самыми ужасными угрозами, но маркиз ничуть не
испугался. Для острастки Леони ему стоило лишь упомянуть об убийстве
Генриета, совершенном у него на глазах, и он вполне мог погубить приятеля
заодно с собою. Разъяренный Леони вынужден был уплатить ему значительную
сумму. Затем мы снова стали вести безрассудную жизнь, щеголяя безудержной
роскошью. Полгода оказалось достаточно, чтобы Леони вновь очутился на
грани разорения. Я не сокрушалась, глядя на то, как исчезает богатство,
нажитое стыдом и горечью, но подступавшая к нам опять нищета пугала меня
из-за Леони. Я знала, что он не сможет ее перенести, и в поисках выхода
опрометчиво станет на путь новых ошибок и новых опасностей. Было, к
сожалению, невозможно привить ему сдержанность и предусмотрительность: на
все мои просьбы и предупреждения он отвечал ласками и шутками. В его
конюшне стояло пятнадцать английских лошадей, он держал открытый стол, и
весь город обедал у него, к его услугам был целый оркестр. Но быстрее
всего разоряли Леони огромные суммы денег, которые он дарил своим прежним
приятелям, чтобы те не обрушивались на него и не делали из его дома
воровского притона. Он потребовал от них, чтобы, являясь к нему, они не
занимались своими аферами; и за то, что они уходили из гостиной, когда там
садились играть, он был вынужден ежедневно давать им отступного. Эта
несносная зависимость внушала ему подчас желание порвать со светом и
удалиться со мною в какое-нибудь тихое и укромное место. Но, по правде
говоря, такая мысль пугала его еще больше, ибо чувство, которое я ему
внушала, было недостаточно сильно, чтобы заполнить всю его жизнь. Со мною
он был всегда предупредителен, но, так же как в Венеции, он покидал меня,
чтобы упиваться всеми усладами, которые дает богатство. Вне дома он вел
самую распущенную жизнь и содержал нескольких любовниц, которых выбирал
среди самого изящного круга, которым подносил роскошные подарки и чье
общество льстило его ненасытному тщеславию. Идя на низкие и подлые
поступки ради обогащения, он был великолепен в своей расточительности. Его
неустойчивый характер менялся в соответствии с тем, как складывалась его
судьба, и эти перемены отражались всякий раз на его любви ко мне.
Обеспокоенный, истерзанный своими невзгодами, он исступленно искал у меня
утешения, зная, что одна я на свете жалею и люблю его. Но в радости он
забывал обо мне и пытался найти у других более острые наслаждения. Я знала
о всех его изменах: то ли из лени, то ли из равнодушия, то ли из
уверенности в моем неустанном прощении, он даже не трудился теперь их
скрывать; а когда я упрекала его в том, что такая откровенность бестактна,
он напоминал мне о моем отношении к княгине Дзагароло и спрашивал, уж не
истощилось ли мое милосердие. Итак, прошлое обрекало меня всецело на
терпение и страдание. Несправедливым в поведении Леони было то, что он
полагал, будто я отныне должна приносить все эти жертвы без всяких мучений
и будто женщина может выработать в себе привычку подавлять ревность...
Я получила письмо от матери, которая наконец узнала обо мне от Генриета
и, собравшись уже выехать навстречу, опасно заболела. Она умоляла, чтобы я
приехала поухаживать за ней, и обещала не досаждать мне при встрече
упреками и проявить лишь одну признательность. Письмо это было как нельзя
более ласковым и добрым. Я пролила над ним немало слез; и все же оно мне
невольно казалось каким-то неподобающим: уж слишком много было в нем
ненужной чувствительности и покорности. Увы! стыдно сказать: это было не
великодушное прощение матери, а призыв больной, скучающей женщины. Я
тотчас же отправилась в путь и застала ее при смерти. Она дала мне свое
благословение, все простила и умерла у меня на руках, наказав похоронить
себя в платье, которое особенно любила".
21
"Все эти треволнения и горести почти что притупили во мне всякую
восприимчивость. По матушке я плакала мало. После того как тело ее унесли,
я заперлась у ней в комнате и оставалась там, унылая и подавленная, в
течение нескольких месяцев, обдумывая на тысячу ладов свое прошлое и
совершенно не задавая себе вопросов о том, что станет со мною в будущем.
Тетушка, встретившая меня поначалу очень неприветливо, была тронута этим
немым горем, которое, по складу своего характера, она понимала гораздо
лучше, нежели обильные слезы. Она молча ухаживала за мной, следя за тем,
чтобы я не умерла с голоду. Грусть, веявшая от этого дома, который я
помнила в пору его юности и блеска, отвечала моему душевному состоянию. Я
разглядывала мебель, которая напоминала мне тысячу пустячных эпизодов
моего беспечного детства. Я мысленно сравнивалатовремя,когда
какая-нибудь царапина на моем пальце казалась трагическим происшествием,
способным потрясти всю семью, с жизнью, запятнанной позором и кровью, к
которой я приобщилась впоследствии. Я видела то мою мать на бале, то
княгиню Дзагароло, отравленную почти что у меня на руках, а быть может,
мной же самою. Во сне то мне слышались звуки скрипок, прерываемые стонами
сраженного убийцами Генриета, то, во мраке тюрьмы, где в течение трех
жутких месяцев я со дня на день ожидала смертного приговора, передо мною
возникал, в пламени свечей и аромате цветов, мой собственный призрак,
окутанный серебристым крепом, в уборе из драгоценных камней. Порою,
утомленная этими смутными и страшными снами, я подходила кокну,
откидывала занавески и глядела на город, где я была так счастлива и где
мною так любовались, на деревьях той самой аллеи, где каждый мой шаг
вызывал такое восхищение. Но вскоре я заметила, что мое бледное лицо
возбуждаетоскорбительноелюбопытствогорожан.Подмоим окном
останавливались, собирались кучками, чтобы посудачить на мой счет, и чуть
ли не указывали на меня пальцем. Тогда, задернув занавески, я отходила от
окна и садилась у материнской кровати, оставаясь там до тех пор, пока
тетушка неслышной поступью не приближалась ко мне, чтобы взять под руку и
увести в столовую. Ее поведение в эту пору моей жизни казалось самым
подобающим и самым великодушным, какого только можно было со мною
придерживаться. Я не стала бы слушать утешений, не смогла бы снести
упреков и не поверила бы в искренность знаков уважения. Немое сочувствие и
сдержанное сострадание были мне больше по душе. Эта мрачная фигура,
бесшумно скользившая передо мною, как тень, как воспоминание о прошлом,
была единственным существом, которое не могло ни смутить, ни испугать
меня. Иногда я брала ее высохшие руки и в течение нескольких минут
прижималась к ним губами без единого слова, без единого вздоха. Она
никогда не отвечала на эту ласку, но и не подавала признаков нетерпения,
не мешая мне целовать ее руки; и это было уже много.
О Леони я вспоминала как о некоем страшном видении, которое я всеми
силами старалась от себя отогнать. При одной мысли, что я могу вернуться к
нему, меня охватывала дрожь, словно при виде казни. Я была уже не в силах
ни любить его, ни ненавидеть. Он мне не писал, и я как-то этого не
замечала, так мало я рассчитывала на его письма. Но вот однажды письмо
пришло, и из него я узнала о новых бедах. Отыскалось завещание княгини
Дзагароло, помеченное более поздней датой, чем наше. Один из слуг,
которому она доверяла, хранил документ со дня ее смерти по нынешнее время.
Она составила это завещание в ту пору, когда Леони почти не показывался у
нее, заботливо ухаживая за мною, и когда у нее появились сомнения
относительно наших родственных уз. Потом, примирившись с нами, она
собиралась его порвать, но, будучи подвержена бесчисленным капризам, она
сохранила при себе оба завещания с тем, чтобы иметь постоянную возможность
оставить только одно из них. Леони знал, где именно спрятано завещание на
его имя; но о существовании другого знал только Винченцо - доверенное лицо
княгини, который должен был, по одному ее знаку, либо сжечь его, либо
сохранить. Она не ждала, несчастная, столь внезапной насильственной
смерти. Винченцо, которого Леони щедро одарил и который был ему в ту пору
искренне предан, так и не мог узнать о последних намерениях княгини: он
молча сохранил более позднее завещание и дал нам возможность предъявить
наше. Он мог бы на этом нажиться, начав нам угрожать или продав свою тайну
прямым наследникам; но нечестность и злоба были ему чужды. Он предоставил
нам воспользоваться наследством, не потребовавдлясебяприбавки
жалованья. Но, когда я уехала, многое стало ему не нравиться: Леони был
груб со слугами, и только благодаря моему мягкому обращению с ними они от
нас не уходили. Однажды Леони забылся до того, что ударил старика; тот
вытащил из кармана завещание и заявил, что отнесет его родственникам
княгини. Ни угрозы, ни просьбы, ни предложение денег - ничто не смогло
заставить его забыть оскорбление. Явился маркиз и попытался было силой
вырвать у него злополучную бумагу; но Винченцо, который, несмотря на свой
возраст, был человеком на редкость крепким, повалил его на пол, побил,
пригрозил Леони, что вышвырнет его из окна, если тот на него нападет, и
поспешил пустить в ход орудие своей мести. Леони тотчас же лишили прав и
присудили выплатить все, что он успел растратить изобщейсуммы
наследства, то есть три четверти ее. Будучи не в состоянии окончательно
расквитаться с долгами, он тщетно пытался бежать. Его посадили в тюрьму,
откуда он мне и писал, не вдаваясь в подробности, о которых рассказываю я
и которые стали мне известны позднее, а излагал лишь в нескольких словах
весь ужас своего положения. Если, мол, я не выручу его, он, возможно,
будет томиться всю жизнь в самой отвратительной неволе, ибо у него нет
средств доставить себе даже те немногие удобства, которыми мы могли
пользоваться в пору нашего совместного заключения. Приятели позабыли о
нем, радуясь, должно быть, тому, что от него избавились. Он сидел
буквально без гроша, в сырой камере, где лихорадка уже подтачивала его
здоровье. Драгоценности его и даже личные вещи продали, и ему почти нечем
было укрыться от холода.
Я тотчас отправилась в путь. Поскольку я никогда не собиралась
оставаться на всю жизнь в Брюсселе, и только апатия, вызванная горестными
чувствами, приковала меня к нему на полгода, я превратила почти все свое
наследство в наличные деньги. Нередко я намеревалась построить на них
убежище для раскаявшихся падших девиц, а самой стать монахиней. Иной же
раз я подумывала о том, чтобы перевести эти деньги во Французский банк и
выделить из них для Леони неотчуждаемую ренту, которая бы избавила его от
нужды и удержала бы от низких поступков. Для себя я сохранила бы скромную
пожизненную пенсию и поселилась одинокой затворницей в швейцарской долине,
где воспоминания о былом блаженстве помогли бы мне переносить ужас
одиночества. Узнав о новомнесчастии,свалившемсянаЛеони,я
почувствовала, что любовь и участие к нему вспыхнули во мне с новой силой.
Я перевела все свое состояние в один из миланских банков. Я выделила из
этой суммы лишь известный капитал, достаточный, чтобы удвоить пенсию,
которую отец завещал моей тетушке. Этим капиталом,кеевящему
удовольствию, оказался дом, где мы жили и где она провела половину своей
жизни. Я его отдала ей во владение и отправилась к Леони. Она не спросила
меня, куда я еду: она слишком хорошо это знала. Она не попыталась меня
удержать, не поблагодарила и только пожала мне руку. Но, оглянувшись, я
увидела, как по ее морщинистой щеке медленно катится слеза - должно быть,
первая, пролитая ею в моем присутствии".
22
"Я застала Леони в ужасном состоянии: он отощал, был мертвенно-бледен и
почти сошел с ума. Впервые нужда и страдание буквально зажали его в тиски.
До тех пор ему не раз приходилось видеть, как его благосостояние
постепенно рушится, но он всегда искал и находил средства, чтобы поправить
свои дела. Такого рода катастрофы в его жизни бывали огромны; но
изобретательность и шальной случай никогда не заставляли его подолгу
бороться с тяжелыми лишениями. Духовные силы Леони были всегда неистощимы,
но они оказались сломленными, как только физические силы покинули его. Я
увидела его в состоянии крайнего нервного возбуждения, сходного с буйным
помешательством. Я поручилась за него перед кредиторами. Для меня было
нетрудно представитьдоказательствасвоейплатежеспособности,они
находились при мне. Таким образом, я пришла к Леони в тюрьму лишь для
того, чтобы его оттуда вызволить. Радость его была столь непомерна, что он
не выдержал и лишился чувств; в таком состоянии его и пришлось перенести в
карету.
Я увезла его во Флоренцию и окружила там всем комфортом, на какой
только была способна. После уплаты его долгов у меня мало что осталось. Я
приложила все усилия к тому, чтобы он позабыл о муках заключения. Его
крепкое тело быстро восстановило свои силы, но разум его так и не
исцелился. Ужас мрака и тоска отчаяния оказали глубокое воздействие на
этого энергичного, предприимчивого человека, привыкшего крадостям,
которые дает богатство, и к тревогам жизни, полной неожиданностей.
Бездействие сломило его. Он стал подвержен детским страхам, вспышкам
буйной ярости; он уже не выносил никаких возражений, и самым худшим было
то, что он упрекал меня за все те неприятности, от которых я не могла его
избавить. Он начисто утратил силу воли, которая позволяла ему прежде
безбоязненно заглядывать в самое ненадежное будущее. Теперь он страшился
нищеты и ежедневно спрашивал меня, на что я рассчитываю, когда мои
нынешние средства придут к концу. Я не знала, что и отвечать: меня тоже
страшила недалекая развязка. Этот час настал. Я принялась расписывать
акварелью экраны, табакерки и другие небольшие предметы домашней утвари из
дерева Спа. Проработав двенадцать часов в день, я получала восемь - десять
франков. На мои нужды этого хватило бы, но для Леони это означало
глубочайшую нищету. У него было множество самых невероятных желаний. Он
горестно, яростно сетовал на то, что уже не может быть богатым. Он часто
упрекал меня в том, что я уплатила его долги, а не бежала с ним, захватив
все свои деньги. Чтобы его успокоить, я бывала вынуждена доказывать ему,
что, совершив это мошенничество, я не смогла бы вызволить его из тюрьмы.
Он подходил к окну и слал самые отвратительные проклятия богачам,
проезжавшим мимо дома в своих экипажах. Он указывал мне на свою поношенную
одежду и спрашивал совершенно непередаваемым тоном:
- Так ты не можешь мне заказать другое платье? Стало быть, ты не
хочешь?
В конце концов он стал мне без устали повторять, что я не могу избавить
его от нужды, что с моей стороны слишком эгоистично и жестоко оставлять
его в этом состоянии; я решила, что он сошел с ума, и не стала пытаться
его урезонивать. Каждый раз, как он к этому возвращался, я хранила
молчание и скрывала от него слезы, которые только раздражали его. Он
решил, что я понимаю его гнусные намеки, и назвалмоемолчание
бесчеловечным равнодушием и дурацким упорством. Несколько раз он меня
жестоко избивал и мог бы убить, если бы ко мне не спешили на помощь.
Правда, когда эти приступы ярости проходили, он бросался к моим ногам и со
слезами молил о прощении. Но я по возможности избегала этих сцен
примирения, ибо разнеженность приводила его к новому нервному потрясению и
вызывала повторный кризис. Эта раздражительность наконец прекратилась, и
на смену ей пришло мрачное и тупое отчаяние, что было еще страшнее. Он
смотрел на меня исподлобья, затаив, казалось, какую-то ненависть ко мне и
словно вынашивал планы мести. Порою, проснувшись среди ночи, я видела, что
он стоит у моей постели; зловещее выражение его лица, казалось, говорило,
что он вот-вот убьет меня, и я начинала кричать от ужаса. Но он пожимал
плечами и возвращался к себе в постель, разражаясь каким-то деревянным
смехом.
Несмотря на все это, я по-прежнему его любила, но не такого, каким он
стал теперь, а другого, каким он был раньше и каким мог еще снова стать.
Бывали минуты, когда я верила, что эта счастливая перемена в нем
произойдет и что, по миновании нынешнего кризиса, он внутренне обновится и
исправится от всех своих дурных наклонностей Он как будто уже не думал о
том, чтобы их удовлетворить, и не выражал каких бы то ни было желаний или
сожалений. Я никак не могла себе представить, чем вызваныдолгие
размышления, в которые он, казалось, теперь вечно погружен. В большинстве
случаев глаза его пристально глядели на меня, причем с таким странным
выражением, что мне становилось страшно. Заговаривать с ним яне
осмеливалась, но мои робкие взгляды молили его о снисхождении. И тогда его
глаза будто увлажнялись, и незаметный вздох вырывался из груди; он
отворачивался, словно пытаясь скрыть или подавить свое волнение, и затем
снова погружался в задумчивость. И я льстила себя надеждой, что теперь к
нему пришли благостные мысли, что вскоре он откроет мне душу и скажет, что
отныне он возненавидел порок и полюбил добродетель.
Надежды мои стали ослабевать, когда вновь появился маркиз де ***. Он
никогда не бывал у нас дома, зная, какое отвращение я к нему испытываю;
зато он прохаживался под окнами и вызывал Леони или подходил к дверям и
как-то особо стучал, давая знать, что он здесь. Тогда Леони выходил к нему
и подолгу отсутствовал. Однажды я увидела, как они несколько раз прошли по
улице взад и вперед; с ними был и виконт де Шальм. "Леони погиб, -
подумалось мне, - да и я тоже. Того гляди здесь произойдет какое-нибудь
новое преступление".
Вечером Леони вернулся поздно; я услышала, как,расставаясьс
приятелями у подъезда, он говорил им:
- А вы ей скажете, что я рехнулся, совершенно рехнулся, что, не будь
этого, я никогда бы на такое не согласился. Ей надобно понять, что нищета
свела меня с ума.
Я не посмела потребовать у него объяснений и подала ему скромный ужин.
Он до него не дотронулся и стал нервно мешать дрова в камине. Затем он
спросил у меня эфира и, приняв очень сильную дозу, лег и как будто уснул.
Я всегда работала по вечерам, насколько хватало сил, не поддаваясь ни сну,
ни усталости. В этот вечер я была так утомлена, что легла спать уже в
полночь. Не успела я лечь, как послышался легкий шум: мне показалось, что
Леони одевается, собираясь куда-то выйти. Я окликнула его и спросила, что
он делает.
- Да ничего, - отвечал он. - Мне хочется встать и подойти к тебе; но я
боюсь света: ты знаешь, он мне действует на нервы и вызывает ужасную
головную боль; погаси его.
Я послушалась.
- Ну, как, готово? - спросил он. - Теперь ложись в постель, я должен
тебя поцеловать, жди меня.
Это проявление нежности, в которой он мне отказывал уже несколько
недель подряд, заставило мое бедное сердце затрепетать от радости и
надежды. Мне хотелось думать, что это пробуждение любви повлечет за собой
пробуждение его разума и совести. Я села на край постели и стала с
восторгом ждать его. Он устремился в мои объятия, распростертые ему
навстречу, и, страстно прижав меня к груди, повалил на кровать. Но в то же
мгновение какое-то чувство недоверия, ниспосланноемненебомили
подсказанное мне моим тонким чутьем, побудило меня провести рукою по лицу
того, кто меня обнимал. Леони за время своей болезни отпустил усы и
бороду; я же ощутила под рукой гладко выбритое лицо. Я вскрикнула и резко
отстранила его.
- Что с тобою? - услышала я голос Леони.
- Разве ты сбрил себе бороду? - спросила я.
- Как видишь, - ответил он.
Но тут я почувствовала, что в то самое время, как голос его звучит у
меня под ухом, чьи-то губы впиваются в мои. Я вырвалась с той силою, какую
нам придают гнев и отчаяние, и, отбежав в дальний конец комнаты, быстро
приподняла ночник, который перед тем лишь прикрыла, но не погасила. Я
увидела лорда Эдвардса, сидевшего на кровати с глупым и растерянным видом
(кажется, он был пьян), и Леони, который бросился ко мне, словно
полоумный.
- Мерзавец! - крикнула я ему.
- Жюльетта, - сказал он сдавленным голосом, глядя на меня шалыми
глазами, - уступите, если вы меня любите. Для меня это выход из нищеты, от
которой, как вы видите, я погибаю. Речь идет о моей жизни и о моем
рассудке, вы это знаете. Спасите меня ценою вашей преданности: а вы - вы
будете богаты и счастливы с человеком, который давно уже вас любит и
которому ради вас ничего не жаль. Соглашайся, Жюльетта, - добавил он,
понизив голос, - или я зарежу тебя, как только он выйдет из комнаты!
Страх помутил мне разум: я выбросилась из окна, рискуя разбиться.
Проходившие мимо солдаты подняли меня, лежавшую без сознания, и внесли в
дом. Когда я пришла в себя, Леони и его сообщники уже ушли. Они заявили,
что я кинулась из окна в припадке мозговой горячки, когда они вышли в
другую комнату, чтобы позвать мне кого-нибудь на помощь. Они притворились
страшно потрясенными. Леони оставался дома, пока осматривавший меня хирург
не объявил, что никаких переломов нет. Тогда Леони ушел, сказав, что он
еще вернется, но прошло два дня, а он не появлялся. Он так и не пришел, и
я с той поры его не видела".
На этом Жюльетта кончила свой рассказ и на время умолкла, сломленная
усталостью и горестными воспоминаниями.
- Вот тогда-то, бедное мое дитя, - сказал я ей, - я и познакомился с
тобою. Я жил в том же доме. Рассказ о твоем падении из окна вызвал во мне
известное любопытство. Вскоре я узнал, что ты молода и достойна серьезного
внимания; что Леони, обращавшийся с тобою самым грубым образом, в конце
концов бросил тебя, лежавшую почти при смерти и совершенно нищую. Мне
захотелось на тебя взглянуть. Когда я подошел к твоей постели, ты бредила.
О, как ты была красива, Жюльетта! Как прекрасны были твои обнаженные
плечи, твои распущенные волосы, губы, пересохшиеотжара,лицо,
преображенное силой страданий; Какой прекрасной ты казалась мне и в ту
минуту, когда, в полном изнеможении, ты роняла голову на подушку, бледная
и поникшая, словно белая роза, что осыпается от полуденной жары! Я не мог
отойти от тебя. Я почувствовал к тебе какое-то неодолимое влечение,
какое-то участие, которое я никогда дотоле не испытывал. Я пригласил
лучших врачей города; я обеспечил столь нужный тебе тщательный уход.
Бедная брошенная девочка! Я проводил ночи у твоей постели, я увидел твое
отчаяние, понял твою любовь. Я никогда не любил; ни одна женщина, казалось
мне, не сможет ответить на ту большую страсть, на какую я чувствовал себя
способным. Я искал сердце столь же пылкое, как и мое. Все те, с которыми я
соприкасался, внушали мне недоверие, и вскоре, постигнув черствость и
суетность женских сердец, я убедился, что сдержанность моявполне
благоразумна. Твое сердце показалось мне тем единственным, что может меня
понять. Женщина, способная на такую любовь и на такие страдания, какие
испытала ты, была воплощением моей мечты. Я пожелал, не слишком на это
надеясь, завоевать твою нежную привязанность. Я позволил себе сделать
попытку тебя утешить, убедившись, что люблю тебя искренне и великодушно.
Все, о чем ты говорила в бреду, дало мне возможность узнать тебя настолько
же, насколько потом это позволила наша близость. Я понял, что ты женщина
возвышенной души, по тем молитвам, которые ты вслух воссылала богу: их
непередаваемо скорбное благочестие было воистину потрясающим. Ты просила
прощения за Леони, всегда только прощения, и никогда не молила о мщении
ему Ты взывала к душам покойных родителей, повествуя срывающимся голосом,
ценою каких невзгод ты искупила свое бегство и их скорбь. Порою ты
принимала меня за Леони и осыпала гневными упреками; иной раз ты
воображала себя вместе с ним в Швейцарии и страстно обнимала меня. Мне
было бы нетрудно злоупотребить твоим заблуждением, и любовь, загоравшаяся
у меня в груди, превращала твои безумные ласки в настоящую пытку. Но я был
готов скорее умереть, нежели поддаться своим желаниям, и жульнический
поступок лорда Эдвардса, о котором ты неустанно твердила, представлялся
мне самой бесчестной подлостью, на какую только способен человек. Наконец
мне посчастливилось спасти твою жизнь и рассудок, бедняжка Жюльетта; с той
поры ты доставила мне немало страданий и много-много счастья. Быть может,
я безумец, потому что мне мало одной твоей дружбы и одного обладания такою
женщиной, как ты, но любовь моя неутолима. Я хотел бы быть любимым так же,
как был в свое время любим Леони, и я досаждаю тебе этим безудержным
желанием. Я лишен его красноречия и обольстительности, зато я люблю тебя.
Я тебя не обманывал и никогда не обману. Твое истомленное сердце могло бы
давно отдохнуть, уснув на моем. Жюльетта! Жюльетта! Когда ты полюбишь меня
так, как умеешь любить?
- Отныне и навеки, - отвечала мне она. - Ты меня спас, ты меня выходил,
и ты любишь меня. Я была безумна, теперь это ясно, что любила такого
человека. Все, что я тебе сейчас рассказала, вызвало у меня в памяти все
мерзости, о которых я почти забыла. Я испытываю лишь отвращение к прошлому
и не хочу к нему возвращаться. Ты хорошо сделал, что заставил меня
рассказать обо всем этом; теперь я спокойна и чувствую, что мне уже не
дороги связанные с ним воспоминания. А ты - ты мой друг, мой спаситель,
мой брат и мой возлюбленный.
- Скажи: и "мой муж", молю тебя, Жюльетта!
- Мой муж, если ты того хочешь, - сказала она, целуя меня с такою
пылкой нежностью, какую дотоле еще ни разу не проявляла, и слезы радости и
признательности выступили у меня на глазах.
23
На следующий день, проснувшись, я почувствовал себя таким счастливым,
что мне уже не хотелось уезжать из Венеции. Погода стояла великолепная
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000