с тем была не в силах еще до конца обнаружить. Ее дрожащие губы, казалось,
звали к поцелую, но глаза были влажны от слез; ее не окончательно еще
установившийся голос, казалось, просил пощады и покровительства; желание и
испуг потрясали все это хрупкое существо, в котором стыдливое целомудрие
смешивалось с огнем страсти.
Охваченный восхищением, Стенио сначала подивился в душе, что ему
досталось такое великое сокровище. В первый раз ему приходилось видеть
принцессу так близко и уделять ей столько внимания. Она оказалась гораздо
красивее и соблазнительнее, чем он ожидал. Но его угасшие и пресытившиеся
чувства не могли уже больше обмануть его разум, скептический и холодный. В
одно мгновение он рассмотрел Клавдию и взглядом своим овладел ею всей,
начиная от пышных волос, собранных жемчужною сеткой, и кончая маленькими
ножками в шелковых туфельках. Мысленно он представил себе всю ее будущую
жизнь, начиная от этой первой причуды, бросившей ее в объятия бедного
поэта, и кончая отвратительными ласками и развратом высокопоставленной
старости. Огорченный, испуганный, а главное, охваченный беспредельным
отвращением, Стенио смотрел на нее странным взглядом и не мог вымолвить ни
слова. Когда он заметил, в какое глупое положение его ставит задумчивость,
он попытался подойти к ней и что-то сказать. Но ему никогда еще не
удавалось притвориться влюбленным, и он спросил с любопытством и вместе с
тем строго, по-отечески беря ее за руку:
- Сколько же вам лет?
- Четырнадцать, - ответила юная принцесса, растерянная и совсем
оторопевшая от удивления, огорчения, гнева и страха.
- Ну так вот, дитя мое, - сказал Стенио, - попроси у своего духовника,
чтобы он отпустил тебе твой грех, который заключается в том, что ты пришла
сюда, и возблагодари господа за то, что на целый год, то есть на целое
столетие, он опоздал связать твою судьбу с судьбой Стенио.
Не успел он договорить эти слова, как дуэнья принцессы, остававшаяся в
амбразуре окна, чтобы наблюдать за поведением обоих любовников, бросилась
к ним, и, приняв в свои объятия плачущую Клавдию, стала осыпать Стенио
упреками.
- Наглец! - вскричала она. - Так-то вы принимаете милость, которую вам
оказывает ее высочество, удостоившая оказать вам честь своим взглядом? На
колени, подлый, на колени! Если ваша грубая душа не растрогана такой
редкостной красотой, которой нет равной во всей вселенной, пусть хоть ваша
наглость уступит место уважению, которое вам надлежит воздать дочери
Бамбуччи.
- Если дочь Бамбуччи соизволила опуститься до меня, - ответил Стенио, -
она, должно быть, уже заранее смирилась с тем, чтобы я обошелся с нею как
с равной. Если сейчас она в этом раскаивается, то тем лучше для нее. К
тому же это единственное наказание, которое она понесетзасвое
неблагоразумие, но она может похвастаться тем, что пресвятая дева привела
ее сюда наутро после оргии, а не накануне ее. Женщины, выслушайте меня,
выслушайте обе слова человека, которого близость смерти делает мудрым.
Выслушайте вы, дуэнья с грязной душонкой и подлыми замашками, и вы, юная
девушка с преждевременно развившимися страстями, с роковой и опасной
красотою, выслушайте меня! И прежде всего вы, титулованная куртизанка,
маркиза, в чьем сердце прячется столько же пороков, сколько морщин на
лице, вы должны быть благодарны беззаботности Стенио: не пройдет и часа,
как она изгладит из его памяти все, что сейчас случилось; если бы не она,
вы были бы разоблачены перед всем двором и изгнаны, как вы того заслужили,
семьей, хрупкий отпрыск которой вы собрались погубить. Убирайтесь отсюда,
распутство и корысть, угодничество и низкопоклонство, предательство,
проказа всех наций, позор и мерзость человеческого рода! А ты, несчастное
дитя, - добавил он, вырывая Клавдию из объятий дуэньи и вытаскивая ее к
свету, побагровевшую от отчаяния и стыда, - слушай меня внимательно и если
когда-нибудь, занесенная далеко судьбой и страстями, ты в ужасе оглянешься
назад на лучшие годы жизни, которые ты погубила, на твое поруганное
целомудрие, вспомни о Стенио и остановись на краю пропасти. Взгляни на
меня, Клавдия, взгляни прямо, без страха и волнения, на этого человека -
тебе кажется, что ты им увлеклась, но я уверен, что ты ни разу на него
даже не взглянула. В твоем возрасте сердце бывает взволнованнои
нетерпеливо. Оно призывает другое, находит в нем отклик, оно рискует,
доверяется, отдается. Но горе тем, кто злоупотребит невинностьюи
чистотой! Вот ты, Клавдия, слышала стихи человека, которого считала
молодым, красивым, страстным. Взгляни же на него, бедная Клавдия, вот тот
призрак, который ты любила; вот его облысевшая голова, его костлявые руки,
его потухшие глаза, его побелевшие губы. Приложи руку к этому истрепанному
сердцу, сосчитай этот медленный, слабый пульс двадцатилетнего старика.
Взгляни на эти седеющие волосы - они обрамляют лицо, на котором едва
только пробился юношеский пушок; теперь скажи мне, это ли тот Стенио, о
котором ты мечтала, это ли тот благоговейный поэт, это ли вдохновенный
сильф, являвшийся тебе в твоих небесных видениях, когда ты на закате пела
его гимны под звуки арфы? Если бы ты бросила тогда мимолетный взгляд на
ступеньки твоего дворца, ты могла бы увидеть тот бледный призрак, который
говорит с тобою теперь, - он сидел на одном из мраморных львов, охраняющих
твои двери. Ты бы увидела его таким, как сейчас, увядшим, измученным,
равнодушным к твоей ангельской красоте, к твоему мелодичному голосу,
интересующимся только тем, чтобы узнать, как четырнадцатилетняя принцесса
фразирует мелодии, вдохновленные хмелем, написанные в часы разгула. Но ты
его не видела, Клавдия, к счастью для тебя, глаза твои искали его на небе,
там, где его не было. Вера твоя наделяла его крыльями, в то время как он
ползал у твоих ног вместе с разными лаццарони, спящими у порога твоей
виллы. Знай, девочка, так будет со всеми твоими иллюзиями, со всеми твоими
влюбленностями. Сохрани же воспоминание об этом обмане, если ты хочешь
сохранить молодость, красоту и душевные силы; или, если ты еще можешь
после этого надеяться и верить, не спеши давать выход своему нетерпению,
храни и сдерживай в своей пылкой душе желание, продли, сколько можно, это
ослепление надеждой, эту молодость сердца, которая пролетает за один день
и никогда больше не возвращается. Разумно распоряжайся сокровищами твоих
иллюзий, зорко их стереги и бережно трать; ибо в тот день, когда ты
захочешь поддаться вихрю мыслей, мучительному томлению чувств, ты увидишь,
что твой кумир из золота и бриллиантов превратился в глиняного божка; в
объятиях своих ты будешь сжимать только призрак, в котором нет ни тепла,
ни жизни. Напрасно ты будешь гнаться за мечтой своей юности; задыхаясь от
безумного бега, ты всегда будешь догонять только тень и скоро упадешь
измученная, одна, окруженная целым роем угрызений совести, изголодавшаяся
на лоне пресыщения, одряхлевшая и мертвая, как Стенио, не проживши и
одного дня.
С этими словами он вышел из павильона и стал искать Тренмора. Но тот
схватил его за руку, как только поэт спустился с крыльца. Через открытое
окно он все видел и слышал.
- Стенио, - сказал он, - слезы, которые я только что пролил, были
оскорблением, скорбь моя была кощунством. Вы несчастны и опустошены, но
вы, сын мой, вы еще молоды и чисты.
- Тренмор, - воскликнул Стенио с глубоким презрением и горьким смехом,
- не приходится сомневаться, что вы сошли с ума; неужели вы не видите, что
вся эта мораль, которую я здесь выставил напоказ, всего-навсего жалкая
комедия старого солдата, впавшего в детство: он сооружает крепости из
песка и воображает, что защитил себя от мнимых врагов. Неужели вы не
понимаете, что я люблю добродетель, наподобие того как старые распутники
любят молоденьких девушек, и что я восхваляю прелести, наслаждаться
которыми больше не в силах? Неужели вы думаете, наивный младенец,
по-нелепому добродетельный мечтатель, что я бы в самом деле пощадил эту
девицу, если бы излишества в наслаждениях не сделали меня бессильным?
Договорив эти слова тоном, полным горечи и цинизма, Стенио впал в
глубокую задумчивость; Тренмор увел его тогда далеко из города, а он шел,
даже не замечая, куда его ведут.
48. ВЕНТА
Хоть Тренмор и любил ходить пешком, ему пришлось на этот раз нанять
карету, так как силы Стенио быстро иссякли. Ехали они не спеша и вволю
любовались красотами природы. Стенио был спокоен и молчалив. Он ни разу
даже не спросил, куда и зачем они едут. Он давал себя увезти с той
апатией, какая бывает у военнопленных, и его безразличие к будущему,
должно быть, позволяло ему сполна насладиться настоящим. Он то и дело с
восхищением смотрел на чарующие пейзажи этой необыкновенной страны и не
раз просил Тренмора останавливать лошадей, чтобы подняться на какую-нибудь
гору или просто посидеть у берега реки, где он отдавался порывам восторга
и поэтического вдохновения. В такие минуты он снова глубоко чувствовал
природу и находил силы прославлять ее своими стихами.
Но несмотря на эти светлые промежутки, приносившие Стенио пробуждение и
обновление, Тренмор замечал в своем юном друге и неизгладимые следы
разгула. В прежнее время его деятельная и всегда ясная мысль вбирала в
себя все вокруг и наделяла цветом, формой и жизнью все предметы внешнего
мира; теперь Стенио чаще всего пребывал в состоянии какого-то сладостного
и вместе с тем мрачного отупения. Можно было подумать, что он считает ниже
своего достоинства чем-то занимать свой ум, однако на самом деле он был
уже не в состоянии с ним совладать. Нередко он пытался еще взывать к нему,
но напрасно: мысли его больше уже не слушались. Тогда он делал вид, что
презирает способности, которые утратил, однако в его напускном веселье
сквозила горечь, и можно было угадать, что он раздражен и страдает. Он
втайне старался обуздать свою непокорную память, как-нибудь подстегнуть
разленившееся воображение, пришпорить свой бесчувственный и усталый талант
- но все было напрасно: совершенно истерзанный, он снова предавался хаосу
бессмысленных и бесцельных мечтаний. Мысли проносились в его мозгу,
бессвязные, фантастические, неуловимые, как те воображаемые искорки,
которые, как нам чудится, пляшут во мраке; они льются потоками и все
множатся, чтобы потом исчезнуть навсегда в вечной ночи небытия.
Однажды утром, проснувшись на ферме, где они ночевали, Стенио увидел,
что остался один. Его спутник исчез. Он оставил вместо себя юного Эдмео,
которого Стенио на этот раз принял совсем иначе, чем во время их последней
встречи около Монте-Розы. В словах и мыслях поэта вместо прежней дружеской
откровенности была теперь горькая насмешка. Впрочем, сердце Стенио не было
развращено, и, видя, сколько горя он причиняет своему другу, он сделал над
собой усилие, чтобы стать серьезнее; но тут он вдруг впал в мрачное
раздумье и последовал за Эдмео, не расспрашивая его о том, куда они
направляются. Целый день они шли по безлюдным густым лесам, а к вечеру
остановились возле старинной, средневековой башенки, где давно, должно
быть, жили только ужи да совы. Это было дикое и живописное место. Строгие
архитектурные формы этого здания, теперь уже почти превратившегося в
развалины, гармонировали с окружавшими его дикими отвесными скалами. На
небе светила бледная луна, и облака, нанесенные осенним ветром на ее
мертвенный лик, принимали причудливые очертания, как и тот мрачный пейзаж,
на который они бросали свои длинные скользящие тени. Сухой и отрывистый
звук потока, падавшего на камни, походил на дьявольский хохот. Стенио был
взволнован и, выйдя вдруг из состояния апатии, внезапно остановил Эдмео в
ту минуту, когда они переходили через подъемный мост.
- Вид этих мест доставляет мне страдание, - сказал он, - мне кажется,
что я вхожу в тюрьму. Где мы находимся?
- У Вальмарины, - ответил Эдмео, увлекая его за собой.
Стенио вздрогнул, услыхав это имя; он никогда не мог слышать его без
волнения; но он тут же покраснел, устыдившись своего простодушия, от
которого все еще не избавился.
- Год тому назад я был бы очень рад побывать здесь, - сказал он своему
другу, - но сейчас все это мне кажется довольно нелепым.
- Может быть, ты сразу же изменишь свое мнение, - спокойно ответил
Эдмео; и он провел его по большим дворам, темным и безмолвным, к длинной
галерее, где было так же темно и тихо. Потом, побродив какое-то время по
лабиринту больших холодных и заброшенных зал, едва освещенных косым лучом
луны, они остановились перед дверью, украшенной старинными гербовыми
щитами, которые едва заметно светились в темноте. Эдмео несколько раз
громко постучал. Он осторожно шепнул в небольшое окошечко пароль, получил
ответ, и внезапно обе створки торжественно распахнулись: Стенио и его друг
вошли в огромную залу, отделанную в стиле рыцарских времен, с роскошью,
которой время придало какую-то особую строгость и которая при свете
множества свечей выглядела еще суровее.
Там сидели люди, которых Стенио вначале принял за призраков, потому что
ни один из них не пошевельнулся и не проронил ни слова, а потом - за
сумасшедших, потому что они выполняли какой-то странный ритуал, исполняя
его в соответствии с некими догматами, высокими и вместе с тем ужасными,
которых Стенио был не в силах понять. Вслед за Эдмео он вошел в комнату
посвящений. Он никогда никому не рассказывал, что ему там открылось. Все,
что он увидел, поразило и его воображение, где еще теплилась поэзия, и
сердце, в котором не успели заглохнуть высокие чувства - преданность,
справедливость и прямодушие, - и в эту минуту он показал себя достойным
необыкновенного доверия, оказанного ему там, и благородной готовностью, с
какой он дал обет, и самой искренней радостью, которую при этом испытал.
Однако когда встал вопрос о том, чтобы принять его в число избранных,
несколько голосов высказалось против, и то были отнюдь не голоса молодых
иностранцев, выделявшихся среди прочих таинственностью своих речей и
своими крайними взглядами. То были голоса людей, которых Стенио склонен
был считать более снисходительными к нему, ибо все это были громкие имена,
люди богатые, щедрые и привыкшие жить на широкую ногу. То были князья,
блестящие аристократы, весь цвет золотой молодежи этой страны. Но если они
и вели, подобно Стенио,распутнуюжизньипредавалисьопасным
наслаждениям, если у многих из них под их священными доспехами и
скрывались пятна страшной проказы, которая заражает счастливцев этого
века, они по крайней мере часто смывали эту грязь великодушными жертвами,
а Стенио, тот не мог привести никаких доказательств своего героизма. Все
это были люди, которых он часто встречал на празднествах, в театре и,
может быть, даже в будуаре Цинцолины, потому что иные из них были когда-то
ее любовниками и подавали пример в страшном искусстве прожигать жизнь;
именно поэтому, как ему казалось, они должны были стать его покровителями
и ответчиками за него теперь, когда речь шла о его спасении. Их недоверие
стало для него суровым наказанием, и гордость его была уязвлена ведь,
подражая им в распутстве, он видел только дурную их сторону и даже не
подозревал о существовании другой, поистине высокой. Они дали ему это
почувствовать, и на мгновение лицо его зарделось краской спасительного
стыда. Он даже едва не рассердился на них и не ушел, наговорив им
колкостей, когда его спросили, кто его -крестный отец-, и он увидел, что
остался среди них один. Эдмео был слишком молод, чтобы взять на себя эту
высокую роль. Тогда появился человек, прятавший от всех свое лицо, и
подошел к Стенио так, что тот один только мог узнать его: это был Тренмор;
он пришел, чтобы поддержать его и чтобы за него поручиться - состоянием за
состояние, жизнью за жизнь и честью за честь.
В присутствии стольких знаменитостей, избранников различных наций,
собравшихся во имя высокого братства, Стенио, движимый тайным и трусливым
тщеславием, хотел было уже отказаться от покровительства Тренмора. Он
чувствовал себя оскорбленным высказанными на его счет подозрениями каково
же будет его смущение, если хотя бы один голос поднимется, чтобы
разоблачить в его единственном покровителе бывшегокаторжника?Он
заколебался, побледнел, растерянно посмотрел вокруг; но тут он увидел, как
все головы склонились и все руки протянулись вперед в знак согласия:
Тренмор открыл лицо. Он просил, чтобы неофитаизбавилиотвсех
установленных испытаний и чтобы, ввиду того что -предприятие близится к
концу-, Стенио приняли, положившись на его, Тренмора, честное слово.
В ту же минуту поэта допустили принести обет, и он был принят. Ради
него отказались от всех общепризнанных правил, пренебрегли статутом; его,
никому не известного и не имевшегоникакихзаслуг,принялипо
поручительству человека, которому никто не мог ни возразить, ни отказать.
- Отчего же этот человек получил такую власть над умами всех остальных?
- спросил Стенио, обратившись после церемонии принесения клятвык
стоявшему возле него юноше. -Отчегоэтовсесобравшиесятак
беспрекословно ему повинуются? Что у него за высокая должность?
Молодой человек посмотрел на Стенио с величайшим удивлениеми,
обернувшись к своим товарищам, воскликнул:
- Боже ты мой! Это же ни на что не похоже - крестник Вальмарины не
знает Вальмарину!
- Как, это Вальмарина, он, Тренмор? - вскричал Стенио.
- О, Тренмор, Ансельм, Марио, зовите его как хотите, - ответили новые
братья Стенио. - Вы же знаете, что, отправляясь в путешествие, он каждый
раз меняет имя, ибо враги наши следят за ним. Но он умеет укрыться от них,
он очень осторожен и ловок. Часто он, незамеченный, пробирается по самым
опасным местам, и в ту минуту, когда его уже собираются схватить,
оказывается где-нибудь совсем далеко и обнаруживает себя только тогда,
когда нагнать его уже невозможно. Нигде не знают его настоящего имени,
даже здесь. Среди нас он называет себя Вальмариной, но никто не знает, ни
в какой семье он родился, ни где и как прошли его молодые годы. Мы знаем
только то, чего он не в состоянии от нас скрыть: что он самый ревностный,
самый благородный, самый преданный, самый храбрый и самый скромный из нас
всех.
- И самый одаренный! - закричало несколько голосов. - Провидение зорко
его охраняет - оно спасает его от всех опасностей и делает его неуязвимым
для всех потрясений духа и тела. Это он одним из первых сделался здесь
апостолом и пропагандистом веры, которую вы только что приняли, и это он
оказал важнейшие услуги нашему святому делу. Невозможно рассказать,
сколько он нам принес пользы; нельзя даже рассказать и о половине его
благородных поступков, - он прячет свои добрые дела столь же ревностно,
сколь другой старался бы их расславить. Честь и хвала тебе, поэт Стенио,
если Вальмарина, которого ты даже не знаешь, счел тебя достойным такого
доверия и с таким уважением отнесся к тебе!
Разговор прервали старейшины. Всем посвященным предложили подать свои
голоса для выбора верховного председателя. Старинный бронзовый шлем, какие
в былые времена носили рыцари, снятый с одного из трофеев, украшавших
стену, служил урной, в которую складывали билеты; наконец, после всех
испытаний, совершавшихся как священнодействие, было провозглашено имя
Вальмарины, встреченное всеобщим восторгом собравшихся.
Тогда Вальмарина поднялся и сказал:
- Я очень благодарен вам за все эти изъявления доверия и любви; но я не
имею права на такое уважение. Для того чтобы управлять вами, нужен
человек, вся жизнь которого была бы безукоризненной, а моя молодость не
была чиста. Уже в трех сообществах я отказался от той самой чести, которой
вы меня удостоили. Я отказываюсь от нее и сейчас. Грехи мои не искуплены.
Тогда самый почтенный и уважаемый из тех, кого на этом собрании
именовали отцами и наставниками, поднялся и ответил:
- Вальмарина, мои седые волосы и рубцы от ран у меня на лбу дают мне
право не соглашаться с тобой. Твой упрямый отказ - грех более великий, чем
те, в которых ты можешь себя обвинить. Пусть никто из нас не знает, откуда
ты родом и какую веру ты исповедуешь, ты борешься заодно с нами против
первосвященников и фарисеев, и мы видим, что ты живешь как истый
христианин; упорство твое поражает, преисполняет уважения к тебе, и никто
из нас никогда не позволил себе спрашивать тебя о принципах, лежащих в
основе твоих поступков. Сейчас, однако, я считаю себя вправе утверждать,
что твое смирение граничит с фанатизмом. Ты показал себя храбрым воином;
не опускай же сейчас голову, как монах. Ты ведь уже пострадал за наше
дело, ты томился в изгнании, ты выдержал пытку тюрем, ты поступился всем
своим богатством, ты, без сомнения, умертвил в себе все земные чувства,
ибо живешь один, суровою жизнью, какой жили святые былых времен. Поэтому
не казни себя, как кающийся грешник. Если в молодые годы у тебя и были
грехи, я уверен, что среди нас нет ни одного, кто бы не был готов простить
их, ибо нет безгрешных среди нас, и ни один не может похвастать тем, что
искупил свои грехи поступками столь великими, как те, которые совершил ты.
От имени этого собрания и в силу власти, которую мне дают мой возраст и
полномочия, присвоенные мне в этих стенах, я требую, чтобы ты принял это
высокое звание.
Раздались возгласы бурного одобрения.
Вальмарина задумался; он был бледен и весь помрачнел.
- Отец, ты напрасно терзаешь меня, - сказал он, когда волнение
улеглось. - Я не могу подчиниться власти, которую уважаю в твоем лице. Я
не могу уступить тому чувству симпатии, которым братья мои делают мне
честь. Я готов скорее покинуть совсем это общество и идти сражаться за
наше дело в одиночестве, чем принять здесь какую-то власть, звание, словом
- быть чем-то отмеченным среди остальных. Я не католик, ибо я дал такой
обет, от которого никто из последователей Христа меня не может избавить!
- Ну, так мы разрубим его шпагой, и ты будешь свободен. Человеку не
дано знать, какие у него обязанности перед грядущим. Сегодня тот или иной
обет кажется ему священным и достойным, а завтра он может стать наивным
или преступным. Нередко из милосердия и из здравого смысла надо бывает от
чего-то отречься, и было бы безумием или даже трусостью упорствовать в
каком-либо бессмысленном решении. Ты доказал, что нужен нам; теперь, если
ты уйдешь от нас, нам может быть только хуже. Подумай об этом... Если бы
мы не были уверены в твоей добродетели так же, как в сиянии солнца, если
бы ты не был нам дорог, как собственное дитя, твое теперешнее поведение
можно было бы рассматривать как отступничество от нашего дела или как
неприязнь к нам.
- Ну что же, думайте как хотите! - ответил Тренмор резко и даже не
поднимаясь с места. Все в удивлении переглянулись между собой. Никогда еще
его спокойное лицо не бывало омрачено такой тучей, никогда еще брови его
так не хмурились в гневе, никогда холодный пот не выступал на его висках и
никогда его губы не бледнели и не дрожали в такой мучительной тоске.
Разгорелся жестокий спор: одни обвиняли принца *** в том, что он
позволил себе высказать подозрение, оскорбительное для Тренмора; другие
защищали точку зрения принца и настаивали на ней. Несколько человек
считало, что доводы Вальмарины следует признать уважительными, большинство
же было за то, чтобы уговорить его от них отказаться.
Вальмарина положил конец этим пререканиям и, поднявшись, попросил
слова. Тотчас же воцарилось молчание.
- Вы меня принуждаете, - сказал он мрачно, - я повинуюсь неумолимой
воле судьбы, которую я услышал из уст этого старика. Но, господь мне
свидетель, тяжелым трудом и великим страданием я купил себе право молчать
и избегнуть позора, в который вы меня повергаете. Но так уж заведено в
этом безжалостном обществе: нетспасенияотприговоров,однажды
произнесенных людьми; нет сколько-нибудь действенного раскаяния; нет
возможности все загладить. Вы мечтали о справедливости, и вы же придумали
наказание: вы забыли о восстановлении прежнего, ибо вы не считали, что
человек исправим, и вы вынесли ему такой приговор, какой даже господь в
своем совершенстве и всемогуществе не чувствовал бы себя вправе вынести
человеческой слабости!..
- Проклинай общество, которое покровительствует тиранам и порабощает
людей свободных, - перебил его один из старейшин, - но не оскорбляй
реформаторов, которых ты сам же созвал сюда, чтобы уничтожить зло и
воцарить на земле добро. Очень может быть, что, рожденные в этом
развратном обществе, мы сохранили помимо воли кое-какие из тех же самых
предрассудков, которые собираемся искоренять. Но знай, у нас есть сила
побороть их, когда речь идет о том, чтобы признать выдающиеся заслуги
вроде твоих. Можешь хранить свою тайну, мы не хотим ее знать.
Снова послышались крики одобрения.
- И все же, - продолжал кающийся, - подозрительность закралась в ваши
души, и если я буду по-прежнему хранить эту тайну, червь сомнения может
сделать свое разрушительное дело. Увы! Это так: ни один человек не вправе
иметь тайн, и настала пора, когда я должен доверить вам свою. Я думал, что
горькая чаша минует меня; я ошибся. Дело, к которому причастны мы все,
обязывает меня открыто доказать вам, что я недостоин этой чести; иначе те
из вас, которые больше всего меня уважают, вообразят, что я считаю себя
выше этого дела и что, обуреваемый фанатической гордостью, я презираю
славу людскую. Нет, я не презираю ее, ибо не вправе ее презирать. Я смотрю
на нее как на святой и желанный венец, венец героя и мученика. Только мои
руки выпачканы в грязи и не могут держать пальмовую ветвь. Я не стану
ждать, когда люди вынесут мне этот приговор. Я должен вынести себе его
сам! Не потому, что я боюсь людей: приговор самых великих и самых чистых
из вас меня не страшит, ибо в сердце своем я искренен, а преступление уже
искуплено. Но я уважаю наше дело, и я боюсь, что, став во главе его, я
могу принести ему вред. Мое назначение не в том, чтобы трудиться ради
земной награды. Вы должны понять, что есть грехи, отпустить которые может
только небо, несчастья, от которых избавляет одна только смерть...
Впрочем, судите сами... Десять лет тому назад, зимним вечером, владелец
этого замка приютил несчастного.
- Несчастного, который один брел усталый по нашим лесам, - прервал его
Эдмео, вскочив с места. Он говорил вдохновенно и заразил своим энтузиазмом
собравшихся; все стали слушать не Вальмарину, а его. - Владелец этого
замка был мой дядя, как вы все знаете - один из самых богатых людей этого
края. Это был философ, человек большого сердца и больших дерзаний, друг
юности Альфьери, ученик Руссо, поборник свободы, лелеявший одну только
мысль, одну надежду - увидеть родину снова независимой и единой. Среди
обывателей он слыл человеком экзальтированным, безумцем. Он пустил к себе
изгнанника, постучавшего в ворота, усадил его с собой за стол и выслушал
его, обогрев у домашнего очага, старинной домашней святыни, символа
нерушимого гостеприимства. Он узнал все его тайны и схоронил их в своем
сердце: он беседовал с ним о священных принципах морали и человеческой
справедливости, договорившись до великих истоков всего, до сущности
божественной справедливости и доброты. Зимнее солнце, бледное и позднее,
застало их у очага - они продолжали свой разговор и не собирались еще
расставаться. Изгнанник хотел, правда, уйти, но хозяин дома его удержал;
так было и в последующие дни; несмотря на снедавшую его печаль и великую
скромность, изгнанник не ушел. Дядя мой воспротивился этому и был
неумолим.
Три месяца спустя знатный вельможа умер и завещал свои замки, земли,
все свое огромное состояние своему новому другу, лишивнаследства
племянника - легкомысленного юношу, который к тому же пользовался довольно
большой свободой и не сумел бы найти достойное употребление для большого
состояния, которое попадало теперь в более надежные руки. Иностранец
принял все эти богатства и уберег их от хищений и интриг, которые всегда
плетутся у постели умирающего. Но тримесяцаспустяонвернул
обездоленному племяннику все права на поместья и ключи от дядюшкиных
сокровищ.
"Дитя мое, - сказал он, - я нарушаю последнюю волю покойного и, может
быть, передаю в дурные руки богатства, на которые могла бы существовать
сотня семей. Может быть, если бы я всегда руководствовался в жизни
чувством долга, я считал бы себя вправе распорядиться иначе, и у меня
хватило бы храбрости сделать из этих богатств то единственное благородное
употребление, на которое они предназначены. Но, как и ты, я провел мои
молодые годы в распутстве, и раз господь не дал мне погрязнуть в пороке, я
могу думать, что его намерения в отношении тебя таковы же и что он
наставит тебя на путь исполнения долга. Во всяком случае, я не могу взять
на себя миссию провидения - я тебе не родственник и не друг, а всего
только твой должник".
Сказав это, иностранец исчез, не выслушав ни благодарностей моих, ни
просьб. Увидел я его только через год. Он попросил меня помочь благородным
людям, впавшим в нищету; сам же он, хоть и жил в большой нужде, никогда не
соглашался ничего от меня принять для себя...
- Коль скоро вы рассказали мою историю, дайте мне рассказать вашу, -
перебил его Вальмарина. - Но кто здесь ее не знает? Ты, Стенио, наш новый
посвященный, узнай источник богатств, которые я расточаю на глазах у всех,
чтобы возделать священную ниву. Это не что иное, как добрые дела молодого
человека, который всего только на несколько лет старше тебя и который до
шестнадцати лет жил в неведении высшего назначения, уготованного для него
небом, тая в глубинах сердца еще не пробудившиеся его порывы. Ты видел в
нем самого обыкновенного мечтателя. Только здесь великие добродетели и
высокие поступки, спрятанные от глаз не понимающего их мира, блистают без
мишуры своим подлинным блеском - в семье избранных, чье одобрение утешает
и не пьянит, как пошлые похвалы толпы. Это потому, что здесь ни один
человек не завидует славе другого. Каждый сделал свое дело и выдержал свое
испытание.
- О тебе только мы ничего не знаем, дитя, - сказал старик, обращаясь к
Стенио, - но от тебя, у которого такой замечательный крестный отец,
нарекший тебя при крещении сыном, мы многого ждем, будь внимателен к тем
последним откровениям, которые будут сделаны тебе и твоим юным братьям. На
этом собрании будут решаться важные вопросы.
Выслушав принесенные клятвы и записав их, собравшиеся расстались. Были
распределены все обязанности, и каждому поручили дело в соответствии с его
способностями и силами. Стенио попросил и получил разрешение объединиться
с Эдмео под руководством Вальмарины. Тот взялся за опасное предприятие, но
из числа менее важных; его отказпринятьверховнуювластьбыл
бесповоротен.
Каждый из участников собрания самолично отправился в конюшни старинного
поместья взнуздать своего коня, еще не успевшего остыть после быстрого
бега. Ни один не взял с собой слуг, чтобы те вольно или невольно не выдали
тайны. Представители низшего сословия горячо обнялись с теми, кто отбросил
всякое воспоминание о своем мнимом превосходстве, чтобы скрепить новый
союз. Молодые люди пошли пешком через лес; Стенио последовал за Эдмео и
Тренмором. Луна клонилась уже к горизонту, но еще не начало светать.
Каждый торопился покинуть эти места, пока не рассеялась тьма; все поехали
разными дорогами. Стояла мертвая тишина. Только время от времени слышно
было, как лошадиная подкова цокает о камень или стучит о переброшенный
через поток деревянный мост. Теперь уже ни одного огонька не светилось в
окнах старого замка; ни один уставший с дороги гость не отдыхал там. Совы,
на время улетевшие прочь и умолкшие, вернулись в свои прежние владения, а
портреты предков, ненадолго освещенные ярким светом, снова погрузились во
мрак, немые свидетели странного договора, который потомки их скрепили с
потомками их вассалов.
49
"Срок, который вы поставили мне, уже истек, и я скоро явлюсь к вам. Вам
я, может быть, нужен, а здесь мне пока нечего делать. Дал бы бог, чтобы я
был не нужен и вам, но уже по другой причине. Я надеюсь стать свидетелем
вашего воскрешения: здесь же все мертво.
Да, Лелия, все мертво на этой проклятой земле Страдание на этот раз
проникло в самые глубины моего сердца. Должен признаться, что, когда я
гляжу на мир, меня охватывает дрожь. Я испытываю потребность на какое-то
время убежать из него и обновить душу на лоне природы. Она одна только не
стареет; народы же быстро дряхлеют, и, когда час их пробил, врачевателям
человечества остается только сложить руки и молча смотреть, как они
умирают.
А меж тем, о боже! Есть еще в жизни величие, есть еще сильные души,
пылкие и чистые юноши. Феникс и теперь еще готов раскрыть над костром свои
крылья; но он знает, что пепел его бесплоден, что божественное начало
затухает вместе с этим пеплом. И он умирает, бросая последний крик любви и
отчаяния этому миру, который равнодушно взирает на его великую агонию. Я
видел, как погибали герои: народы тоже это видели - и присутствовали при
этом как на спектакле, вместо того чтобы подняться и отомстить!
Поколение, создавшее сильного человека, вместо того чтобы создавать
могущество наций, не сможет оправиться от унижения. Последние свои надежды
оно возлагает на подрастающую молодежь. Мысли о славе сделали ее храброй;
философские идеи воспитали в ней дух независимости. Но знаете, что я
думаю? Эта молодежь пугает меня: она беспорядочна, надута в своей
гордости, у нее нет ничего святого, - в деле, которое она готовится
совершить, она ищет только воинственных чувств и крикливых побед. Когда
она начинает рассуждать о грядущем, ей нет дела ни до порядка, ни до
справедливости. Она овладевает будущим и вносит в него все заблуждения и
все беззакония прошлого. Что же она будет делать, когда восторжествует, и
что станется с человечеством, если она потерпит неудачу? О, печальные
времена, когда победа пугает так же, как поражение!
До того как новый порыв увеличит либо уменьшит наши силы, я хочу
повидаться с вами. Если бы только я мог найти вас не такой смирившейся,
как я! Нет ничего печальнее этой покорности неумолимому року Увы, что
сталось бы с нами, если бы у нас не было сознания, что мы выполнили свой
долг".
50. ПРОКЛЯТИЕ
Однажды Стенио спустился один по крутым склонам Монтевердора. Он стал
чувствовать себя лучше; ужасные волнения, великие горести, тяжелая рана -
все это мешало ему вернуться туда, где он жил Но есть благородные муки,
страдания, достойные славы, - они возвышают, вместо того чтобы принижать,
и поэт успел почувствовать их суровое и материнское влияние.
Но Стенио еще не окончательно выздоровел, в том безрассудном вызове,
который он хотел бросить жизни, душа его изнемогла еще больше, чем тело
Физическая молодость легко возрождается снова, но молодость духовная -
нечто более тонкое и драгоценное - никогда окончательно не восстанавливает
прелесть свою и аромат Добродетельная жизнь может, правда, вернуть духу
известное целомудрие, но лишь постепенно, и надо много усилий, много
искупительных жертв.
Стенио был храбр, он это доказал, но как только волнение, вызванное
грозящей опасностью, успокаивалось, его оживившимся на минуту сердцем
снова овладевала смертельная усталость. Потребность в распутстве и в
искусственном возбуждении сделалась настолько властной, что покой стал для
него настоящей пыткой. Когда он быстрыми шагами проходил по этим местам, с
которыми было связано столько поэтических воспоминаний о его любви, ему
хотелось бежать от собственных мыслей; но перед глазами его вставали
трагические картины, свидетелем которых он только что был, проплывали
тяжелые Воспоминания о его поруганных восторгах, он не знал, куда ему
деться, и жизнь, которую ему создала Пульхерия - без глубоких волнений и
подлинных чувств, - была единственной, которая могла дать ему отдых. Отдых
гибельный, подобный тому, который путешественник находит в лесах Америки
под тенью опьяняющих деревьев, несущих смерть.
Вдруг на одном из крутых поворотов дороги он столкнулся лицом к лицу с
человеком, которого сначала принял за привидение.
- Что я вижу! - вскричал он, отпрянув в удивлении и почти в ужасе. -
Неужели это мертвецы выходят из своих могил? Неужели мученики покидают
небо, чтобы блуждать по земле?
- Я спасся от смерти, - ответил Вальмарина. - Я знаю, что ты, слава
богу, спасся от изгнания; но за мою голову обещана награда, и мне нельзя
задерживаться возле тебя ни минуты; ты должен сделать вид, что меня не
знаешь, потому что, если меня схватят опасности, которые мне грозят, могут
перекинуться и на тебя. Ступай своей дорогой, и да поможет тебе господь!
- За вашу голову назначена награда! - воскликнул Стенио, не обращая
внимания на последние слова Тренмора. - И вместо того, чтобы покинуть эти
места, вы снова явились сюда, где за вами охотятся и вас знают?
- До тех пор пока господь будет считать меня способным содеять на земле
какое-то благо, он будет помогать мне, - ответил изгнанник. - Моя миссия
не выполнена; мне надо еще кое-кого повидатьздесь,преждечем
окончательно удалиться. Прощай, дитя мое, дай бог, чтобы семя жизни не
оказалось бесплодным в твоей душе! Уходи отсюда: хоть по этой дороге как
будто и мало ходят, за каждой скалой, за каждым кустиком может скрываться
доносчик.
И Тренмор, повернув прямо к горе, хотел сойти с тропинки, по которой
должен был пройти Стенио. Но Стенио бросился за ним.
- Нет, не могу я так вас покинуть, - сказал он, - вам нужна помощь, вы
изнемогаете от усталости; раны ваши едва успели закрыться, щеки ввалились
от страдания. К тому же у вас нет пристанища, а я могу вам его предложить.
Пойдемте, пойдемте со мной. Если вы думаете, что в такую минуту для меня
превыше всего осторожность и страх, вы меня оскорбляете.
- Тут есть пристанище, совсем близко отсюда, - ответил Тренмор, - у
меня хватит сил до него добраться; поэтому не беспокойся обо мне, друг
мой, подумай о себе. Я никогда в тебе не сомневался. Я нашел тебя на ложе
наслаждения, где ты уснул, и я не пощадил твоей благородной крови, когда
ей надо было пролиться за святое дело. Но та, что осталась в тебе, для нас
драгоценна, и не следует без надобности ее проливать. Друг, который
скрывает меня сейчас, подвергает себя немалой опасности. Хватит с меня и
одного преданного человека, который может за все поплатиться жизнью!
Несмотря на то, что Вальмарина ни за что не соглашался, Стенио настоял
на своем и проводил его до кельи отшельника. Эта келья, высеченная в
гранитной скале, вдали от проторенных людьми тропинок, была скрыта густою
тенью кедров и сплошною стеной индийских смоковниц, шероховатые ветви
которых сплелись воедино. Келья была пуста. Расположенная на уступе скалы,
она возвышалась над бездонною пропастью. Другим краем этой пропасти был
обнаженный песчаный откос, на котором далеко внизу в каком-то мрачном
покое дремало маленькое озеро. Но даже и с той стороны к нему нельзя было
спуститься из-за того, что окружавшие его пески все время осыпались и не
было места, где можно было устоять на ногах. Ни одна скала не могла
удержаться на этой крутизне, ни одно дерево не могло укрепить свои корни в
этой рыхлой почве. А пока вырывшие это озеро лавины не заполнили пропасти
до краев, в недвижных водах его расцветала богатейшая растительность.
Гигантские лотосы, пресноводные полипы, более двадцати локтей длиной,
расстилали свои широкие листья и диковинные цветы на поверхности воды, в
которую ни разу еще не погружалось весло рыбака. На их переплетенных
стеблях, во множестве тенистых уголков, змеи сизумрудноюкожей,
саламандры с желтыми вкрадчивыми глазами спали, разлегшись на солнце,
уверенные в том, что человек не потревожит их своими сетями и западнями.
Поверхность озера была такой зеленой и пышной, что сверху ее можно было
принять за лужайку. Густые заросли тростника отражали в воде свои стройные
стебли и бархатистые плюмажи, которые ветер колыхал, как колосья в поле.
Стенио, зачарованного дикой красотою этого склона, потянуло спуститься
туда и ступить ногой на коварную зеленую сеть.
- Будьте осторожны, сын мой, - сказал появившийся в эту минуту
отшельник с надвинутым на лицо капюшоном, - это заросшее цветами озеро -
образ земных наслаждений. Оно окружено соблазнами, но глубиныего
неизмеримы.
- А откуда вы это знаете, отец мой? - спросил Стенио, улыбаясь. - Разве
сами вы спускались в эту пропасть? Разве вы ступали по бурным волнам
страстей?
- Когда Петр попытался последовать за Иисусом по водам Генисаретского
озера, он не успел сделать несколько шагов, как почувствовал, что ему не
хватает веры и что он был слишком смел, дерзнув по примеру сына
человеческого идти по воде. Он вскричал. "Господи, погибаем!". И господь
притянул его к себе и спас.
- Петр был плохим другом и трусливым учеником, - сказал Стенио, - разве
он не отрекся от учителя, боясь разделить его участь? Те, что боятся
опасности и отступают, похожи на Петра: они не мужчины и не христиане.
Отшельник опустил голову и ничего не ответил.
- Но скажите, отец мой, зачем вы стараетесь спрятать ваше лицо? Я узнаю
вас по голосу, мы с вами виделись в лучшие времена.
- В лучшие! - воскликнул Магнус, медленно откидывая свой капюшон и в
печальном раздумье подпирая свою уже облысевшую голову высохшею рукой.
- Да, в лучшие для вас и для меня, - ответил Стенио, - ибо в ту пору на
лице моем играл юношеский румянец, а у вас, отец мой, хоть и выглядели вы
растерянным и сердце ваше лихорадочно билось, когда мы виделись последний
раз, у вас были густые волосы и черная борода.
- Выходит, вы придаете большое значение этой бренной и роковой для нас
молодости тела, этой всепожирающей силе крови, которая окрашивает нам щеки
и горячит голову? - огорченно сказал монах.
- Вы в обиде на молодость, отец мой, - сказал Стенио, - а ведь вы всего
на несколько лет старше меня. Готов побиться об заклад, что в воображении
вашем сейчас больше свежести, чем во всем моем существе.
Священник побледнел, потом он положил свою желтую огрубевшую руку на
бледную, с голубоватыми прожилками, руку Стенио.
- Дитя мое, - сказал он, - значит, вы тоже хлебнули горя, это оно
сделало вас таким жестоким?
- Перенесенное страдание, - сказал Тренмор печально и строго, - должно
было бы пробудить в человеке сочувствие и доброту. Несчастье способно
развратить только слабые души; сильные, проходя через него, очищаются.
- Неужели же я этого не знаю? - воскликнул Стенио, которого неожиданная
встреча с Магнусом вернула к горьким воспоминаниям о своей отвергнутой
любви. - Неужели я не знаю, что в душе моей нет ни величия, ни силы, что я
ничтожное, жалкое существо? Неужели я мог бы так опуститься, будь я
Тренмором или Магнусом? Но, увы, - добавил он, в порыве горького уныния
усаживаясь на самом краю пропасти, - зачем все эти напрасные старания мне
помочь? Зачем давать мне советы, которыми я не могу воспользоваться, и
показывать примеры, следовать которым превыше моих сил? Неужели вы
находите удовольствие в том, чтобы раскладывать передо мною ваши богатства
и показывать мне, какой силой вы оба наделены и на какие деяния способны?
Сильные, героические натуры! Избранные сосуды, каторжник и священник,
превратившиеся в святых; вы, преступник, принявший на свою голову все
наказания, которыми вас покарало общество; вы, монах, за несколько лет
сумевший пережить все муки души; вы оба, выстрадавшие все, что только
может выстрадать человек, один - от пресыщенности, другой - от лишений,
один - надломленный ударами, другой - постом и вот вы стоите с поднятой к
небу головой, в то время как я ползаю, подобно блудному сыну, среди
омерзительнейших чудовищ, иными словами - среди грубых вожделений и низких
пороков! Так оставьте же меня умирать в грязи и не усугубляйте моих
предсмертных мук, заставляя меня созерцать ваше победоносное вознесение на
небеса. Ведь именно так друзья Иова хвастали своим благополучием перед их
простертой на гноище жертвой. Уходите от меня прочь! Уходите! Храните
хорошенько ваши сокровища, бойтесь, чтобы гордость ваша их не растратила.
Пусть же мудрость и смирение бодрствуют, охраняя ваши завоевания Не
поддавайтесь ребяческому желанию показывать их тем, у кого ничего нет;
ибо, в гневе своем, злобный и завистливый бедняк может плюнуть на ваши
богатства и осквернить их. Тренмор, слава ваша может быть не так уж
велика, не так поразительна, как вы думаете Мой горький разум сумел бы,
может быть, найти довольно банальное объяснениепобедеволинад
умерщвленными страстями, над желаниямипресыщеннымиилиугасшими.
Берегитесь, Магнус, вера ваша, может быть, не так уж тверда, чтобы я не
мог поколебать ее насмешливым взглядом или дерзким сомнением. Победа,
одержанная разумом над искушениями плоти, может быть ненастолько
бесспорна, и смотрите, как бы вам не пришлось еще покраснеть или
побледнеть, когда я назову при вас имя женщины!.. Идите же, идите
молиться; зажгите кадильницы перед алтарем девы Марии и опустите головы на
плиты ваших церквей. Вы будете писать трактаты об умерщвлении плоти, ну а
мне позвольте насладиться последними днями, которые мне остаются в жизни.
Господь, который не сделал меня, подобно вам, высшей натурой, предоставил
в мое распоряжение лишь самую заурядную действительность, лишь самые
обыденные радости. Я хочу исчерпать их. А разве, с тех пор как мы
расстались, я тоже не шагнул далеко по дороге разума? Разве, увидев, что я
не могу достичь небес, я не пошел по земле без недовольства и без
презрения? Разве я не принял жизнь такой,какойонамнебыла
предназначена? И разве, когда я почувствовал внутри меня беспокойный и
мятежный пыл, терзания честолюбия, смутного и прихотливого, желания,
которое невозможно было осуществить, разве я не сделал всего от меня
зависящего, чтобы их укротить? Я избрал другой путь, чем вы, вот и все. Я
нашел успокоение в излишествах, тогда как вы исцелили себя воздержанием и
власяницей. Душам возвышенным, вроде ваших, нужны были эти сильные
средства, эти суровые искупления; повседневной действительности было бы
недостаточно, чтобы сломить ваши железные характеры, истощитьваши
нечеловеческие силы. Однако натуре Стенио все земное было под стать. Он
отдался ему не краснея, благодарно насытился им и теперь, если его тело
оказалось слишком слабым для его аппетитов, если этохилоедитя
наслаждений и сделалось добычей чахотки, то все случилось потому, что
господь не определил ему долгой жизни на земле - из него не мог выйти ни
солдат, ни священник, ни игрок, ни ученый, ни поэт. Есть растения, которым
предназначено умереть сразу после того, как они расцветут, есть люди,
которых господь щадит и не приговаривает к слишком долгому изгнанию среди
других людей. Подумайте только, отец мой, вы лысы, как я, руки ваши
высохли, грудь ваша впала, ноги подкашиваются, вы задыхаетесь, борода ваша
поседела, а ведь вам еще нет и тридцати лет Ваша агония продлится, может
быть, несколько дольше, отец мой; может быть, вы переживете меня на
какой-нибудь год. Ну что же! Разве обоим нам не удалось победить наши
страсти, охладить наши чувства? Мы вышли из испытания очищенными и
покорившимися, не так ли, отец мой? Я еще больше смирился, чем вы, - это
оттого, что испытание было более сильным и более надежным, оттого, что я
подхожу к концу, что я перестал терзать моего врага. Может быть, вы бы
правильно поступили, если бы избрали те же средства, что и я; это были
самые верные, но не все ли равно, они ведь, как и все прочие, ведут нас к
страданию и к смерти. Дадим же друг другу руку, мы братья. Вы были великим
человеком, я жалким; вы были сильной натурой, я хилой. Но в могилы,
которые скоро отверзятся для нас обоих, и от того и от другого сойдет
только горстка праха.
Магнус, который за это время несколько раз хватался за голову и
воздевал глаза к небу с выражением ужаса и отчаяния, сделался более
спокойным и уверенным в себе.
- Юноша, - сказал он, - не все еще кончается для нас с этой бренною
оболочкой, и душа наша не достанется червям. Неужели вы думаете, что
господь отнесется одинаково ко всем нам? Разве в судный день он не будет
милосерднее к тем, кто умерщвлял свою плоть и молился в слезах, и строже к
тем, кто преклонял колена перед идолами и пил из отравленных источников
греха?
- Что вы об этом знаете, отец мой! - сказал Стенио. - Все, что противно
законам природы, может быть отвратительным и перед лицом господа. Иные
дерзали говорить это в наш век, век философии, и я из их числа. Но не буду
повторять вам все эти общие места. Ограничусь тем, что задам вам один
вопрос; вот он: если, уснув сегодня в слезах и в молитвах, завтра на
рассвете вы проснулись бы в объятиях женщины, которую положат вам в
кровать духи тьмы, то, когда пройдут удивление, ужас, борьба, победа,
заклинание, все, что вам придется тогда испытать и сделать (я в этом не
сомневаюсь), скажите мне, начнете ли вы спустя несколько минут читать
мессу и коснетесь ли без трепета тела Христова?
- Если господь будет ко мне милостив, - ответил Магнус, - может быть,
руки мои останутся достаточно чистыми, чтобы коснуться святой гостии. Но я
все же не дерзнул бы касаться святыни, не очистив себя сначала покаянием.
- Очень хорошо, отец мой; видите, вы менее чисты, чем я, ибо я мог бы
сейчас вот провести ночь с красивейшею из женщин и не испытать к ней
ничего, кроме брезгливого отвращения. В самом деле, вы только потеряли
время в постах и молитвах; вы ничего не достигли, раз плоть ваша способна
еще повергать в ужас дух, и прежний человек может тревожить совесть
человека нового. Вам удалось изнурить ваш желудок, привести в возбуждение
мозг, нарушить гармонию вашего организма, но вы не сумели, как я, привести
ваше тело в состояние инертности, не сумели выдержать испытания, о котором
я говорю, и причаститься без исповеди. Единственный результат, которого вы
достигли, - это медленное физическое самоубийство, иными словами - то, что
ваша религия осуждает, как страшное преступление, и вы все так же во
власти греховных побуждений, как и в первые дни вашего покаяния. Господь
не помог вам, отец мой!
Отшельник поднялся и, выпрямившись во весь свой огромныйрост,
посмотрел еще раз на небо; потом, обхватив обеими руками голову, в
страшной тревоге воскликнул.
- Неужели это правда, господи? Неужели ты отказал мне в помощи и в
прощении? Неужели ты оставил меня, отдав меня духу зла? Неужели ты
удалился от меня, не вняв моим рыданиям, моим слезным мольбам? Неужели я
понапрасну страдал и вся эта жизнь, полная испытаний, мучений и борьбы,
была впустую? Нет! - вскричал он, все еще упоенный своею верой, высунув
тонкие руки из рукавов рясы и поднимая их ввысь, - я этому не поверю; я не
позволю лишать себя мужества какому-то сыну века. Я доведу все до конца. Я
принесу мою жертву: если окажется, что церковь солгала, если пророки
действовали по наущению духа тьмы, если божественное слово сбилось со
своего истинного пути, если рвение мое превзошло твои требования, ты по
крайней мере ответишь мне за то упрямое желание, за ту неистовую волю,
которая отдалила меня от земли и заставила завоевывать небо; в глубине
сердца моего ты прочтешь эту пылкую страсть, которая снедала меня,
порываясь к тебе, о боже, а теперь возвысила голос в душе, снедаемой
другими ужасными страстями. Ты простишь мне за то, что мне не хватило
знания и мудрости, ты кинешь на весы только жертвы мои и намерения, и если
я пронесу этот крест до самой смерти моей, ты даруешь мне вечный покой,
приняв меня в обитель блаженных!
- Разве во вселенной есть место покою? - сказал Стенио. - Неужели вы
надеетесь стать настолько великим, чтобы господь стал создавать для вас
одного новую вселенную? Неужели вы думаете, что на небесах есть праздные
ангелы и ни на что не употребленные добродетели? Знаете ли вы, что все
силы деятельны и что надо стать богом, для того чтобы достичь жизни вечной
и неизменной! Да, господь благословит вас, Магнус, и святые воспоют вам
хвалу на своих золотых арфах. Но когда вы принесете к ногам творца чистой
и нетронутой ту избранную душу, которую он доверил вам здесь, на земле,
когда вы скажете ему: "Господи, ты дал мне силу, я сохранил ее, вот она,
возвращаю ее тебе - дай же мне в награду вечный покой", господь ответит
этой простертой пред ним душе: "Хорошо, дочь моя, примкни к моей славе и
займи свое место в моих блистающих фалангах. Отныне тебе будет вверен
благородный труд, ты будешь везти колесницу луны в эфирных полях, ты
будешь извергать из туч громы небесные, ты направишь реки в их русла, ты
укротишь бурю, она вздыбится под тобой, как непокорная лошадь; ты будешь
повелевать звездами; став божественной сущностью, ты приобщишьсяк
стихиям, ты вступишь в общение с душами людей, ты будешь осуществлять
высокую связь между мной и теми, кто был твоими братьями, ты заполнишь
собою землю и небо, ты увидишь мой лик и вступишь со мной в беседу". Это
прекрасно, Магнус, и поэзия причастна к этим возвышенным заблуждениям. Но
если бы все было так, я бы не хотел это пережить. Я недостаточно велик,
чтобы быть честолюбивым, но и недостаточно смел, чтобы играть какую-то
роль то ли здесь, то ли на небесах. Это вашей безмерной гордости пристало
вздыхать по радостям загробной жизни: что до меня, то я не хотел бы даже
трона который бы возвысился над всеми земными народами. Если бы я мог
поверить, что господь добр, и мог надеяться на какую-то иную участь, кроме
небытия, для которого я предназначен, я попросил бы у бога сделать меня
былинкой в поле, которую топчут ногой и которая ни на что не жалуется,
мрамором, принимающим форму под резцом, не истекая при этом кровью,
бесчувственным деревом, которое хлещет ветер. Я попросил бы у него самой
безвестной, самой легкой жизни; я счел бы его чересчур требовательным,
если бы он осудил меня прожить ее в обличье какого-нибудь студенистого
моллюска. Вот почему я не стараюсь заслужить царствие небесное: я не хочу
его, я боюсь его радостей, его песнопений, экстазов, триумфов. Я боюсь
всего, что только могу себе представить; так чего же мне хотеть, как не
покончить со всем? Так вот! Я более спокоен, чем вы, отец мой; без тревоги
и без ужаса иду я к вечному мраку, тогда как вы растеряны, вы дрожите
перед высшим судом, который до скончания века заставит вас терпеть все
ваши тяготы и страдания. Я не завидую вам, я преклоняюсь пред вашей
участью, но предпочитаю свою.
В ужасе от всего, что услышал, и не чувствуя в себе силы ответить,
Магнус склонился над Тренмором и, сжав обеими руками руку мудреца,
исполненным тревоги взглядом, казалось, молил его о помощи.
- Не тревожьтесь, брат мой, - ответил Тренмор, - страдания этой
истерзанной души не должны поколебать вашу веру. Трудитесь неустанно, и
пусть соблазн небытия исчезнет, как обманная ласка. Вам труднее будет
стать неверующим, чем сохранить сокровище веры. Не слушайте его, ибо он
лжет самому себе и боится всего того, что он утверждает, и сам не хочет,
чтобы все это было так. А ты, Стенио, ты напрасно стараешься погасить в
себе священный огонь разума. Его пламя разгорается еще живее, еще
прекраснее при каждом твоем усилии его потушить. Помимо твоей воли ты
стремишься к небу, и твоя душа поэта не в силах прогнать мучительное
воспоминание о своей отчизне. Когда, призвав ее к себе из изгнания
земного, господь очистит ее от грязи и исцелит от недугов, охваченная
любовью к нему, она падет перед ним ниц и возблагодарит его за то, что он
пролил на нее великий свет. Она оглянется назад и увидит, как тает, словно
облако, ужасный и мрачный сон человеческой жизни, и будет удивляться, как
это она прошла сквозь весь этот мрак, не подумав о боге, не возымев
надежды на пробуждение. "Где же ты был, господи? - воскликнет она. - И что
сталось со мною в этом стремительном водовороте, который на минуту меня
закружил?" Но господь утешит ее и подвергнет, можетбыть,новым
испытаниям, ибо она сама настойчиво будет их добиваться. Счастливая и
гордая тем, что обрела волю, она захочет применить ее, почувствует, что
деятельность - удел сильных, удивится тому, что отказалась от своей
звездной короны; она попросит, чтобы ей указали, что она должна делать
среди небесных владык, и выполнит свое назначение с блеском, ибо господь
добр, и тяжелые, доводящие до отчаяния испытания он, должно быть, посылает
только избранникам своим, чтобы потом достигнутое могущество стало для них
еще более драгоценным.
Нет, Стенио, самая божественная способность души, желание, только
уснуло в тебе. Дай твоему телу немного окрепнуть, дай твоей крови
несколько дней отдохнуть, и ты почувствуешь, как в тебе пробуждается этот
священный жар сердца, эта безграничная устремленность ума, которые делают
человека тем, что он есть, и достойным повелевать всеми земными и
небесными силами.
- Человек становится человеком, - сказал Стенио, - когда он умеет
управлять своей лошадью и не поддаваться своей любовнице. Какое лучшее
употребление своих сил могло бы дать небо таким хилым созданиям, как мы?
Человек, способный проявить величие духа, ни во что не верит, ничего не
боится. Тот, кто день ото дня преклоняет колена перед яростью мстительного
бога, только жалкий раб, боящийся возмездия в загробной жизни. Тот, кто
начинает поклоняться какой-то химере так, что перед этим идолом гаснут все
желания, разбиваются в прах все прихоти, - всего-навсего трус: он боится,
что его могут увлечь фантазии, что наслаждения принесут ему муки. Человек
смелый не боится ни бога, ни людей, ни самого себя. Он принимает все
последствия своих склонностей, хороших и дурных.Презрениетолпы,
недоверие глупцов, осуждение ригористов, усталость, нищета не более
властны над его душой, чем лихорадка и долги. Вино возбуждает его, но не
опьяняет, женщины его развлекают, но не могут им овладеть, слава щекочет
иногда ему пятки, но он обращается с ней как со всеми проститутками:
обнимает ее, овладевает ею, а потом выставляет за дверь, ибо он презирает
то, что другие люди чтят и чего боятся; он может пройти сквозь пламя и не
опалить себе крыльев, как слепой мотылек, и факел разума не обратит его в
пепел. Такой же эфемерный и хрупкий, он позволяет унести себя любому
ветру, летит на каждый цветок, радуется каждому лучу света. Но сама
недоверчивость оберегает его, ветер непостоянства уносит его и спасает:
сегодня - от метеоров, от лживых иллюзий ночи, завтра - от яркого солнца,
угрюмого соглядатая всех человеческих уродств и всей нищеты.
Человек сильный не старается обеспечить себе спокойное будущее и не
бежит ни от каких опасностей настоящего. Он знает, что все его надежды
заключены в книге, которую листает не он, а ветер, что все его мудрые
намерения начертаны на песке и что на свете существует только одна
добродетель, одна мудрость, одна сила - дожидаться потока и быть твердым,
когда поток этот надвигается на вас, плыть, когда он увлекает вас за
собою, сложить руки и бестрепетно умереть, когда он захлестнет с головой.
Сильный человек, на мой взгляд, также и человек мудрый, ибо он упрощает
систему своих радостей. Он уплотняет их; он очищает эти радости от
облепляющих их ошибок, предрассудков, тщеславия. Наслаждение, которому он
предался, вполне положительно, вполне реально и своеобычно. Это его
божество, простодушное и прекрасное, циничное и целомудренное. Он обнажает
его до предела и попирает ногами всю жалкую мишуру, котораяего
прикрывает; но более верный и более искренний, чем лицемерные служители
его храма, он всю свою жизнь преклоняет пред ним колена, презирая все
проклятия, которыми его осыпает глупый свет. Он мученик своей веры. Ради
нее он живет, за нее страдает. И умирает он ради нее и из-за нее, либо
отрицая того нелепого и злого бога, которого вы чтите, либо его презирая.
Человек, обнажающий свою шпагу, чтобы бороться с бурей, безрассуден и
нагл, но он более храбр и более велик, чем бог, повелевающий громом. Я бы
дерзнул, но вы, Магнус, вы не способны дерзать. Тренмор, который нас
слышит, который - не заблуждайтесь, отец мой, - больше философ, нежели
христианин, больше стоик, нежели человек религиозный, и для которого сила
дороже веры, настойчивость дороже раскаяния, - словом, Тренмор, который
может и должен уважать себя больше, чем вы, отец мой, может быть судьей
между нами и решить, кто из нас двоих лучше защитил и сберег самую высокую
нашу способность - энергию.
- Я не буду судьей между вами, - сказал Тренмор, - небо одарило вас
разными способностями, но каждому из вас много дано. Магнус был наделен
большей последовательностью в мыслях, и если вы хотите отвлечься от ваших,
Стенио, чтобы налюбоваться всласть победоносной волей, вы будете просто
поражены, увидев этого монаха, который был нечестив, влюблен и безумен и
который стал теперь спокойным и благочестивым, подчинив себя монашеским
правилам. Откуда у него взялась сила так долго выносить эту страшную
борьбу, как ему удалось прийти в себя, после того как он был надломлен и
проклят? Разве это тот человек, который при вас отрекался от бога у
постели умирающей Лелии? Разве это он, охваченный безумием, бежал в горы?
Это совсем другое существо, и вместе с тем это та же буйная, пылкая душа,
те же неистовые, ужасные чувства, всегда новые и всегда девственно чистые;
то же самое желание, всегда яростное и никогда не утоленное, невольно
заблуждающееся, преследуя земные цели, и снова возвращающееся к богу,
влекомое неимоверною силой и самой высокой надеждой. О отец мой! Даже если
у нас с вами действительно разная вера и мы чтим господа, соблюдая разные
обряды, вы тем не менее в моих глазах трижды святы и трижды велики! Ибо вы
боролись, вы сумели подняться из-под ног врага и все еще боретесь, бодро,
неутомимо, весь в ранах, обливаясь потом и кровью, но решив умереть с
оружием в руках. Продолжайте же во имя Иисуса, во имя Сократа. Мученики
всех религий, герои всех времен взирают на вас и с высоты небес рукоплещут
вашим усилиям.
Но ты, Стенио, дитя, родившееся со звездой на челе, ты, красотой своей
похожий на ангелов, ты, чей голос был мелодичнее, чем голоса ночи,
колеблющие эоловы арфы, ты, чей гений обещал миру вторую молодость, полную
любви и поэзии, ибо певцы и поэты - это пророки, посланные к людям, чтобы
подбодрить их упавший дух, чтобы освежить их горящие лица; ты, Стенио, в
юности своей облачился в невинность и благодать, как в чистейшие одежды, и
был окутан их светящимся ореолом, и участь твоя не внушает мне страха: в
будущем твоем я уверен. Подобно Магнусу, ты выдержал великое испытание,
страшную агонию, выпавшую на долю сильных. Но уже в этой жизни ты
преодолеешь все, как он. Ты еще борешься, и, истекая в муках кровью, ты не
ведаешь, чья рука вытирает эту кровь; но скоро мы увидим, как ты,
потускневшая звезда, заблестишь еще светлее, еще прекраснее на небосводе.
- А что надо для этого сделать, Тренмор? - спросил Стенио.
- Надо только отдохнуть, - отвечал Тренмор, - ибо природа милостива к
таким, как ты. Надо дать твоим нервам время успокоиться, предоставить
мозгу свободу, чтобы он лучше мог воспринимать новые впечатления. Может
быть, и хорошо гасить желания усталостью, но возбуждать угасшие желания,
объезжать их, как разбитых лошадей, навязывать себе страдания, вместо того
чтобы только принимать их, искать, не считаясь с возможностями своей
природы, более сильных радостей, наслаждений более острых, чем те, что
несет нам действительность, стараться вместить в один час ощущения целой
жизни - вот верное средство потерять и прошлое и будущее: первое - от
презрения к своим робким радостям, второе - от невозможности превзойти
настоящее.
Мудрость и убежденность Тренмора были бессильны залечить глубокую рану,
кровоточившую в сердце юного поэта. Сам он тоже с молоком матери вобрал в
себя скептицизм - отраву, которою упивается нынешнее поколение. Слепой и
самонадеянный, он, расставаясь с юностью, считал, что небо наделило его
великой силой, и, так как у него была врожденная способность облекать все
свои впечатления в прелестные формы, он льстил себя надеждой прожить жизнь
без борьбы и падений. Он не понял, он не мог понять Лелию, и в этом была
причина всех постигших его превратностей судьбы. Небо, которое не готовило
их друг для друга, сделало Лелию слишком гордой, для того чтобы она могла
раскрыть свою душу, а Стенио - слишком самолюбивым, чтобы ее угадать. Он
ведь не хотел понять, что расположение такой женщины завоевывается
благородными поступками, благоговейными жертвами и прежде всего выдержкой
- самым бесспорным свидетельством уважения, самым большим знаком внимания,
на который имеет право гордая душа. Стенио немогнепризнать
превосходства Лелии над всеми женщинами,которыхемуприходилось
встречать; но он никогда не задумывался над равенством мужчины и женщины в
предначертаниях господних. И так как он видел только настоящее положение
дел, так как он не мог допустить, что женщина должна быть равной с
мужчиной, он не допускал, что некоторые женщины, представляющие собою
высокое и трагическое исключение, могут иметь в современном обществе некие
исключительные права. Может быть, он бы и понял это, если бы Лелия могла
ему все объяснить. Но Лелия не могла это сделать. Она еще сама не знала,
каким словом назвать свое назначение. Как она ни была горда, в глубине
души она была простодушна и скромна, и это мешало ей понять, почему ей
нужно искать одиночества. Даже если бы она была достаточно уверена в себе,
чтобы считать, что таково ее назначение - идти одной и никого не
слушаться, крики негодования и ненависти, которые раздались бы вокруг нее
в ответ на это дерзостное желание, вероятно охладили бы ее пыл.
Так и случилось, когда Стенио, не желая понять, сколько благородного
целомудрия заложено в этом чувстве независимости, одновременно героическом
и робком, и принимая сдержанность Лелии за презрение, с проклятиями ее
покинул. Тогда Лелия в душе похвалила себя за то, что не открыла ему
истинной причины своей гордости и не дала на посмешище этому ребенку
пророческое вдохновение, трепетавшее у нее в сердце. Она замкнулась в себе
- стала искать в самой гордости своей законного, хоть и горького утешения.
Глубоко уязвленная тем, что ее не разгадали, и заключив из последующего
поведения Стенио, что в любви для него главное - легкая радость обладания,
она, в свою очередь, прокляла безумную гордость мужчины и приняла решение
умереть для общества, дав обет вечного безбрачия.
Тренмор - и тот не мог до конца понять безысходное горе этой женщины,
родившейся, может быть, лет на сто раньше времени. Личные дела, не менее
важные, наполнили его жизнь. Как Лелию на провидение будущего женщины
натолкнуло ее собственное горе, так Тренмора случившееся с ним несчастье
натолкнуло на провидение будущего мужчины. Взгляд его был сосредоточен на
какой-то части огромного горизонта, не будучи в состоянии охватить его
весь. Он часто, и не без основания, говорил Лелии, что, прежде чем
освобождать женщину, надо было бы подумать об освобождении мужчины, что
рабы не могут освобождать и возвращать к жизни других рабов и что человек
не в силах уважать другого, если он не научился уважать самого себя.
Тренмор трудился, надеясь на успех; сознание своих прежних ошибок делало
его смиренным, терпеливым и воодушевляло, как мученика за веру. У Лелии,
которая, страдая, не знала за собой никакой вины, не могло быть подобного
самоотречения. Чувствуя себя несчастной жертвой, она оплакивала, подобно
дочери Иевфая, свою юность, красоту и любовь, варварски принесенные в
жертву грубой силе.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000