всем, что ведет к ее цели. Надо признаться - увы! - цель эта с виду низка,
зато пыл могуч, отвага великолепна, жертвы безоговорочны и безграничны.
Никогда, знай, Жюльетта, никогда женщины не могут внушить такой страсти.
Золото обладает большей притягательной силой, нежели они. По силе, по
мужеству, по преданности, по упорству любовник, в сравнении с игроком,
лишь беспомощное дитя, чьи усилия достойны сожаления. Сколь немногие
мужчины у тебя на глазах жертвовали ради своей любовницы тем непостижимым
сокровищем, той драгоценной необходимостью, тем условием существования,
без чего, как принято думать, жизнь становится невыносимой и что зовется
честью! Среди них я, пожалуй, не знаю ни одного, чья преданность пошла бы
дальше принесения в жертву собственной жизни. Игрок же ежедневно жертвует
своей честью - и тем не менее продолжает жить. Игрок страстен и стоек; он
хладнокровно торжествует и хладнокровно терпит поражение; за несколько
часов из последних слоев общества он поднимается в первые; за несколько
часов он спускается туда, откуда он пришел, не меняя при этом ни позы, ни
выражения лица. За несколько часов, не сходя с места, к которому он
прикован своим демоном, он испытывает все превратности жизни, все капризы
судьбы, отражающие различные общественные ранги. Поочередно, то король, то
нищий, одним прыжком он преодолеваетгигантскуюлестницу,всегда
невозмутимый, всегда владеющий собою, всегда поддерживаемыймогучим
честолюбием, всегда томимый жгучей жаждой, которая его губит. Кем он
станет через минуту - принцем или рабом? Каким он выйдет из этого логова -
нагим или согбенным под тяжестью золота? Какая разница! Он придет сюда
завтра вновь попытать счастья, проиграть состояние или его утроить.
Нестерпим для него только покой. Он как буревестник, что не может жить без
вспененных волн, без яростных порывов ветра. Его обвиняют в том, что он
любит золото; он любит его так мало, что швыряет целыми пригоршнями. Эти
адские дары не способны ни пойти ему впрок, ни насытить его. Не успел он
стать богачом, как ему уже не терпится разориться, чтобы испытать лишний
раз это щекочущее нервы жестокое волнение, без которого жизнь для него
бесцветна. Что же представляет собою золото в его глазах? Само по себе
нечто меньшее, чем для вас мельчайшие крупицы песка. Но золото для него -
это символ добра и зла, которые он пришел искать и которым хочет бросить
вызов. Золото - это его потеха, его бог, его мечта, его демон, его
любовница, его поэзия; это тень, которую он преследует, хватает, сжимает и
снова выпускает из рук, дабы иметь удовольствие начать борьбу снова и
вступить еще раз в рукопашную схватку с судьбою. Поверьте, это прекрасно!
Пусть это нелепо, это предосудительно, ибо энергия, затраченная таким
образом, бесполезна для общества, ибо человек, направляющий свои усилия
для достижения такого рода цели, крадет у себе подобных все то хорошее,
что он мог бы им сделать при меньшем себялюбии. Но, осуждая его, не
вздумайте его презирать, крохотные существа, не способные ни на добро, ни
на зло; взирайте лишь с ужасом на этого титана воли, который ведет борьбу
среди разбушевавшегося моря ради одного удовольствия проявить свою силу и
как бы выплеснуть ее из себя. Себялюбие влечет его к тяготам и опасностям,
точно так же как вас оно приковывает к терпеливому и полезному труду.
Сколько, по-вашему, людей на свете, работающих на благо родины, позабыв о
себе? Он честно отделяется от них, отходит в сторону; он располагает своим
будущим и настоящим, своим покоем и честью. Он обрекает себя на мучения и
на усталость. Оплакивайте его заблуждение, но не приравнивайте себя к нему
в тайниках вашей гордости ради того, чтобы прославиться за его счет. Пусть
его роковой пример послужит вам лишь утешением в вашей безобидной
ничтожности.
- О боже! - воскликнула я. - Какими же софизмами вскормлено ваше
сердце, или, вернее, как же слаб мой ум! Неужто игрока нельзя презирать? О
Леони, отчего вы, у кого так много силы, не употребили ее на то, чтобы
побороть самого себя ради ваших ближних?
- По-видимому, - отвечал он с горькою усмешкой, - оттого, что я плохо
понял жизнь; оттого, что самолюбие было мне плохим советчиком. Ибо, вместо
того чтобы выйти на сцену роскошного театра, я взобрался на такие
подмостки, где гуляет вольный ветер; ибо, вместо того чтобы провозглашать
мнимо моральные сентенции и играть героические роли, я, желая развить свои
мускулы, забавлялся тем, что выказывал чудеса силы и ловкости и ходил по
натянутой проволоке. Да и это сравнение никуда не годится: у канатного
плясуна есть свое тщеславие, так же, как оно есть у актера-трагика и у
оратора-филантропа. У игрока же его нет: им не восхищаются, ему не хлопают
и не завидуют. Его победы столь кратковременны и сопряжены с таким риском,
что едва ли стоит о них говорить. Наоборот: общество его осуждает, пошляк
его презирает, особливо в те дни, когда он проигрывает. Все его фиглярство
сводится к тому, чтобы хорошо держаться, чтобы прилично пасть на глазах у
кучки корыстолюбцев, которые даже на него не смотрят, настолько их
напряженная мысль поглощена совершенно иным. Если в краткие часы удачи он
и находит некоторую отраду, удовлетворяя заурядную страсть к роскоши, то
эта дань, которую он воздает людским слабостям, весьма непродолжительна.
Вскоре он неумолимо принесет в жертву эти минутные детские радости
всепожирающей страсти своей души, той адской лихорадке, которая не
позволяет ему и дня прожить так, как живут другие люди Его тщеславие? У
него на это нет времени. Ведь у него есть дела поважнее! Разве ему не
приходится терзать свое сердце, кружить себе голову, пить собственную
кровь, истязать свою плоть, терять свое золото думать о том, стоит ли
жить, то все заново созидать, то все разрушать, то скручивать в жгут то
рвать на куски, то рисковать всем, то отыгрывать монету за монетой, то
прятать в кошелек, то снова швырять поминутно на стол? Спросите у моряка,
может ли он жить на берегу, у птицы, может ли она быть счастлива с
обрезанными крыльями, у человеческого сердца, может ли оно не волноваться.
Игрок, стало быть, преступник не сам по себе: преступником почти всегда
его делает положение в обществе; он губит или бесчестит свою семью. Но
представим себе, что он, подобно мне, живет на свете один, не имея
привязанностей, ни родственных уз достаточно тесных, чтобы о них можно
было говорить, что он свободен, предоставлен самому себе, пресыщен или
обманут любовью, как со мной это нередко случалось, - и вы будете
сокрушаться по поводу его заблуждения и будете сожалеть, что он родился не
сангвиником и не тщеславным, а желчным и малообщительным.
Откуда пошло, что игрока причисляют к флибустьерам и разбойникам?
Спросите у правительств, почему они извлекают часть своих доходов из
такого постыдного источника? Они одни повинны в том, что вводят в
жесточайшее искушение тех, кто одержим беспокойством, кто ищет выхода в
роковые часы отчаяния.
Если страсть к игре сама по себе не более постыдна, чем другие
наклонности, она самая опасная из всех, самая жестокая, самая неодолимая,
самая печальная по своим последствиям. Игрок не может не покрыть себя
позором, причем за довольно краткий срок.
Что до меня, - продолжал он более мрачно и несколько приглушив голос, -
выдержав долго такую тревожную, лихорадочную жизнь с тем рыцарским
героизмом, что лежал в основе моего характера, я в конце концов тоже дал
себя совратить; иными словами, душа моя мало-помалу износилась в этой
бесконечной борьбе, и я утратил стоицизм, с которым я когда-то встречал
удары судьбы, переносил лишения ужасающей нищеты, терпеливо восстанавливал
свое былое состояние, начиная порою буквально с гроша, ждал, надеялся,
подвигался осторожно, шаг за шагом, затрачивая иной раз целый месяц на то,
чтобы возместить однодневный проигрыш. Такова была моя жизнь в течение
долгого времени. Но, устав страдать, я наконец стал искать, помимо
собственной воли, помимо добродетели (ибо у игрока, надо сказать, тоже
есть своя добродетель), иные средства, чтобы поскорее вернуть себе
утраченные ценности; я начал занимать и с той поры погубил себя.
Поначалу, попав в некрасивое положение, жестоко страдаешь; затем к
нему, как и к любому, привыкаешь, забываешь о нем, и острота его
притупляется. Я поступал как все игроки и мотыг я сделался вреден и опасен
для друзей. Я стал накликать на их головы беды, которые долгое время
отважно обрушивал на свою собственную. Я сделался преступен: я стал
рисковать своей честью, а потом - жизнью и честью моих близких, подобно
тому, как вначале я рисковал своим состоянием. Игра ужасна тем, что не
дает вам уроков, которые предостерегали бы от повторения прошлых ошибок.
Она всегда приманивает вас! Золото, что никогда не истощается, вечно у вас
перед глазами. Оно идет за вами по пятам, оно зазывает вас и говорит:
"Надейся!", причем порою держит свое обещание и возвращает вам смелость,
восстанавливает к вам доверие и как будто откладывает срок вашего
бесчестия; но бесчестие уже совершено с того самого дня, когда честь была
сознательно поставлена под угрозу.
Тут Леони опустил голову и впал в мрачное отчаяние. Признание, которое
он, быть может, собирался мне сделать, замерло у него на устах. Видя его
пристыженным и грустным, я поняла, что бесполезно его бить его же
собственными софизмами, подсказанными ему сильным душевным смятением; об
этом позаботилась уже его собственная совесть.
- Послушай, - сказал он, когда мы помирились, - завтра я закрываю двери
дома для всех моих сотрапезников и уезжаю в Милан, где я еще должен
получить довольно крупную сумму, которая мне причитается. А ты покамест
побереги себя, поправляйся, приведи в порядок все счета наших кредиторов и
приготовься к отъезду. Через неделю, самое большее через две, я вернусь,
чтобы заплатить долги и забрать тебя, и мы уедем, чтобы зажить вместе,
куда ты захочешь, и навсегда.
Я поверила всему, согласилась на все. Он уехал, и дом был закрыт. Я не
стала ждать своего окончательного выздоровления, чтобы привести все в
порядок и просмотреть счета наших поставщиков. Я надеялась, что Леони
напишет мне по приезде в Милан, как он мне и обещал. Больше недели он не
давал о себе знать. Наконец он сообщил мне, что рассчитывает наверняка
получить значительно большую сумму денег, чем мы должны, но что он
вынужден пробыть в отсутствии три недели вместо двух. Я покорилась. Через
три недели я из нового письма узнала, что ему придется ждать поступления
нужной суммы до конца месяца. Я впала в уныние. Одна в этом огромном
палаццо, где, во избежание назойливых визитов приятелей Леони, я вынуждена
была прятаться, опускать шторы на своем окне и выдерживать своего рода
осаду, снедаемая тревогой, больная и слабая, погруженная в самые мрачные
размышления и терзаемая всеми угрызениями совести, какие только способны
пробудить несчастье, я не раз помышляла о том, чтобы положить конец своей
незавидной жизни.
Но мучения мои на этом не кончились".
13
"Однажды утром, когда, как мне казалось, я сидела одна в большой
гостиной, держа на коленях раскрытую книгу, куда и не думала заглядывать,
вблизи послышался шорох, и, очнувшись от своего забытья, я увидела
отвратительную физиономию виконта де Тальма. Я вскрикнула и собралась было
его выгнать, но он рассыпался в извинениях, храня почтительный и вместе с
тем насмешливый вид, и я как-то не смогла найти нужного ответа. Он заявил,
что вторгся ко мне с разрешения Леони, который писал, что поручает ему
непременно осведомиться о моем здоровье и известить о нем. Я не поверила
подобному предлогу и захотела ему об этом сказать, но, упредив меня, он
заговорил сам с таким вызывающим хладнокровием, что я уже не могла
выставить его за дверь, не позвав слуг. Он, видимо, решил ничего не
понимать.
- Я вижу, сударыня, - сказал он с притворным участием, - что вам
известно то неприятное положение, в котором очутился барон. Будьте
уверены, что мои скромные средства к вашим услугам. Этого, к сожалению,
очень мало, чтобы удовлетворить расточительность столь широкой натуры.
Одно меня утешает: он мужествен, предприимчив и находчив. Он не раз
поправлял свое состояние. Он снова его восстановит. Но вам придется
страдать, вам, сударыня, такой молодой, такой хрупкой, столь достойной
лучшей участи! Именно о вас я глубоко сокрушаюсь, глядя на теперешние
безумства Леони и предвидя те, которые он совершит, прежде чем найдет
какие-то средства. Нищета - ужасная вещь в вашем возрасте, и особенно
когда женщина всегда жила в роскоши...
Тут я его резко оборвала, ибо смутно догадалась, куда он клонит,
выражая свое оскорбительное сочувствие. Однако всей подлостиэтого
субъекта я тогда еще не понимала.
Почувствовав мое недоверие, он поспешил его рассеять. Он дал мне понять
со всей учтивостью, присущей его манере выражаться,изощреннойи
невозмутимой, что он считает себя слишкомстарыминедостаточно
состоятельным, чтобы предложить мне свое покровительство, но что некий
молодой лорд, несметно богатый, которого он когда-то мне представил и
который нанес мне уже несколько визитов, возложил на него почетную миссию
прельстить меня самыми заманчивыми обещаниями. Мне недостало мужества
ответить на это оскорбление. Я была так слаба и так подавлена, что лишь
молча расплакалась. Подлец Шальм заключил, что я колеблюсь, и, чтобы
окончательно убедить меня, он заявил, что Леони в Венецию больше не
вернется, что он рабски лежит у ног княгини Дзагароло и уполномочил его
обсудить упомянутый вопрос со мною.
Негодование вернуло мне наконец присутствие духа, в котором я так
нуждалась, чтобы обрушить на этого человека все мое презрение и привести
его в замешательство. Но он скоро оправился от растерянности.
- Я вижу, сударыня, что ваша молодость и ваша наивность ввели вас в
жестокое заблуждение, но я не хочу платить вам ненавистью за ненависть: вы
меня не знаете и осыпаете обвинениями; а я вас знаю и уважаю. Чтобы
выслушать ваши упреки и оскорбления, мне придется призвать на помощь всю
ту выдержку, в которую должна уметь облекаться истинная преданность, и все
же я скажу вам, в какую пропасть вы упали и от какого позора мне хочется
вас избавить.
Он произнес эти слова так энергично и в то же время так спокойно, что
моя доверчивость была ими как бы покорена. На какой-то миг я подумала, что
в своем горестном смятении я не сумела оценить человека искреннего.
Поддавшись воздействию наглой невозмутимости, отражавшейся на его лице, я
позабыла о мерзостных словах, которые он недавно произнес, и тем самым
позволила ему высказаться. Он понял, что следует воспользоваться этой
минутой колебания и слабости,ипоспешилсообщитьмневкратце
отвратительную правду о Леони.
- Я восхищен, - сказал он, - тем, что ваше сердце, покорное и
доверчивое, смогло столь надолго привязаться к человеку подобного склада.
Правда, природа наделила его многим таким, что способно неотразимо
пленять, и он обладает исключительным умением скрывать свои гнусные
проделки под внешней оболочкой порядочности. Во всех городах Европы он
слывет очаровательным повесой. Только несколько человек в Италии знают,
что он способен на любое злодейство ради удовлетворения своих бесчисленных
прихотей. Сегодня на глазах у вас он будет подражать Ловласу, а завтра -
Верному пастуху. Будучи слегка поэтом, он способен вбирать в себя любые
впечатления, постигать и ловко копировать любые добродетели, изучать и
играть любые роли. Он словно чувствует все, чему подражает, и порою
настолько отождествляет себя с персонажем, который он себе избрал, что
начинает испытывать присущие тому страсти и проникаться его величием. Но
так как в глубине души он подл и развращен, то все в нем - лишь
притворство и прихоть; внезапно в крови его пробуждается порок, и в тоске
от ханжества он бросается в нечто совершенно противоположное тому, что
казалось его естественной привычкой. Те, кто видел его под одной из ложных
личин, удивляются, полагая, что он сошел с ума; те же, кто знает, что в
натуре его нет ничего правдивого, улыбаются и мирно ждут какой-нибудь
новой выдумки.
Хотя этот ужасный портрет возмутил меня настолько, что я невольно стала
задыхаться, все же мне показалось, будто в нем пробиваются искорки
удручающей истины. Я была сражена, нервы мои сжались в комок. Я растерянно
глядела на Шальма; он втайне радовался силе своих доводов и продолжал:
- Такой характер вас удивляет; будь вы более опытны, милая моя
сударыня, вам было бы известно, что он весьма распространен среди людей.
Чтобы обладать им в какой-то степени, необходимо известное умственное
превосходство, и если некоторые глупцы от этого отказываются, то лишь
потому, что они не в силах выдерживать нужный тон. Почти всегда вы
заметите, что человек посредственный и тщеславный упорно замыкается в
избранной им манере поведения, которая будет присуща лишь ему одному и
которая примирит его с чужими успехами. Он будет признавать себя менее
блестящим, зато будет утверждать, что он более надежен и полезен. Мир
населен лишь несносными дураками или вредными безумцами. По зрелом
размышлении, мне милее последние: я достаточно опытен, чтобы оградить себя
от них, и достаточно терпим, чтобы забавляться в их компании: уж лучше
посмеяться с лукавым шутом, чем зевать наедине с порядочным, но скучным
человеком. Вот почему вы видели, что я близок с тем, кого не люблю и не
уважаю. Впрочем, здесь меня привлекали ваша приветливость и ангельская
кротость; я испытывал к вам теплое отцовское чувство. Молодой лорд
Эдварде, который из своего окна видел, как вы в недвижной и задумчивой
позе проводите целые часы у себя на балконе, избрал меня в наперсники
безумной страсти, внушенной ему вами. Я представил его вам здесь,
откровенно и пылко желая, чтобы вы долее не оставались в горестном и
унизительном положении, в котором оказались по вине бросившего вас Леони;
я знал, что у лорда Эдвардса душа, достойная вашей, и что он создаст вам
такую жизнь, которая вернет вам счастье и уважение... Я пришел нынче для
того, чтобы возобновить свои попытки и поведать вам о его любви, которую
вы не пожелали понять...
От злости я кусала носовой платок; но внезапно мною овладела некая
неотступная мысль, и я встала, энергично заявив ему:
- Вы утверждаете, что Леони поручил вамсделатьмнегнусное
предложение, - докажите это! Да, сударь, докажите! - И я судорожно
схватила его за руку.
- Черт возьми, дорогая крошка, - отвечал этот негодяй со своим
проклятым хладнокровием, - доказать это очень легко, как вы сами-то не
понимаете? Леони вас больше не любит, у него есть другая любовница.
- Докажите, - повторила я, выведенная из себя.
- Сию минуту, сию минуту, - ответил он. - Леони крайне нужны деньги, а
существуют женщины определенного возраста, покровительство которых бывает
выгодно.
- Докажите мне все, что вы сказали, - вскричала я, - или я вас тотчас
же выставлю за дверь.
- Отлично, - заметил он, ничуть не смущаясь, - но заключим условие:
если я солгал, я уйду отсюда и никогда больше не переступлю этого порога;
если же я сказал правду, утверждая, что Леони поручил мне поговорить с
вами по поводу лорда Эдвардса, вы позволите мне зайти с ним к вам нынче
вечером.
С этими словами он вынул из кармана письмо, на конверте которого я
узнала почерк Леони.
- Да! - воскликнула я, увлеченная неодолимым желанием узнать свою
судьбу. - Да, обещаю.
Шальм медленно развернул письмо и передал мне. Я прочла:
"Дорогой виконт, хотя ты подчас и вызываешь во мне вспышки гнева, когда
я охотно убил бы тебя, полагаю все же, что ты питаешь ко мне истинную
дружбу и предлагаешь свои услуги вполне искренне. Тем не менее я ими не
воспользуюсь. У меня есть кое-что получше, и дела мои вновь начинают идти
великолепно. Единственное, что меня останавливает и пугает, так это мысль
о Жюльетте. Ты прав: в первый же день она сможет разрушить все мои
замыслы. Но что поделать? Я испытываю к ней самую дурацкую и самую
непобедимую привязанность. Ее отчаяние начисто лишает меня сил. Я не могу
видеть ее слез, не падая тут же к ее ногам... Ты полагаешь, что ее можно
соблазнить? Нет, ты ее не знаешь: алчности она никогда не поддастся. А вот
досаде? - говоришь ты. - Да, это более вероятно. Какая женщина не сделает
в сердцах того, что она не сделала бы по любви! Жюльетта горда, а я в этом
за последнее время убедился. Если ты слегка позлословишь на мой счет, если
ты ей дашь понять, что я неверен... быть может!.. Но, боже мой! Я не могу
об этом и подумать, сердце у меня так и разрывается... Попытайся; если она
уступит, я стану презирать ее и забуду; если же она устоит... право, тогда
увидим! Каков бы ни был результат твоих усилий, мне предстоит пережить
величайшую катастрофу или вынести страшнейшую сердечную муку".
- Теперь, - сказал Шальм, когда я кончила читать, - я пойду за лордом
Эдвардсом.
Я закрыла лицо руками и долго-долго молчала, не сходя с места. Но
внезапно я спрятала это проклятое письмо за вырез платья и резко дернула
за шнурок звонка.
- Пусть горничная уложит мне портплед, - сказала я вошедшему лакею, - и
пусть Беппо подаст гондолу.
- Что вы собираетесь делать, дорогое дитя? - спросил удивленный виконт.
- Куда вы хотите ехать?
- К лорду Эдвардсу, по-видимому, - отвечала я ему с горькой усмешкой,
смысла которой он не разгадал. - Ступайте, предупредите его, - продолжала
я, - скажите ему, что вы заработали ваши деньги и что я лечу к нему.
Он начал понимать, что я неистово глумлюсь над ним, и замер в
нерешительности. Не сказав более ни слова, я вышла из гостиной, чтобы
переодеться в дорогу. Затем я сошла вниз в сопровождении горничной, несшей
портплед. В ту минуту, когда я собираласьсестьвгондолу,я
почувствовала, как чья-то рука нервно ухватилась за мою накидку. Я
оглянулась и увидела Шельма, испуганного и в полном смятении.
- Куда же вы? - спросил он срывающимся голосом.
Я торжествовала: мне удалось поколебать невозмутимость этого негодяя.
- Я еду в Милан, - отвечала я, - и заставлю вас потерять те две-три
сотни цехинов, что обещал вам лорд Эдвардс.
- Одну минуту, - сказал виконт свирепея. - Верните мне это письмо, или
вы никуда не уедете.
- Беппо! - крикнула я вне себя от гнева и страха, устремляясь к
гондольеру. - Избавь меня от этого распутника, который того и гляди
сломает мне руку.
Все слуги Леони считали меня очень мягкой и были мне преданы. Беппо
молча и решительно взял меня за талию и снял с лестницы. При этом он
оттолкнулся ногой от последней ступеньки, и гондола отчалила в ту минуту,
как он перенес меня на борт с поразительной ловкостью и силой. Шальм с
трудом удержался на лестнице и чуть было не свалился в канал. Он бросил на
меня взгляд, которым словно клялся мне в вечной ненависти и неумолимой
мести".
14
"Я приезжаю в Милан, проведя в дороге круглые сутки и не давая себе
времени ни на отдых, ни на размышления. Я останавливаюсь в гостинице,
адрес которой мне дал Леони. Я спрашиваю его, на меня смотрят с
удивлением.
- Он здесь не живет, - отвечает камерьере [слуга (итал.)]. - Он
остановился у нас по приезде, снял маленькую комнату, где положил свои
вещи; но приходит он сюда только для того, чтобы забрать письма и
побриться, и затем снова уходит.
- Но где же он живет? - спросила я.
Я заметила, что камерьере смотрит на меня с любопытством и как-то
нерешительно, и что, то ли из уважения, то ли из сострадания, он медлит с
ответом. Я из скромности не стала настаивать и велела провести себя в
комнату, что снял Леони.
- Если вы знаете, где его можно застать в этот час, - сказала я, -
ступайте за ним и скажите, что приехала его сестра.
Через час Леони появился и бросился ко мне с распростертыми объятиями.
- Подожди, - промолвила я отступая, - если ты меня обманывал до сих
пор, не добавляй нового преступления ко всем тем, что ты уже совершил по
отношению ко мне. Вот, взгляни на это письмо - оно написано тобой? Если
твой почерк подделали, скажи мне об этом сию же минуту, ибо я надеюсь и
задыхаюсь от нетерпения.
Леони бросил взгляд на письмо и стал мертвенно-бледным.
- Боже мой! - воскликнула я. - А я-то полагала, что меня обманули! Я
ехала к тебе почти в полной уверенности, что ты не участвовал в этой
подлости. Я твердила себе: он причинил мне много зла, он меня уже обманул,
но, несмотря ни на что, он меня любит. Если действительно я его стесняю и
приношу ему вред, он сказал бы мне это примерно месяц тому назад, когда у
меня было еще достаточно мужества, чтобы расстаться с ним, но он бросился
к моим ногам и умолял остаться. Если он интриган и честолюбец, ему не
нужно было меня удерживать: ведь у меня нет состояния, а моя любовь не
приносит ему никакой выгоды. С чего бы ему сейчас жаловаться на мою
навязчивость? Чтобы прогнать меня, ему достаточно сказать лишь слово. Он
знает, что я горда: ему не следует опасаться ни слез моих, ни упреков. Для
чего ему было меня унижать?
Я не выдержала; хлынувшие потоком слезы сдавливали мне горло и не
давали говорить.
- Для чего было мне тебя унижать? - вскричал Леони в отчаянии. - Чтобы
избежать лишнего угрызения и без того истерзанной совести. Тебе этого не
понять, Жюльетта. Сразу видно, что ты никогда не совершала преступления.
Он замолчал; я упала в кресло, и мы оба замерли в каком-то оцепенении.
- Бедный ангел! - воскликнул он наконец. - Да разве ты заслужила участь
подруги и жертвы такого негодяя, как я? Чем ты прогневила бога до своего
рождения, несчастная девочка, что он тебя бросил в объятия отверженного,
из-за которого ты погибаешь от стыда и отчаяния? Бедная Жюльетта! Бедная
Жюльетта!
И, в свою очередь, он разрыдался.
- Полно, - сказала я, - я приехала, чтобы выслушать твое оправдание или
вынесенный мне приговор. Ты виновен, я прощаю тебя и уезжаю.
- Никогда не говори об этом! - неистово крикнул он. - Вычеркни раз
навсегда это слово из нашего обихода. Когда ты захочешь меня бросить,
сделай это незаметно, так, чтобы я не мог тебе помешать. Но пока в моих
силах останется хоть капля крови, я на это не соглашусь. Ты мне жена, ты
моя, и я люблю тебя. Из-за меня ты можешь умереть с горя, но я тебя не
отпущу.
- Я согласна на горе и на смерть, если ты скажешь, что все еще любишь
меня.
- Да, я люблю тебя, люблю! -вскричалонсприсущейему
исступленностью. - Я люблю тебя одну и никогда не смогу полюбить другую
женщину!
- Несчастный! Ты лжешь! - отвечала я. - Ты уехал вслед за княгиней
Дзагароло.
- Да, но я ее не переношу.
- Как? - воскликнула я, застыв от изумления. - Так почему же ты поехал
за нею следом? Какие же постыдные тайны скрываются за всеми этими
недомолвками? Шальм пытался внушить мне, что только подлое намерение
влечет тебя к этой женщине, что она стара... что она тебе платит... Ах,
какие только слова ты заставляешь меня говорить!
- Не верь этой клевете, - отвечал Леони. - Княгиня молода и хороша
собою, и я влюблен в нее.
- Тем лучше, - отвечала я, глубоко вздыхая. - Я предпочитаю видеть вас
неверным, но не обесчещенным. Любите ее, любите как можно сильнее: она
богата, а вы бедны! Если вы ее сильно полюбите, богатство и бедность будут
для вас обоих пустыми словами. Я вас любила именно так, и хотя я жила лишь
вашими дарами, мне нечего стыдиться; теперь же я могу только унизить себя
и стать для вас несносной. Дайте же мне уехать. Ваше упорное желание
удержать меня ради того, чтобы я умерла от страданий, безумно и жестоко.
- Это правда, - мрачно сказал Леони. - Уезжай! Я веду себя как палач,
желая тебя удержать.
Он вышел в полном отчаянии. Я упала на колени, прося у бога силы. Я
старалась оживить в памяти черты моей матери. Наконец я встала, чтобы
снова наскоро собраться в дорогу.
Когда мои вещи были уложены, я заказала почтовую карету на тот же вечер
и решила покамест прилечь. Я так изнемогала от усталости, отчаяние так
сломило меня, что, засыпая, я почувствовала нечто вроде успокоения,
которым веет от могилы.
Через час я проснулась от страстных поцелуев Леони.
- Тщетно ты хочешь уехать, - произнес он, - это свыше моих сил. Я
отослал твоих лошадей и велел распаковать твои вещи. Я только что совершил
один прогулку за город и попытался изо всех сил внушить себе мысль, что
должен тебя потерять. Я решил не прощаться с тобой. Я отправился к
княгине, старался убедить себя, что люблю ее. Нет, я ее ненавижу и люблю
только тебя. Ты должна остаться.
Эти постоянные вспышки чувства истощали меня и физически и духовно: я
теряла уже способность рассуждать; добро и зло, уважение и презрение
становились для меня пустыми звуками, словами, которые я уже отказывалась
понимать и которые пугали меня так, словно мне предстояло вычислить
какой-то несметный ряд цифр. Леони уже подавлял меня не только морально:
он обладал еще и какой-то магнетической силой, от которой мне было не
уйти. Его взгляд, голос, слезы заставляли трепетать не только мое сердце,
но и мои нервы; я была всего лишь машиной, которой он управлял, как ему
вздумается.
Я простила ему, я отдалась его ласкам и пообещала ему все, чего он
хотел. Он сказал мне, что княгиня Дзагароло, будучи вдовой, предполагала
выйти за него замуж; что непродолжительное и легкомысленное увлечение,
которое он поначалу испытывал, показалось ей любовью; что она безумно
скомпрометировала себя ради него и что теперь он вынужден щадить ее и
порывать с ней лишь постепенно, иначе ему придется иметь дело со всем
семейством.
- Если бы речь шла только о дуэли со всеми ее братьями, кузенами и
дядьями, - сказал он, - меня бы это мало заботило; но они поступят, как
знатные господа: донесут, будто я карбонарий, и засадят меня в тюрьму, где
мне придется, может быть, прождать лет десять, пока кто-то соблаговолит
заняться моим делом.
Я выслушала эти нелепые рассказы с детской доверчивостью. Леони никогда
не занимался политикой, но мне приятно было убеждать себя, будто все, что
казалось загадочным в его жизни, связано с какими-то широкими замыслами в
этой области. Я согласилась постоянно выдавать себя в гостинице за его
сестру, редко показываться на улице, никогда не выходить с ним вместе и,
наконец, предоставить ему полное право уходить от меня в любой час по
требованию княгини".
15
"Такая жизнь оказалась ужасной, но я ее вынесла. Муки ревности были мне
дотоле неизвестны; теперь они появились, и я испытала их все до одной. Я
избавляла Леони от скучной необходимости заглушать эту боль; впрочем, у
меня уже не хватало и сил на то, чтобы ее выказывать. Я решила, что мне
остается лишь молча сойти в могилу: я так плохо чувствовала себя, что была
вправе этого ожидать. В Милане тоска меня одолевала еще пуще, чем в
Венеции. Здесь на мою долю выпадало больше страданий и меньше развлечений.
Леони открыто жил с княгиней Дзагароло. Он проводил все вечера с нею, либо
на спектаклях, в ее ложе, либо на балах; он забегал лишь на минуту
повидать меня, затем снова ехал к ней, чтобы вместе поужинать, и
возвращался в гостиницу лишь в шесть часов утра. Он ложился спать, валясь
с ног от усталости, нередко в самом дурном настроении. Вставал он в
полдень, молчалив и рассеян, и отправлялся кататься в коляске со своею
любовницей. Я часто видела, как они проезжают, Леони, сидя подле нее,
хранил торжествующий вид, который так шел к нему: в осанке его наблюдалось
нечто щегольское, а в глазах светились счастье и нежность, точь-в-точь как
прежде, когда я, бывало, сижу с ним рядом; теперь мне приходилось
выслушивать от него лишь жалобы и сетования на то, как ему не везет.
Правда, мне было как-то отраднее, когда он приходил ко мне встревоженный,
пресыщенный своим рабством, нежели в те минуты, когда он бывал невозмутим
и беспечен, как это нередко случалось; мне казалось тогда, что он совсем
забыл, как еще недавно любил меня и как я все еще его люблю; он находил
вполне естественным поверять мне подробности своих близких отношений с
другой женщиной и не замечал, что улыбка, появлявшаяся на моем лице, когда
я его слушала, всегда лишь немое и судорожное выражение боли.
Однажды, когда солнце уже садилось, я выходила из собора, где горячо
молила бога призвать меня к себе и позволить мне искупить страданиями мои
заблуждения. Я медленно шла под сводами великолепного портала, прислоняясь
время от времени к колоннам, - настолько была слаба. Злой недуг медленно
подтачивал меня. От волнения, вызванного молитвой, и от дурманящего
воздуха в церкви я обливалась холодным потом; я походила на призрак,
вышедший из-под надгробной плиты, чтобы еще раз взглянуть на последние
лучи дневного света. Какой-то человек, который уже некоторое время шел за
мною следом, чему я не придала особого значения, обратился ко мне, и я
обернулась, не испытывая ни удивления, нистраха,сравнодушием
умирающего. Передо мною стоял Генриет.
Тотчас же воспоминания об отчизне, о моей семье нахлынули на меня с
неудержимой силой. Я позабыла о странном поведении этого молодого человека
по отношению ко мне, о том неумолимом властном воздействии, которое он
оказывал на Леони, о его былой любви, столь неприязненно встреченной мною,
и о ненависти к нему, которая вспыхнула у меня впоследствии. Я вспомнила
лишь об отце и матери и, стремительно протянув ему руку, засыпала его
вопросами. Он не торопился с ответом, хотя, казалось, был тронут порывом
моей бурной радости.
- Вы здесь одна? - спросил он. - Могу ли я поговорить с вами, не
подвергая вас опасности?
- Я одна, никто меня здесь не знает, да и знать не хочет. Сядемте на
эту каменную скамью, ибо мне очень нездоровится, и, бога ради, расскажите
мне о родителях. Вот уже целый год, как я не слышала о них.
- О ваших родителях! - грустно воскликнул Генриет. - Один из них уже не
плачет по вас.
- Отец умер! - вскричала я, вскакивая с места.
Генриет не ответил. Я в изнеможении опустилась на скамью и прошептала:
- Боже, ты, что соединишь меня с ним, сделай так, чтобы он простил
меня!
- Ваша мать, - сказал Генриет, - долго была больна. Она попыталась
развлечься, но слезы сгубили ее красоту, и она не нашла утешения в свете.
- Отец умер! - повторила я, всплеснув ослабевшими руками. - Мать
состарилась и все грустит! А тетушка?
- Тетушка старается утешить вашу мать, доказывая ей, что вы недостойны
ее сожалений; но ваша матушка не слушает ее и с каждым днем увядает от
тоски и одиночества. Ну, а вы, сударыня?
Генриет произнес эти слова крайне холодно, однако под его презрением
угадывалось некоторое участие.
- А я, как видите, умираю.
Он взял меня за руку, и слезы навернулись ему на глаза.
- Бедная девочка! - сказал он. - Не я в том повинен. Я сделал все, что
мог, чтобы вы не упали в эту пропасть, но вы сами того захотели.
- Не упоминайте об этом, - сказала я, - с вами мне говорить об этом не
под силу. Скажите, разыскивала ли меня матушка после моего бегства?
- Ваша матушка искала вас, но недостаточно настойчиво. Бедная женщина!
Она была в ужасе, ей не хватило выдержки. Крови, что в вас течет,
Жюльетта, недостает силы.
- Да, это правда, - отвечала я равнодушно. - Мы все в нашей семье
какие-то апатичные и любим покой. Матушка надеялась, что я вернусь?
- Она надеялась на это безрассудно и по-детски. Она по-прежнему вас
ждет и будет ждать до своего последнего вздоха.
Я разрыдалась. Генриет молча дал мне выплакаться. Он как будто тоже
плакал. Я вытерла слезы и спросила его, глубоко ли была удручена матушка
моим позором, краснела ли она за меня, может ли она еще произносить мое
имя.
- Оно у нее постоянно на устах, - ответил Генриет. - Она всем поведала
о своем горе. Теперь уже людям эта история надоела, и они улыбаются, когда
ваша мать начинает плакать, или же стараются не попадаться ей на глаза,
говоря: "Вот еще раз госпожа Ройтер хочет рассказать нам о похищении своей
дочери!".
Я выслушала все это, ничуть не рассердясь, и, взглянув ему в глаза,
спросила:
- А вы, Генриет, презираете меня?
- У меня не осталось к вам ни любви, ни уважения, - отвечал он. - Но
мне вас жаль, и я готов вам служить. Располагайте моими деньгами. Хотите,
я напишу вашей матери? Хотите, я отвезу вас к ней? Говорите и не бойтесь,
что это мне будет в тягость. Мною движет не любовь, а чувство долга. Вы и
не знаете, Жюльетта, насколько легче жить тем, кто создает себе строгие
правила и их придерживается.
Я ничего на это не ответила.
- Так вы хотите оставаться одинокой и покинутой? Сколько тому времени,
как ваш муж бросил вас?
- Он меня не бросил, - ответила я, - мы живем вместе. Он возражает
против моего отъезда, который я наметила уже давно, но о котором уже не в
силах и помышлять.
Я снова умолкла. Он подал мне руку и проводил меня до дому. Я заметила
это, лишь когда мы к нему подошли. Мне казалось, что я опираюсь на руку
Леони; я старалась скрыть свои страдания и не произнесла ни слова.
- Угодно ли вам, чтобы я пришел завтра узнать о ваших намерениях? -
спросил он, прощаясь со мною у порога.
- Да, - отвечала я, не подумав, что он может встретиться с Леони.
- В котором часу? - спросил он.
- Когда хотите, - отвечала я, окончательно отупев.
Назавтра он пришел вскоре после ухода Леони. Я уже не помнила, что
позволила ему навестить меня, и крайне удивилась; ему пришлось напомнить
мне о моем разрешении. И тут мне пришли на память кое-какие слова из
подслушанного мною разговора Леони с его приятелями; смысл их так и
оставался для меня неясен, но мне казалось, что они относились к Генриету
и таили в себе угрозу смерти. Я содрогнулась при мысли, что подвергаю его
большой опасности.
- Выйдемте на улицу, - сказала я с ужасом в голосе, - находиться здесь
для вас крайне неосторожно.
Он улыбнулся, и лицо его выразило глубочайшее презрение к тому, чего я
так опасалась.
- Поверьте мне, - сказал он, заметив, что я намерена настаивать, -
человек, о котором вы говорите, не осмелился бы поднять на меня руку - он
и глаза-то на меня поднять не смеет.
Я не могла стерпеть, что так говорят о Леони. Несмотря на все его
провинности, все его проступки, он все еще оставался для меня самым
дорогим существом на свете. Я попросила Генриета не отзываться столь дурно
о Леони в моем присутствии.
- Подавите меня своим презрением, - сказала я ему, - упрекните меня в
том, что я недостойная, бессердечная дочь, если смогла покинуть самых
лучших родителей, какие только бывали на свете, и попрать все законы,
установленные для лиц моего пола, - я не оскорблюсь; я выслушаю вас в
слезах и буду вам притом не менее благодарна за те услуги, которые вы
предлагали мне вчера. Но позвольте мне уважать имя Леони; это моя
единственная отрада, это все, что в глубине души я могу противопоставить
хулящей меня молве.
- Уважать имя Леони! - воскликнул Генриет с горькой усмешкой. - Бедная
женщина! И все же я соглашусь на это, если вы возвратитесь в Брюссель!
Утешьте вашу мать, вернитесь на путь долга, и я вам обещаю оставить в
покое этого негодяя, который погубил вас и которого я могу сломить, как
соломинку.
- Возвратиться к матушке! - откликнулась я. - О, сердце повелевает мне
это ежеминутно. Но вернуться в Брюссель запрещает мне моя гордость. Как
поносили бы меня все те женщины, которые когда-то завидовали моему
блестящему жребию и которые теперь радуются моему унижению!
- Боюсь, Жюльетта, - возразил он, - что вы приводите не лучший довод. У
вашей матери есть загородный дом, где вы могли бы с нею жить вдали от
беспощадных светских толков. С вашим состоянием вы могли бы поселиться и в
любом другом месте, где о ваших невзгодах никто не знает и где ваша
красота и ваш кроткий характер привлекут к вам вскоре новых друзей. Но вы
не хотите расстаться с Леони, признайтесь!
- Я хочу это сделать, - сказала я в слезах, - да не могу.
- Несчастнейшая, несчастнейшая из женщин! - грустно заметил Генриет. -
Вы добрая и преданная, но вам не хватает гордости. Тому, в ком отсутствует
это благородное чувство, ничто уже не поможет. Бедное слабое создание! Мне
жаль вас от всей души, ибо вы осквернили ваше сердце, прикоснувшись к
сердцу того, кто бесчестен; вы склонились перед его гнусной волей, вы
полюбили подлеца! Я думаю о том, каким образом я вас мог когда-то
полюбить, но также и о том, как бы я мог сейчас не пожалеть вас.
- Но в конце концов, - воскликнула я в испуге, пораженная и самими его
словами и их тоном, - что же такое совершил Леони, если вы считаете себя
вправе так отзываться о нем?
- Вы сомневаетесь в этом праве, сударыня? Не скажете ли вы мне, почему
Леони, который храбр - это бесспорно - и который является лучшим из всех
известных мне стрелков и фехтовальщиков, ни разу не осмелился искать со
мною ссоры, а я ведь шпаги и в руках не держал и тем не менее выгнал его
из Парижа одним только словом, а из Брюсселя - одним только взглядом!
- Все это непостижимо, - прошептала я, совершенно подавленная.
- Да разве вам неизвестно, чья вы любовница? - энергично продолжал
Генриет. - Да разве вам никто не рассказывал об удивительных приключениях
кавалера Леони? Разве вам ни разу не приходилось краснеть за то, что вы
были его сообщницей и бежали с жуликом, ограбившим лавку вашего отца?
У меня вырвался горестный крик, и я закрыла лицо руками; затем, подняв
голову, я крикнула изо всех сил:
- Это ложь! Я никогда не совершала такой подлости! Да и Леони на нее
неспособен. Не успели мы проехать и сорока лье по дороге в Женеву, как
Леони остановился среди ночи и, потребовав сундук, уложил в него все
драгоценности, чтобы отправить их моему отцу.
- Вы уверены, что он это сделал? - спросил Генриет, презрительно
рассмеявшись.
- Уверена! - воскликнула я. - Я видела сундук и видела, как Леони
прятал туда драгоценности.
- И вы уверены, что сундук не следовал за вами на всем остальном пути?
Вы уверены, что он не был открыт в Венеции?
Эти слова, будто ослепительно яркий луч света, поразили меня настолько,
что я как-то сразу прозрела. Я вспомнила то, что так тщетно пыталась
оживить в своей памяти:обстоятельства,прикоторыхявпервые
познакомилась с этим злосчастным сундуком. В ту же минуту я припомнила
последовательно все три случая, когда он передо мною появлялся; все они
логически увязывались между собою и невольно приводили меня к потрясающему
выводу: во-первых, ночь, проведенная в загадочном замке, где я увидела,
как Леони прячет бриллианты в этот сундук; во-вторых, последняя ночь в
швейцарском шале, когда я увидела, как Леони таинственно откапывает
вверенное земле сокровище; в-третьих, второй день нашего пребывания в
Венеции, когда я нашла сундук пустым и обнаружила на полу бриллиантовую
булавку, завернутую в клочок упаковочной ваты. Визит ростовщика Тадея и те
пятьдесят тысяч франков, которые, судя по подслушанному мною разговору
между Леони и его приятелями, он отсчитал ему по нашем приезде в Венецию,
полностью совпадали с воспоминанием, связанным с этим утром.
- Итак, - воскликнула я, заломив руки и подняв их ввысь, словно говоря
сама с собою, - все потеряно для меня, даже уважение матушки! Все
отравлено, даже воспоминание о Швейцарии! Эти шесть месяцев любви были
предназначены для того, чтобы утаить кражу!
- И чтобы сбить с толку правосудие, - добавил Генриет.
- Да нет, да нет же! - воскликнула я, исступленно глядя на него так,
словно собиралась о чем-то расспросить. - Он любил меня, несомненно любил.
Когда мне на память приходит та пора, я во всем нахожу бесспорное
подтверждение его любви. Просто это был вор, который похитил девушку и
шкатулку, который любил и ту и другую.
Генриет пожал плечами; я почувствовала, что заговариваюсь, и когда я
попыталась снова собраться с мыслями, мне захотелось во что бы то ни стало
узнать причину непостижимого влияния, которое он оказывал на Леони.
- Вы хотите это знать? - спросил он и на минуту задумался. Потом
добавил:
- Я вам об этом расскажу, я могу об этом рассказать. Впрочем, трудно
себе представить, что вы прожили с ним год, так ни о чем и не подозревая.
Ведь он в Венеции, должно быть, многих одурачил у вас на глазах...
- Одурачил? Он! Каким образом? Подумайте, о чем вы говорите, Генриет!
Вы на него и так уже взвалили достаточно обвинений.
- Я все еще продолжаю считать, что вы не способны были стать его
сообщницей, но берегитесь - как бы вам не стать ею в будущем! Подумайте о
вашей семье. Не знаю, до каких пор можно безнаказанно быть любовницей
мошенника! - Слушая вас, я умираю со стыда, сударь, так беспощадны ваши
слова. Довершите задуманное вами: разбейте вконец мое сердце, рассказав о
том, что дает вам, собственно говоря, право распоряжаться жизнью и смертью
Леони? Где вы с ним познакомились? Что вам известно о его прошлом? Я, увы,
ничего об этом не знаю. Я увидела в нем столько противоречивого, что уже
не знаю, богат он или беден, знатного или простого он происхождения; я
даже не знаю, свое ли имя он носит.
- Это единственная вещь, которую, по милости случая, он не украл, -
ответил Генриет. - Его действительно зовут Леоне Леони, и он является
потомком одного из самых знатных родов Венеции. У его отца было еще
кое-какое состояние, и он владел тем самым палаццо, где вы недавно жили.
Он питал безграничную нежность к своему единственному сыну, чьи рано
проявившиеся способности предвещали недюжинную натуру. Леони получил
тщательное воспитание и уже в пятнадцать лет объездил пол-Европы со своим
наставником. За пять лет он изучил с невероятной легкостьюязык,
литературу и нравы народов, среди которых он побывал. Смерть отца
заставила его вернуться в Венецию вместе с наставником. Наставник этот был
аббат Дзанини, которого вы часто могли видеть минувшей зимой у вас в доме.
Не знаю, правильно ли вы о нем судили: это человек с живым воображением,
отменно тонким вкусом, необычайно образованный, но крайне безнравственный
и, несомненно, подлый, умело прикрывающийся при этом терпимостью и здравым
смыслом. Он, естественно развратил совесть своего воспитанника, подменив в
душе его понятия о справедливости мнимым представлением о жизненной
мудрости, которая якобы заключается в том, что можно идти на любые
забавные шалости, на любые выгодные проделки, на любой хороший или дурной
поступок, лишь бы прельстить человеческое сердце. Я познакомился с этим
Дзанини в Париже и, помнится, слышал, как он рассуждал, что, мол, надо
уметь творить зло, чтобы уметь творить добро, надо уметь наслаждаться
пороком, чтобы уметь наслаждаться добродетелью. Человек этот, более
осторожный, более пронырливый и более хладнокровный, чем Леони, гораздо
глубже его по своим знаниям. Леони же, увлеченный своими страстями и
сбитый с пути своими причудами, подражает ему лишь отдаленно, совершая при
этом массу промахов, которые окончательно губят его в глазах общества, да
и уже его погубили, ибо отныне он отдал себя на милость нескольких алчных
сообщников и кое-кого из числа порядочных людей, чье великодушие скоро
истощится.
Смертельный холод постепенно сковывал мои члены по мере того, как
Генриет рассказывал мне все это. Я сделала над собою усилие, чтобы
выслушать его до конца".
16
"В двадцатилетнем возрасте, - продолжал Генриет, - Леони оказался
обладателем приличного состояния и смог отныне поступать, какему
вздумается. В его положении было чрезвычайно просто заняться добрыми
делами. Но он счел, что отцовское наследство далеко не соответствует его
честолюбивым замыслам, и в ожидании того, что ему удастся увеличить свое
состояние до размеров, отвечающих его желаниям осуществить уж не знаю,
какие именно - сумасбродные или преступные - затеи, он за два года
промотал все эти деньги. Его дом, который он отделал с известной вам
роскошью, стал местом встреч всех беспутных молодых людей и всех падших
женщин Италии. Там принимали многих иностранцев, любителей изящного образа
жизни; и так Леони, успевший за время своих путешествийзавязать
знакомство со множеством приличных людей, завел теперь во всех странах
самые блестящие связи и обеспечивал себе самых полезных покровителей.
В это многочисленное общество неизбежно втерлись, как то случается
повсюду, интриганы и мошенники. В Париже вокруг Леони я заметил нескольких
личностей, внушивших мне недоверие, которые, как я нынче подозреваю,
составили, должно быть, вместе с ним и маркизом де ***компанию
великосветских жуликов. Покорно следуя их советам, наставлениям Дзанини
или своим природным склонностям, молодой Леони,по-видимому,стал
упражняться в шулерстве. Несомненно одно: он развил в себе этот талант до
высочайших пределов и применял его, вероятно, во всех городах Европы, не
возбуждая ни малейших подозрений. Окончательно разорившись, он уехал из
Венеции и снова пустился в странствия, уже как авантюрист Тут нить его
приключений ускользает от меня. Дзанини, от которого я частично слышал то,
что вам рассказываю, утверждал, будто с этого времени потерял его из виду,
и узнавал лишь из писем, приходивших нерегулярно,обесчисленных
превратностях фортуны и бесчисленных светскихинтригахЛеони.Он
оправдывал себя в том, что воспитал такого ученика, говоря, что Леони
увлекся побочной стороной его доктрины, но извинял и воспитанника,
расхваливая в нем поразительное умение жить, душевную силу и присутствие
духа, с которой тот подчинял себе судьбу, стойко встречая и преодолевая ее
превратности. Наконец Леони приехал в Париж со своим верным другом,
известным вам маркизом де ***, и там-то мне представилась возможность
приглядеться к нему и составить о нем суждение.
Тот же Дзанини представил его княгине X***, чьих детей он воспитывал.
Благодаря своему замечательному уму этот человек уже несколько лет занимал
в обществе княгини менее зависимое положение по сравнению с тем, что
обычно занимают гувернеры в знатных семьях. Он учтиво встречал гостей,
умело направлял беседу, прекрасно пел и дирижировал на концертах.
Леони с его умом и талантом был принят весьма радушно и вскоре многие с
восторгом стали искать его общества. На некоторые парижские кружки он
оказывал то же огромное влияние, какое впоследствии, на ваших глазах, он
сумел оказать на целый провинциальный город. Он великолепно держал себя,
редко играл, но при этом всегда проигрывал огромные суммы маркизу де ***.
Этого маркиза Дзанини ввел в салон вскоре после Леони. Хотя тот был
соотечественником Леони, он притворялся, что его не знает, и рассказывал
на ухо всем и каждому, будто в Венеции они повздорили, оказавшись
соперниками в любви; и, мол, хотя тот и другой уже исцелились от своей
страсти, это ничуть не примирило их между собой. Вследствие этого обмана
никто и не подозревал, что оба они стакнулись ради мошеннических проделок.
Этими проделками они и занимались целую зиму не внушая и тени
подозрения. Порою тот и другой проигрывали колоссальные суммы, но чаще
всего они выигрывали, причем каждый из них жил по-княжески. Однажды некий
мой приятель, который крупно проигрывал против Леони, заметил, что тот
подает неуловимый знак венецианскому маркизу. Он смолчал и в течение
нескольких дней прилежно наблюдал за тем и другим. Однажды, когда мы
вместе с ним понтировали и постоянно проигрывали, он подошел ко мне и
сказал: "Взгляните на этих двух итальянцев: я убежден и заявляю почти с
полной уверенностью, что они сговорились и плутуют. Завтра я уезжаю из
Парижа по крайне неотложному делу я поручаю вам тщательно проверить мои
наблюдения и, в случае необходимости, оповестить своих друзей Вы человек
разумный и осторожный и будете действовать, надеюсь, лишь твердо зная, что
вам надо делать. Во всяком случае, если вы столкнетесь с этими субъектами,
не упустите случая назвать им мое имя, как первого, кто их уличил, и
напишите мне я беру на себя свести счеты с одним из них". Он оставил мне
свой адрес и уехал. Я присмотрелся к обоим рыцарям наживы и полностью
убедился в том, что друг мой не ошибся. Окончательно раскрыть их нечестные
проделки мне удалось как раз на одном из вечеров, у княгини X***. Я тотчас
же взял Дзанини под руку и отвел его в сторону.
"Знаете ли вы, - спросил я его, - тех двух венецианцев, которых вы
здесь представили?" - "Превосходно, - ответил он весьма самодовольно. -
Одного я воспитывал, а другой из них - мой приятель". - "С чем вас и
поздравляю, - сказал ему я, - это два шулера"
В реплике моей прозвучала такая уверенность, что он изменился в лице,
несмотря на все свое умение притворяться. Язаподозрил,чтоон
заинтересован в их выигрыше, и заявил ему, что намерен разоблачить обоих
его земляков. Он окончательно смутился и стал усиленно умолять этого не
делать. Он попытался убедить меня, что я ошибаюсь. Я попросил, чтобы он
провел меня с маркизом в свою комнату Там я все объяснил в немногих очень
ясных словах, и маркиз даже не стал оправдываться: он побледнел и лишился
чувств. Не знаю, попросту ли разыграли эту сцену он и аббат, но они так
горестно заклинали меня, маркиз выглядел столь пристыженным,столь
сокрушенным, что я по доброте своей смягчился. Я потребовал только, чтобы
он немедленно покинул Францию вместе с Леони. Маркиз согласился на все. Но
мне хотелось самому потребовать того же от его сообщника, и я велел
сказать ему, чтобы он пришел наверх. Он заставил долго ждать себя и
наконец явился, но не с покорным видом и не дрожа всем телом, как тот, а
трепеща от ярости и сжимая кулаки. Он рассчитывал, быть может, устрашить
меня своею наглостью, я же ответил, чтоготовдатьемулюбое
удовлетворение, какое он только захочет, но прежде публично обличу его.
При этом я предложил маркизу от имени моего друга сатисфакцию на тех же
условиях. Наглость Леони была поколеблена. Его приятели внушили ему, что,
если он будет упорствовать, он погиб. Он решил покориться, но не без
сильного сопротивления и ярости, и оба уехали, не появившись больше в
гостиной. Маркиз на следующий день отправился в Геную, Леони - в Брюссель.
Оставшись наедине с Дзанини в его комнате, я дал ему понять, что он
внушает мне определенные подозрения и что я намерен изобличить его перед
княгиней. Поскольку у меня не было против него непреложных доказательств,
он проявил меньшую покорность, нежели маркиз, и не стал, подобно ему,
умолять о пощаде, однако я заметил, что он напуган не менее его. Дзанини
пустил в ход всюгибкостьсвоегоума,чтобызаручитьсямоей
благосклонностью и молчанием. Все же я заставил аббата признаться, что ему
в какой-то степени известны гнусные проделки его воспитанника, и принудил
его к правдивому рассказу о нем. И тут осторожность изменила Дзанини: ему
бы следовало упорно утверждать, что он ничего не знает; но суровость, с
которой я угрожал разоблачить представленных им гостей, привела к тому,
что он потерял самообладание.
Я расстался с ним в твердой уверенности, что он пройдоха, такой же
подлый, как и те двое, но более осмотрительный. Я сохранил его рассказ
втайне из соображений, касавшихся моей собственной репутации. Я опасался,
как бы влияние, которое он имел на княгиню, не оказалось убедительнее моей
честности, как бы он хитроумно ни выставил меня в ее глазах обманщиком или
сумасбродом, что делало бы поведение мое крайне нелепым. Да мне и надоела
эта грязная история. Я постарался забыть о ней и через три месяца уехал из
Парижа. Вы знаете, кого я прежде всего искал на бале у Дельпека. Я был
тогда еще в вас влюблен, и, находясь на вечере всего какой-нибудь час, не
знал, что вы собираетесь замуж. Я обнаружил вас в толпе гостей; подойдя
ближе, я увидел подле вас Леони. Я подумал, что мне все это снится, что
меня обманывает сходство черт. Я стал расспрашивать и убедился, что ваш
жених - тот самый мошенник, который украл у меня три-четыре сотни
луидоров. Я не надеялся вытеснить его, мне как будто даже этого не
хотелось. Быть в вашем сердце преемником подобного человека, быть может,
осушать на ваших щеках следы его поцелуев - при этой мысли вся моя любовь
замирала. Но я поклялся себе, что невинная девушка и порядочная семья не
станут жертвой обмана со стороны негодяя. Вы знаете, что наше объяснение
было немногословным; но ваша роковая страсть сделала тщетными усилия,
которые я прилагал к тому, чтобы вас спасти.
Генриет замолчал. Я сидела, опустив голову, ибыласовершенно
подавлена: мне казалось, что я уже не смогу никому смотреть в лицо.
Генриет продолжал:
- Леони ловко вышел из положения, похитив свою невесту у меня же на
глазах, иначе говоря - украв миллион в тех бриллиантах, которые были на
ней. Он спрятал и вас и ваши драгоценности неизвестно где. Проливая слезы
над несчастной судьбою дочери, ваш отец плакал отчасти и над своими
прекрасно оправленными бриллиантами. Как-то однажды он наивно признался в
моем присутствии, что более всего его удручает в этой краже одно
обстоятельство: эти драгоценности будут, несомненно, проданы за полцены
какому-нибудь еврею, а эти чудесные оправы, такой тонкой работы, будут
сломаны и расплавлены их укрывателем, который не захочет себя выдать.
"Стоило после этого так трудиться! - говорил он со слезами на глазах. -
Стоило иметь дочь и так любить ее!"
Отец ваш был, видимо, прав. Ибо на вырученные из краденного деньги
Леони смог блестяще прожить в Венеции всего лишь три месяца. Родовое
палаццо ко времени его приезда оказалось проданным и теперь сдавалось
внаем. Он снял его и, как говорят, восстановил свое имя на карнизе
внутреннего двора, не осмеливаясь поместить его над главным входом.
Поскольку очень мало кто определенно знает, что он жулик, его дом снова
сделался местом встреч многих порядочных людей, которых там, несомненно,
одурачивали его сообщники. Но, должно быть, опасение, что его могут
разоблачить, помешало ему к ним присоединиться, так как в скором времени
он снова разорился. Он ограничился тем, что терпел любое разбойничество,
которое эти злодеи учиняли у него в доме; он в их руках и не может
отделаться от тех, кого больше всего ненавидит. Нынче он, как вам
известно, общепризнанный любовник княгини Дзагароло; эта дама, когда-то
очень красивая, теперь сильно поблекла и обречена в недалеком будущем на
смерть от чахотки... Полагают, что она завещает все свое состояние Леони,
который прикидывается безумно влюбленным в нее и которого сама она
страстно любит. Он же подстерегает час завещания. Тогда вы вновь станете
богаты, Жюльетта. Он, должно быть, уже говорил вам: еще немного терпения,
и вы замените княгиню в ее театральной ложе; вы будете выезжать на
прогулку в ее колясках, вы только смените на них герб; вы будете сжимать
вашего любовника в объятиях на той роскошной постели, где она умрет, и вы
сможете даже носить ее платья и драгоценности.
Жестокий Генриет сказал, быть может, и еще что-нибудь, да я уже не
слышала: я упала на пол в страшнейшем нервическом припадке".
17
"Очнувшись, я убедилась, что лежу на диване и нахожусь наедине с Леони.
Он смотрел на меня нежно и озабоченно.
- Душа моя, - сказал он, увидя, что я пришла в себя, - скажи мне, что с
тобою? Почему я застал тебя в таком ужасном состоянии? Что у тебя болит?
Какая новая беда тебя постигла?
- Никакая, - отвечала я и говорила правду, ибо в эту минуту ни о чем не
помнила.
- Ты меня обманываешь, Жюльетта, кто-то тебя обидел.Служанка,
находившаяся подле тебя, когда я вошел, сказала, что какой-то мужчина
заходил сюда нынче поутру, что он долго оставался с тобою и что, уходя, он
поручил ей оказать тебе помощь. Кто этот человек, Жюльетта?
В жизни своей я ни разу не лгала и потому не смогла ему ответить. Я не
желала назвать Генриета. Леони нахмурился.
- Тайна! - воскликнул он. - Тайна между нами! Не думал я, что ты на это
способна. Но ведь ты же здесь никого не знаешь! Разве что... Если это он,
то у него крови не хватит в жилах, чтобы смыть наглое оскорбление. Скажи
мне, Жюльетта, приходил к тебе Шальм? Приставал ли он к тебе опять со
своими гнусными предложениями или снова клеветал на меня?
- Шальм! - вскричала я. - Да разве он в Милане? - И мною овладел ужас,
который, должно быть отразился на моем лице, ибо Леони понял, что я не
знаю о приезде виконта.
- Если это не он, - прошептал Леони, как бы разговаривая сам с собою, -
кто же может быть этот визитер, который запирается на три часа с моей
женой и потом оставляет ее в обмороке. Маркиз весь день не отходил от меня
ни на шаг.
- О боже, - воскликнула я, - стало быть, все ваши отвратительные
приятели здесь! Сделайте, ради бога, так, чтоб они не знали, где я живу, и
чтобы я их больше не видела.
- Но кто же все-таки тот мужчина, что бывает у вас и кому вы не
отказываете в праве переступать порог вашей комнаты? - спросил Леони,
становясь все более задумчивым и бледнея с каждой минутой. - Жюльетта,
отвечайте! Я требую, вы слышите?
Я почувствовала, что попала в ужасное положение. Я сжала руки и молча
молилась.
- Вы мне не отвечаете, - сказал Леони. - Бедная женщина! Вы плохо
владеете собой. У вас есть любовник, Жюльетта! Что ж, вы правы, раз у меня
есть любовница. Я дурак, если не могу этого перенести ведь вы же
согласились на то, чтобы я делил сердце и постель с другой. Но я,
разумеется, не могу быть столь великодушным. Прощайте!
Он взял шляпу и надел перчатки, как-то судорожно и вместе с тем
безучастно; затем вынул свой кошелек, положил его на камин и, не сказав
мне более ни слова, даже не взглянув на меня, вышел из комнаты. Я
услышала, как он спускается по лестнице ровным, неторопливым шагом.
От изумления, растерянности и страха кровь застыла у меня в жилах. Мне
почудилось, что я вот-вот сойду с ума; я заткнула себе рот платком, чтобы
не закричать; затем усталость одолела меня, и я снова впала в состояние
какого-то гнетущего отупения.
Среди ночи в комнате мне послышался шум. Я открыла глаза и, не понимая,
что, собственно, происходит, увидела Леони, который нервно шагал взад и
вперед, а также маркиза, который, сидя за столом, опоражнивал бутылку
водки. Я не пошевельнулась. Вначале я и не пыталась вникать в то, что они
тут делают. Но мало-помалу долетавшие до меня слова дошли до моего
сознания и приобрели какой-то смысл.
- Повторяю тебе, я его видел, уверен в этом, - говорил маркиз. - Он
здесь.
- Проклятый пес! - отозвался Леони, топнув ногой. - Пропади он
пропадом, только бы от него избавиться!
- Недурно сказано, - заметил маркиз. - И я того же мнения.
- Он уже вторгается ко мне в спальню и терзает эту несчастную женщину!
- А ты уверен, Леони, что ей это так уж неприятно?
- Молчи, гадина! И не пытайся внушить мне подозрений к этой бедняжке. У
нее ничего не остается на свете, кроме моего уважения.
- И любви господина Генриета, - подхватил маркиз.
Леони сжал кулаки.
- Мы ее избавим от этой любви, - вскричал он, - и излечим от нее
фламандца!
- Ах, Леони, только не делай глупости!
- А ты, Лоренцо, не делай подлости!
- И ты называешь это подлостью? У нас, видно, разные представления о
ней. Ты преспокойно сводишь в могилу свою Дзагароло, чтобы унаследовать ее
состояние, и вместе с тем ты счел бы предосудительным, если бы я спровадил
на тот свет врага, чье существование сковывает нас по рукам и ногам. Тебе
кажется вполне естественным, несмотря на запрет врачей, щедро дарить свою
нежность бедной чахоточной и тем ускорять конец ее страданий...
- Иди к черту! Если этой исступленной угодно быстрее жить и вскоре
умереть, к чему я буду ей мешать? Она достаточно хороша, чтобы находить
меня всегда послушным, а я недостаточно люблю ее, чтобы ей противиться.
- Какой ужас! - шепнула я, и голова моя снова упала на подушку.
- Твоя жена как будто что-то сказала, - заметил маркиз.
- Она бредит, - отвечал Леони, - у нее жар.
- А ты уверен, что она нас не подслушивает?
- Нужно прежде всего, чтобы у нее достало силы нас подслушивать. Она
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000