последствия. Ты дал мне понять, что ни один мужчина (в том числе и Стенио)
не заслуживает любви, очаг которой горит во мне. Ты преподал мне хороший
урок, ты захотел, чтобы все страдания и унижения, которые заполняют жизнь
женщины, открылись мне за один миг; чтобы грязные когти ревности слегка
поранили мое сердце и выжали из него несколько капель моей крови, как
некий стигмат искупления и наказания. На какое-то мгновение я пожалела,
что я не куртизанка, и, в вечное назидание себе, увидела, как куртизанка
затмила меня после первого же поцелуя.
Благодарю тебя, господи, за то, что ты до такой степени меня унизил:
ибо в ту минуту я поняла, что призвание мое не в этом! Нет, нет! Мое
наслаждение и моя слава не здесь, и теперь я буду приходить к тебе не с
жалобой, а с благословениями. Я была неблагодарной, о высшее совершенство!
Образ твой был у меня в сердце, и я искала бесконечного во всем сущем. Я
хотела перестать поклоняться тебе, чтобы обратить свое поклонение на
идолов из плоти и крови. Я думала, что между тобой и мной должен быть
посредник - священник - и что мужчина и будет этим священником. Я
ошиблась: у меня может быть только один возлюбленный - это ты, и всякий,
кто станет между нами, не только не приблизит меня к тебе, наполнив мою
душу признательностью и счастьем, но, напротив, удалит меня от тебя,
вселив в нее отвращение и разочарование. А вы еще спрашиваете меня,
Вальмарина, верю ли я в бога. Я должна в него верить, ибо люблю его
безумной любовью, ибо неугасимый огонь этой страсти разъедает мне грудь,
ибо, если бы я на минуту усомнилась в его мудрости, кровь моя заледенела
бы в жилах и жизнь моя зачахла, как опаленный морозом плод. Мне надо в
него верить, ибо живу я только любовью, и вместе с тем я не люблю ни одно
живое существо, созданное по моему подобию, ибо не могу признать над собой
ничьей власти, кроме власти неба. А ты, Стенио, неужели ты мог быть
настолько слеп, чтобы мечтать о любви ко мне? Как мог ты возомнить себя
соперником бога, решить, что сможешь насытить жизнь, которая вся -
неистовство, вся - исступление, экстаз, ссоры и примирения избранницы
божьей, ревниво и безраздельно влюбленной? Это тебя следует назвать
гордецом, ибо это ты захотел стать богом, ты надеялся, что я обращу к тебе
тот же гнев, те же слезы, проклятия, желания и восторги! Бедное дитя! Ты
плохо меня знал. Сколько бы ты ни писал стихов, ты был плохим поэтом. Ты
плохо понял, что такое идеал, если думал, что дыхание смертного может
стереть его образ в зеркале моей души!
- Во всем, что вы говорите, я ощущаю трепет безудержной гордыни, моя
дорогая Лелия, - сказал Вальмарина, ласково улыбаясь и протягивая ей руку,
чтобы помочь сойти вниз, - но мне нравится слушать ваши речи, ибо я узнаю
вас прежнюю, а в той, какой я вас знал, нет ничего, что могло бы меня
ужаснуть. К тому же настоящая дружба - это когда один человек безраздельно
принимает другого; вот почему я люблю ваши недостатки. И если я начинаю
тревожиться и расспрашивать вас, то это бывает тогда, когда я вижу, что вы
свернули с вашего пути и совершаете не свойственные вашей натуре поступки.
Тогда я перестаю вас узнавать, и, видя, что вы становитесь робкой,
неуверенной и мягкой, как женщины, которых любят и которыми повелевают, я
начинаю думать, что вы погибли, что самого безумного и самого лучшего
творения господа больше не существует.
Лелия поправила одной рукой свои распустившиеся волосы и, держа руку
друга и стоя на скале, выпрямилась в последний раз во весь свой высокий
рост.
- Гордыня! - вскричала она. - Чувство и сознание собственной силы!
Священный и благородный рычаг вселенной! Да будешь ты вознесена на
чистейшие алтари, да наполнят тобою избранные сосуды! Торжествуй же, ты,
которая заставляешь страдать и царствовать! О кольчуга архангелов, как я
люблю, когда ты власяницею вонзаешься мне в тело! Если ты заставляешь
избранных испытывать неслыханные муки, если ты предписываешь им суровое
самоотречение, ты вместе с тем приобщаешь их к великим радостям! Ты
даруешь им неслыханные победы. Когда ты увлекаешь их за собой в пустыни,
откуда нет исхода, ты приводишь к их ногам львов, их одинокие ночи ты
населяешь духами, чтобы избранники твои с ними боролись, чтобы они могли
испробовать и познать свою силу, и вознаграждаешь их за все поутру
высокими словами: "Ты побежден, но повергнись к стопам моим без стыда, ибо
я есмь господь!"
Лелия закрутила волосы и спрыгнула со скалы.
- Уйдем отсюда, - сказала она, - уже скрылась последняя из Плеяд, и мне
здесь больше нечего делать. Борьба моя окончена. Святой дух возложил на
меня свою десницу, как на Иакова, и Иаков простерся ниц. Ты можешь теперь
поразить меня, о всевышний, ты увидишь, что я стою перед тобою на коленях!
- А ты, гордая скала, - сказала она, оборачиваясь назад, - я какой-то
миг была прикована к тебе, как Прометей, но я не ждала, чтобы коршун
прилетел клевать мою печень, и я разбила твои железные цепи тою же рукой,
которая их заклепала.
43. КАМАЛЬДУЛЫ
Лелия и Вальмарина снова спустились с горы по склону, противоположному
тому, который вел в город. Лелия шла первая, спокойно и не спеша.
- Но это же не та дорога, - заметил ее спутник, видя, что она
направляется на юг.
- Это моя дорога, - отвечала она, - ибо это дорога, которая удаляет от
Стенио. Возвращайтесь в город, если хотите Что до меня, то я никогда
больше не переступлю его врат.
Вальмарина любезно последовал за нею, но на губах его появилась улыбка
сомнения.
- Я не очень доверяю таким вот быстрым и бесповоротным решениям, -
сказал он. - Я не верю крайним позициям - онитолькоускоряют
противодействие.
- Всякое решение, исполнение которого откладывается, не сулит удачи, -
отвечала Лелия. - Там, где речь идет о желании, размышление необходимо. А
когда приходится действовать, нужны смелость и быстрота.
- Куда мы идем? - спросил Вальмарина.
- Мы бежим от прошлого, - ответила Лелия с какой-то мрачной радостью.
Светало; они вступили в долину, заросшую густым лесом. Прелестные
ручейки сбегали вниз в тишине, под сенью миртов и фиговых деревьев.
Большие лужайки, по которым проходили полудикие стада, вклинивались своей
нежной зеленью в темную гущу лесов. Край этот был богат и пустынен. На
пути не было никакого жилья, разве только разбросанные там и сям, глубоко
спрятанные в листве мызы. Поэтому в этих местах можно было наслаждаться
всеми прелестями, всеми благодеяниями природы, которой коснулась рука
человека, и всем величием, всей поэзией природы дикой.
Поднявшись до половины холма, Лелия остановилась, охваченная восторгом.
- Как счастливы беззаботные пастухи, - воскликнула она, - они спокойно
спят в тени этих тихих лесов, им не о чем тревожиться, кроме как о своих
стадах, им нечего изучать, кроме восхода и захода звезд! А еще счастливее
эти жеребята с растрепанными гривами - они скачут так легко в зарослях, и
дикие козы - те без труда поднимаются на крутые скалы! Счастливы все
созданья, умеющие радоваться жизни, не злоупотребляя ею и не доводя себя
до изнеможения!
За поворотом дороги Лелия увидела в предрассветной мгле белую полоску
на склонах гор, величественно смыкавшихся вкруг необъятной долины.
- Что это такое? - спросила она своего друга. - Что это, грандиозное
сооружение рук человеческих или отвесная скала, которые бывают в этом
краю? Огромный водопад, или каменный карьер, или дворец?
- Женский монастырь, - ответил Вальмарина, - обитель камальдулов.
- Я много слышала о его богатстве и красоте, - сказала Лелия. -
Пойдемте туда.
- Как вам будет угодно, - ответил Вальмарина. - Мужчин туда, правда, не
пускают, но я готов подождать вас во дворе.
Монастырь этот поразил Лелию и восхитил: сначала шла длинная галерея;
белый мраморный свод поддерживали коринфские колонны розового мрамора с
голубыми прожилками; между ними стояли малахитовые вазы, из которых
торчали колючие листья алоэ; за нею - большие дворы, следовавшие один за
другим, создавали впечатление какой-то фантастической глубины; всюду,
подобно пестрым коврам, были разбросаны клумбы самых красивых цветов.
Выступившая на них роса покрывала их серебристой газовой тканью. В центре
симметрических орнаментов, образованных этими же клумбами, водометы,
поднимающиеся из яшмовых бассейнов, рассыпали в голубом утреннем воздухе
свои прозрачные брызги, а первый луч солнца, начинавший озарять верхушку
здания, падая на тонкие, устремленные к небу струи, венчал каждую
бриллиантовымуборомВеликолепныекитайскиефазаныедватолько
шевельнулись при появлении Лелии, пестрея среди цветов своими филигранными
хохолками и бархатным оперением. Павлин расстилал погазонусвой
сверкавший драгоценными камнями наряд, а мускусная утка с изумрудной
грудью гонялась по бассейну за золотыми жучками, которые вычерчивали на
поверхности воды неуловимые круги.
К насмешливому или жалобному крику этих плененных птиц, к их грустным и
горделивым движениям присоединялись тысячи веселых и громких щебетаний,
тысячи взмахов крыльев птиц свободных. Доверчивый и резвый чижик садился
на голову какой-нибудь статуи. Дерзкие и трусливые воробьи воровали у
домашних птиц корм, но потом, напуганные кудахтаньем наседок, вдруг
улетали. Щегленок обрывал лепестки цветов, которые у него старался отнять
ветер. Пробуждались жуки и начинали жужжать под согретой первыми лучами
солнца и еще влажной травой. Самые красивые бабочки долины летели целыми
стаями, чтобы напиться сока этих диковинных экзотических растений, от
которых они так пьянели, что их легко можно было взять рукой Все воздушные
голоса, все ароматы утра поднимались к небу как чистый ладан, как
простодушное песнопение, призванное возблагодаритьгосподазаего
благодеяния и за труд людей.
Но в этом царстве животных и растений, среди чудес искусства и всей
беспримерной роскоши и богатств не было только одного человека. Песок на
всех аллеях совсем недавно был сравнен граблями, словно для того, чтобы
сгладить шаги прошедших здесь людей. Ступив на эти аллеи, Лелия испытала
какой-то суеверный страх. Ей показалось, что она нарушит гармонию этого
волшебного мира, что стены заколдованного замка вот-вот рухнут.
Захваченная вихрем поэзии, она не верила своим глазам. Видя вдалеке, за
прозрачными колоннадами монастыря глубокие и пустынные долины, она легко
могла вообразить, что уснула где-то среди леса под деревом, облюбованным
какой-нибудь феей, и что, когда она проснулась, кокетливая владелица этих
мест окружила ее разными призрачными чудесами, дабы удержать ее в своей
власти.
Поддаваясь очарованию этой фантазии, опьяненная ароматами жасмина и
дурмана, радуясь тому, что осталась одна в этих чудесных местах, и
вообразив себя чуть ли не царицей, она подошла к высокому окну. Сверкающие
на солнце цветные стекла походили на пеструю шелковую занавесь гарема.
Лелия села на край бассейна, где плавали рыбы, и стала глядеть в
прозрачную воду, следя за движениями форели в серебряной броне, на которой
сверкали рубины, и линя в его золотистой, отливающей зеленью одежде. Она
восхищалась их изящной игрой, блеском их металлическихглаз,той
непостижимой быстротой, с какой они ускользали в страхе, когда на зыбкую
поверхность воды ложилась ее беглая тень. Неожиданно послышалось пение,
словно то пели святые у подножия трона Иеговы; звуки исходили из глубины
таинственного здания и, смешиваясь со звуками органа, разносились повсюду.
Казалось, все смолкло, и Лелия, пораженная восторгом, как в детстве,
невольно опустилась на колени.
Женские голоса, чистые и гармоничные, поднимались к богу, как пылкая,
полная надежды молитва, а детские, серебристые и трогательные, отвечали
им, как далекие обещания неба, словно то были ангелы.
Монахини возглашали:
- Ангел господень, простри над нами твои спасительные крылья. Защити
нас твоей недремлющей добротой и твоей утешительной жалостью Господь
сотворил тебя милосердным и нежным среди всех добродетелей, среди всех сил
неба, ибо он предназначил тебя спасать, утешать людей, собирать в
чистейший сосуд слезы, пролитые у ног Христа, и явить их как искупление
перед твоей вечной справедливостью, о вседержитель!
А маленькие девочки отвечали из придела:
- Надейтесь в господе, о вы, которые трудитесь в слезах,ибо
ангел-хранитель простер свои большие золотые крылья между слабостью
человека и гнева всевышнего. Восславьте господа.
Потом монахини начали снова:
- О самый юный и самый чистый из ангелов, тебя господь сотворил
последним, ибо сотворил тебя после человека, и поместил тебя в раю, чтобы
ты был его товарищем и другом. Но явился змий-искуситель и обрел над духом
человека больше власти, чем ты Ангел гнева сошел на них, чтобы их
покарать; ты последовал за человеком в изгнание и стал заботиться о детях,
рожденных Евой, о всеблагой!
Дети снова ответили:
- Возблагодарите же, вы все, любящие господа, возблагодарите на коленях
ангела-хранителя, ибо на своих могучих крыльях он летает с земли на небо и
с неба на землю, чтобы вознести ввысь молитвы, чтобы принести свыше
благодеяния! Восславьте господа!
Свежий и чистый голос молодой послушницы произнес:
- Это ты своим свежим дыханием согреваешь поутру скованные холодом
растения; это ты покрываешь девственною одеждой всходы, которым угрожает
град; это ты своей спасительною рукою поддерживаешь хижину рыбака, которую
раскачивают морские ветры; это ты будишь уснувших матерей и, призывая их
нежным голосом ночью, когда им снятся сны, указуешь им кормить грудью
новорожденных младенцев, это ты охраняешь стыд девственниц и кладешь к
изголовью их апельсиновую ветвь - невидимый талисман, отгоняющий дурные
мысли и нечистые сны, это ты садишься в знойный полдень возле борозды, где
спит ребенок жнеца, и отгоняешь от него ужа и скорпиона, готовых кинуться
на его колыбель; это ты открываешь листы требника, когда мы ищем в
Священном писании исцеления наших недугов; это ты помогаешь нам находить
тогда слова, приличествующие нашему горю, и подносишь к глазам нашим
святые строки, отгоняющие от нас искушение.
- Призывайте ангела-хранителя, - запели детские голоса, - ибо это самый
могущественный из ангелов господних. Когда господь посылал его на землю,
он пообещал, что каждый раз, когда тот будет возвращаться к нему, будет
прощен один грешник. Восславьте господа.
Очарованная этой нежной поэзией и этими мелодичными голосами, Лелия
незаметно приблизилась к порогу боковой двери, оказавшейся приоткрытой
Остановившись на площадке мозаичной лестницы, откуда виден был неф, она
увидала внизу простертых на полу девственниц. Охваченная восторгом, она
воздела руки к небу и возгласила:
- Восславьте господа! - и так проникновенно, что все молившиеся тут же
взглянули на нее в каком-то едином порыве. Ее высокий рост, белое платье,
развевавшиеся волосы и низкий голос, который можно было принять за голос
юноши, произвели такое впечатление на восторженных и робких монахинь, что
им показалось, будто перед ними и в самом деле ангел-хранитель. Единый
крик вырвался отовсюду, молодые девушки пали ниц, и Лелия медленно
спустилась по лестнице, чтобы стать среди них на колени. В эту минуту
тяжелая дверь, в которую она вошла, захлопнулась между нею и Вальмариной.
Он терпеливо ждал ее несколько часов, и только когда стало очень уж
жарко, удалился на галерею, в прохладное, хорошо проветриваемое помещение,
где ему пришлось еще долго ждать. Когда эти знойные часы прошли и подул
морской ветер, который поднимается и становится все сильнее на закате
солнца, он решил позвонить у внутренней решетки монастыря и вызвать Лелию
через послушницу. Через несколько минут ему передали от иностранки (так ее
называли здесь) цветок, который на условном языке означал "прощай".
Вальмарина, который сам обучил Лелию этой восточной символике, понял, что
это последнее прости, и один пошел по дороге в город.
44
"Вы знаете, какие таинственные узы влекут меня к жестокой борьбе и к
смутным надеждам. Призываемый моими братьями по несчастью, я явлю собой
нового противника или новую жертву палачей и убийц истины. Я уезжаю, может
быть, для того, чтобы не вернуться, и раз вы на этом настаиваете, я больше
вас не увижу Признаюсь, я несколько удивлен тем, что вы удалились в
католический монастырь. Я знаю, какую власть имели над вами эти верования
в прежние годы; но я никак не могу поверить, что они могут долго вами
владеть. Очевидно, речь здесь шла о другом, а не о минутной потребности в
отдыхе и в одиночестве, ибо ни отдых ваш, ни одиночество мое присутствие
никогда не нарушало и не смущало. Вы приучили меня смотреть на себя как на
ваше второе "я", и к тому же братское прощание - пожатие через решетку
руки - не могло бы отвлечь вас от ваших раздумий и внести в ваши мысли
светскую суету. Вы, должно быть, обрекли себя на это заточение, дабы
испытать свое благочестие, и это старание ваше привязать себя к идеям,
которые стали для вас слишком тесными, огорчительно и грустно. Во всяком
незрелом решении есть нечто болезненное, свидетельствующее о бессилии
души. Чем больше поведением своим вы стараетесь доказать, что не любите
Стенио, тем больше мне кажется, что эта несчастная любовь жестоко вас
мучит. Подумайте об этом, сестра моя, ибо надо, чтобы эта любовь или
выросла, или оборвалась. Половинчатые чувства - достояние натур слабых.
Бесполезные попытки достойны сожаления, они только напрасно истощают наши
силы. Неужели мне так и придется уехать под гнетом этой тревоги?"
45
"Есть положения, по счастью, очень редкие, когда дружба ничем нам не
может помочь. Тот, кто не может быть сам своим единственным врачом, не
заслуживает того, чтобы господь дал ему силу исцелиться. Может быть, я
страдаю больше, чем вы думаете; но не приходится сомневаться, что я могу
справиться со своим страданием и что решение мое не вызвано недомыслием
или излишней самонадеянностью. Я просто хочу остаться здесь, как больной в
больнице, чтобы подчинить себя новому режиму. Для того чтобы вылечить
тело, приходится затратить немало усилий и подвергнуть себя немалым
лишениям; по-моему, то же самое можно сделать и для души, когда ей
угрожает смертельная болезнь. Давно уже я блуждаю по лабиринту, полному
смутных шумов и обманчивых теней. Я должна затвориться в келье, искать
себя под таинственной сенью до тех пор, пока не найду; и вот, когда я
почувствую себя здоровой и сильной, я решу все. Тогда-то я и выслушаю ваши
советы с тем уважением, которое присуще дружбе; тогда вы будете в
состоянии судить о моем положении и высказаться с достаточным основанием
относительно моего будущего. Сейчас же ваши заботы способны только сбить
меня с пути. Что вы можете знать обо мне, раз сама я о себе ничего не
знаю, то лишь, что я хочу изучать себя и себя познать? Когда на ясном небе
появляется черная туча, вы можете предвидеть, с какой стороны разразится
гроза, но когда противоположные ветры бросают тучи со всех сторон
навстречу друг другу, - для того, чтобы пуститься в путь, приходится
выжидать, пока взойдет солнце.
Мне тяжело думать, что я не могу пожать вашу руку в ту минуту, когда вы
готовитесь встретиться с опасностями, которым я завидую, мне было бы еще
ужаснее увидеть вас и не быть в состоянии поговорить с вами откровенно; я
даже не знаю, вынесу ли я это, и я уверена, что буду совершенно разбитой
после свидания, на котором благоразумие ваше, слишком, может быть,
просвещенное, разрушит ту слабую надежду которая во мне зародилась. Вы
человек действия, Вальмарина, в гораздо большей степени, чем человек
мысли. Сильными ударами топора вы проложили себе широкую дорогу и вы не
всегдапонимаетепрепятствия,которыеостанавливаютдругих на
нерасчищенных тропинках. У вас есть цель в жизни; если бы я была мужчиной,
у меня тоже была бы своя цель, и, как бы гибельна она ни была, я бы
спокойно шла к ней. Но вы все время забываете, что я женщина и что мои
возможности ограничены некими непреодолимыми пределами. Мне следовало бы
удовлетвориться тем, что составляет гордость и радость других женщин; я бы
это сделала, если бы, на мое несчастье, не смотрела на вещи серьезно и не
тянулась к чувствам, которых не находила. Я слишком разумно судила о людях
и о явлениях моего времени: я не могла ни к чему привязаться. Я испытывала
потребность любить, потому что мое сердце развилось в том же направлении,
что и мой ум; но разум мой и гордость запретили мне этой потребности
уступать. Надо было встретить человека исключительного, который принял бы
меня как равную и вместе с тем избрал себе спутницей жизни, кто бы сделал
меня своей подругой и вместе с тем - своей любовницей. Мне не выпало на
долю такого счастья и, если бы я стала домогаться его снова, мне пришлось
бы снова его искать. Искать в любви - означает пробовать: вы знаете, что
это немыслимо для женщины, если она не хочет подвергать себя риску
унизиться; в жизни хватит и двух несчастных Любовей. Если вторая любовь не
исправила ошибок первой, надо, чтобы женщина сумела отказаться от любви,
надо, чтобы она сумела найти свою славу и свой покой в воздержании. А
воздержание, если она не покинет света, будет для нее тяжко и мучительно.
Общество не допускает ее к высоким умственным поприщам и не дает ей
втянуться в борьбу политических страстей. Начальное воспитание, жертвой
которого она становится, по большей части оставляет ее неподготовленной к
занятию наукой, а предрассудки, сверх того, делают для нее всякую
публичную деятельность немыслимой или нелепой. Ей позволено, правда,
заниматься искусством, но переживания, которые это искусство вызывает, не
лишены опасности; для натуры аскетической жить строгою жизнью, может быть,
еще труднее, чем для любой другой. С этойточкизрениялюбовь
всего-навсего соблазн, от которого человек наполовину освобождается, когда
начинает его стыдиться; преодолеть этот соблазн можно и не испытывая
нравственных страданий. Если любовь становится идеалом жизни, то людям,
которые ее лишены, не дано знать покоя. Душа захвачена безраздельно; в ее
святая святых вторгаются благородные влечения, удивительные желания.
Удовлетворить их она может, только пойдя по ложному следу, приняв иллюзию
за действительность и поверив лживым обещаниям; с каждым шагом под ногами
у нее разверзается пропасть. С трудом выбравшись из первой, привязанная
самой природой своей к пагубным иллюзиям, она упадет во вторую, в третью,
пока наконец, надломленная своими падениями, измученная своей борьбой, она
окончательно не ослабеет и не погибнет. Среди испорченных женщин я видела
очень мало таких, которых совратила одна только чувственность (таким
достаточно иметь молодого, пусть и глупого мужа); многие же, напротив,
уступали зову сердца, которым не руководил ум и которого воля не могла
победить. Если Пульхерия и стала куртизанкой, то это потому, что она была
моей сестрой, что она, помимо воли, испытала влияние спиритуализма, что
она искала среди мужчин одного-единственного любовника, преждечем
сделаться любовницей всех.
Осудив женщин на рабство, чтобы они остались целомудренными и верными,
мужчины жестоко ошиблись. Ни одна добродетель не требует стольких сил,
сколько целомудрие, а рабство приводит в раздражение. Мужчины хорошо это
знают, они не верят, что на свете есть сильные женщины. Как вы знаете, я
не смогла жить среди них: меня подозревали, на меня клеветали больше, чем
на какую-либо другую. Я не могла бы опереться на ваше покровительство, на
вашу братскую дружбу без того, чтобы клевета не исказила сущности наших
отношений. Я устала бороться на людях и переносить оскорбления с открытым
лицом. Жалость была бы для меня еще оскорбительнее, чем отвращение; вот
почему я никогда не буду искать известности и печальными ночами выпью мою
чашу горечи втайне от всех. Пора уже мне отдохнуть и начать искать бога в
его тайных святилищах, чтобы спросить его, не создал ли он для женщин
чего-либо сверх того, что создали люди. Я пыталась приучить себя к
одиночеству и была вынуждена от него отказаться. В развалинах монастыря
*** я едва не сошла с ума; в пустынных горах я боялась ко всему
очерстветь. Стоя перед угрозою помешательства или идиотизма, я вынуждена
была искать шума и развлечений. Чаша горечи, которою я собиралась себя
опьянить, разбилась от прикосновения к моим губам. Верно, настал уже час
рассеять заблуждения и смириться. Всего несколько дней назад я была еще
слишком молода, чтобы оставаться на Монтевердоре; сейчас я слишком стара,
чтобы туда возвращаться. У меня было еще очень много надежд впереди,
сейчас их уже совсем мало; мне надо найти одиночество такое, чтобы ничто
внешнее не достигало моего сердца и чтобы вместе с тем звук человеческого
голоса время от времени тревожил мой слух.Человеквсостоянии
освободиться от страстей, но он не может безнаказанно порвать свои
привязанности к себе подобным. Физическая жизнь - это тот груз, который он
должен поддерживать в равновесии, если только хочет сохранить в равновесии
способности своего интеллекта. Полное одиночествобыстроразрушает
здоровье. Оно противоестественно, ибо первобытный человек - итот
стремится к общению, и высокоразвитые животные выживают только тогда,
когда они объединяются, чтобы удовлетворять свои потребности и чтобы
совместными усилиями облегчить себе существование. Таким образом, считая,
что не гожусь для уединенной жизни, я была несправедлива к моему духу; я
не понимала, что это только тело мое возмущается против преувеличенных
лишений, против колебаний погоды, против изнуряющейдиеты,против
отсутствия внешней жизни с ее картинами. Движения одушевленных существ,
обмен словами, сами звуки человеческой речи, регулярность и общность самых
обыденных привычек, может быть, действительно необходимы, особенно в наше
время, для сохранения животной жизни, вслед за привычкой к непомерному
благоденствию и к такому же непомерному движению.
Христианство, по-видимому, отлично поняло эти потребности, создав
религиозные общины. Иисус, передав мистический экстаз людям пылкого
воображения, жившим в странах с благодатным климатом, могпослать
анахоретов в Ливан. Служители его, ессеи и терапевты, населили пустынные
земли Монашество нашего времени, более слабое телом и духом, вынуждено
было создать монастыри и заменить общество, которое онопокидало,
обществом избранных душ. И вот роскошь со всеми ее усладами получает
доступ даже в монастыри Об этом следовало бы, вероятно, еще много
говорить, если бы мы обсуждали вопрос этот с точки зрения христианской
морали. Что до меня, которая всего лишь отщепенка, только что покинувшая,
обливаясь кровью, враждебный мир в поисках любого приюта, лишь бы
приклонить в нем свою слабую голову, то я так исстрадалась, что могу
только быть очарованной красотою этого убежища, куда меня закинула буря
Великолепие этого убранства делает для меня менее ощутимым переход в
монастырь из мирской суеты. Искусства, которымиздесьзанимаются,
мелодичное пение, звучащее в этих стенах, реющие в воздухе ароматы - все,
вплоть до большого числа монахинь и до их богатых одежд, служит зрелищем
для моих возбужденных чувств и развеивает зловещую скуку. В настоящем мне
больше ничего и не нужно, что же касается будущего, то я пока еще слишком
плохо его себе представляю. С каждой минутой, проводимой здесь, я все
сильнее предчувствую новую жизнь.
И вместе с тем, если бы любовник Пульхерии оправдал романтические
надежды, которые мы с ним когда-то взлелеяли вдвоем, я, как обещала вам
вернулась бы к нему, и моя любовь могла бы стереть с него весь позор его
заблуждения. Но почему вы надеетесь, что при такойсклонностик
сладострастию он будет по-настоящему чуток к высокой поэзии, к которой вы
хотите его приобщить? Не обольщайтесь поэтам профессиональным присуща одна
особая привилегия - они хвалят все то, что красиво, тогда как их сердце
остается равнодушным ко всей этой красоте и они даже не пошевельнут
пальцем, чтобы защищать то дело, которое превозносят. Вы хорошо знаете что
он отказался от мысли облагородить свою жизнь, посвятив ее делу которому
служите вы. Он знает чем вы заняты как ни свято вы храните вашу тайну,
сердца людей полны сейчас тревоги, сочувствия, стремления узнать правду и
им нельзя помешать разгадать то что таится в вашей душе. Ну что же! Та
симпатия, о которой Стенио столько раз говорил мне, была не более чем
легковесным словом, всего-навсего аффектацией благородства. Еще недавно он
говорил мне, что для того, чтобы увидеть вас хотя бы на миг, для того,
чтобы пожать вашу руку, он пожертвовал бы своим лавровым венком поэта, а
когда я решила толкнуть его в ваши объятия, он предпочел им объятия
Пульхерии. Может быть, вы скажете, что страдание мгновенно закрывает
доступ в душу благородным чувствам и высоким идеям? Как же так! Выходит,
что душа поэта совсем ослабела а вместе с тем она сохраняет всю свою силу
опьяняясь счастьем! Позор такому страданию!
Но все равно сделайте для него то, что вам приказывает сердце. Только
если вы привлечете его в свои ряды, помните о моей воле, Вальмарина: я не
хочу быть приманкой, которая заставит его вырваться из затянувшей его
трясины. Я не хочу, чтобы обещание моей любви послужило такой низкой цели:
вытащить из порока человека, которого не могла спасти честь. И чего же
стоила бы тогда вся его преданность вам, если она была бы порождена одною
только надеждой - завладеть мною? К тому же, кто знает, не увидит ли
уязвленное тщеславие Стенио в победе надо мной одно лишь презрение и не
воспылает ли он ко мне жаждой мести? Для того чтобы он мог снова стать
достойным меня, надо, чтобы он сделал больше, чем я требовала от него еще
тогда, когда он не совершил свой проступок. Надо, чтобы в нем самом
зародилось желание великих свершений. Тогда я признаю, что ошиблась и что
судила его слишком строго, что он заслужил лучшего... И тогда он
действительно будет заслуживать, чтобы я его вознаградила.
Но верьте мне, увы, я многое умею угадывать. Я обладаюдаром
провИдения, который всю жизнь был для меня пыткой. Меня считают суровой,
потому что я вижу будущее... Меня считают несправедливой, потому что
самого незначительного обстоятельства достаточно, чтобы мне все прояснить.
Стенио погиб, или, вернее, как я вам уже говорила, Стенио никогда не
существовал. Это мы создали его таким в наших мечтах. Это молодой человек,
умеющий хорошо говорить... Вот и все.
Обещаю вам еще раз не принимать никакого окончательного решения, прежде
чем не дам вам возможность по-настоящему узнать его. Я знаю, что вы будете
неотступно оберегать его как провидение. Не забудьте, что, со своей
стороны, вы обещали мне что он не будет знать, где я нахожусь, это будет
тайной для всех. Я хочу, чтобы весь мир обо мне забыл, я не хочу, чтобы в
один прекрасный день Стенио мог прийти сюда во хмелю и нарушил бы мой
покой какой-нибудь безумной попыткой.
Уезжайте! Пролейте еще несколько капель чистой крови на бесплодный
лавр, растущий на могиле неведомых мучеников! Не бойтесь, что я буду вас
жалеть! Вы будете действовать, а я последую примеру Альфьери, который
заставлял привязывать себя к стулучтобыпротивостоятьискушению
устремиться к предмету своей недостойной страсти. О жизнь души! О любовь!
О величайшее благодеяние господне! Мне придется велеть пригвоздить себя к
столбам монастыря, чтобы удержаться от тебя, как от яда! Горе, горе этой
дикой половине человеческого рода, которая, для того чтобы овладеть
другой, оставила ей только выбор между рабством и самоубийством!"
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
46
Человек, одетый в черное, прибыл утром в город и постучал в ворота
дворца Цинцолины.
Лакеи сказали ему, что синьора не может его принять; но он не уходил.
Тогда они попытались прогнать его; он с невозмутимым видом поднял свой
посох. Его бесстрастное лицо и удивительное упорство испугали суеверных
слуг; решив, что это призрак, они расступились перед ним. Маленький паж,
сам не свой от волнения, вошел в комнату, где Цинцолина принимала своих
гостей.
- Какой-то abbatone, какой-то abbataccio [аббатишка (итал.)], - сказал
он, - силой ворвался в дом, исколотил железной палкой слуг синьоры, разбил
японский фарфор, алебастровые статуи, мозаичные полы, столько всего
перепортил и всех проклял.
Услыхав это, все гости повскакали с мест (за исключением одного,
который спал) и побежали навстречу аббату, чтобы его выгнать.Но
Цинцолина, вместо того чтобы, по их примеру, возмутиться наглостью
пришельца, откинулась на спинку кресла, покатываясь со смеху. Потом она
поднялась, но лишь для того, чтобы попросить гостей успокоиться и
вернуться на свои места.
- Примите, примите аббата! - вскричала она. - Люблю священников
нетерпимых и гневных, они самые пакостные. Велите провести сюда его
преподобие пошире распахнуть перед ним двери и принести кипрского вина.
Паж пошел выполнять ее приказание, и когда двери отворили, все увидели,
как в глубине коридора показалась величественная фигура Тренмора. Но
единственный из гостей, который мог бы его узнать и представить другим,
спал так крепко, что от всех этих взрывов удивления, гнева и веселья даже
ни разу не вздрогнул.
Приглядевшись к мнимому аббату поближе, веселые приятели Цинцолины
обнаружили, что его странное одеяние отнюдь не священническая ряса, однако
куртизанка, продолжая упорствовать в своем заблуждении,вышлаему
навстречу и, стараясь казаться красивой и нежной, как мадонна, сказала:
- Добро пожаловать, аббат, кардинал или сам папа, и поцелуйте меня.
Тренмор поцеловал куртизанку, но с таким равнодушным видом и такими
холодными губами, что она отпрянула на несколько шагов и воскликнула не то
в гневе, не то в испуге:
- Клянусь золотистыми волосами девы Марии, это поцелуй призрака!
Но ее прежнее бесстыдство вскоре вернулось к ней, и, видя, что Тренмор
окидывает гостей мрачным и беспокойным взглядом, она пригласила его занять
место рядом с собою.
- А ну-ка, аббатик, посиди со мной, - сказала она, протягивая ему свой
серебряный бокал, чеканенный Бенвенуто и украшенный розами, как то было
принято на сладострастных оргиях в Греции, - согрей-ка свои холодные губы
этим лакрима-кристи.
И она лицемерно перекрестилась, произнося имя Спасителя.
- Скажи мне, что привело тебя к нам Или нет лучше не говори, дай мне
догадаться самой Хочешь, тебя оденут в шелковые одежды и волосы твои
умастят благовониями? Ты самый красивый аббат, какого я видела в жизни. Но
почему же его преподобие на хмурило брови и упорно молчит?
- Простите меня, сударыня, если я плохо отвечаю на ваше гостеприимство,
- сказал Тренмор. - Хоть я и пришел сюда пешком, как слуга, вы принимаете
меня как принца. Я отнюдь не считаю себя вправе пренебрегать вашей
любезностью но у меня нет времени заниматься вами, Пульхерия, я пришел к
вам по совершенно другому поводу.
- Пульхерия! - вскричала Цинцолина, вся дрожа. - Кто вы такой, что
знаете имя, которым нарекла меня мать? Из какой страны вы явились?
- Из той, где сейчас находится Лелия, - ответил Тренмор, понижая голос.
- Да будет благословенно имя моей сестры, - сказала куртизанка
сосредоточенно и серьезно. Потом она развязно добавила:
- Хоть она и завещала мне останки своего любовника.
- Что вы говорите? - в испуге воскликнул Тренмор. - Неужели вы могли
уже довести до истощения человека такого юного и крепкого? Неужели вы
успели уже погубить это дитя, которое совсем еще не жило?
- Если вы говорите о Стенио, - ответила куртизанка, - то он еще жив.
- Да, месяц-другой еще протянет, - добавил один из гостей, бросая
беглый и беззаботный взгляд на диван: там кто-то спал, уткнувшись лицом в
подушки.
Тренмор посмотрел в ту сторону. Он увидел человека такого же роста, как
Стенио, однако тот был настолько худ, что, казалось, он не пьян, а
изможден лихорадкой. Поредевшие тонкие волосы беспорядочными прядями
спадали на гладкую белую шею, которая походила бы на женскую, если бы не
угловатость линий, выдававших истощенного тяжелым недугом мужчину.
- Так это Стенио? - спросил Тренмор, уводя Пульхерию в амбразуру окна и
впиваясь в куртизанку взглядом, от которого она побледнела и задрожала. -
Когда-нибудь наступит, может быть, день, Пульхерия,когдагосподь
потребует с вас отчет за одно из самых чистых и прекрасных своих творений.
Не страшно вам подумать об этом?
- Разве это моя вина, что Стенио уже изможден, в то время как все мы,
что собрались здесь, живя такою же жизнью, молоды и сильны? Неужели вы
думаете, что у него нет других любовниц, кроме меня? Неужели, по-вашему,
только за моим столом он напивается пьяным? А вы, монсиньор, ибо я узнаю
вас по вашим речам и знаю теперь, кто вы такой, разве сами вы не испытали
на себе всего безумия распутной жизни, и разве вы не вышли из объятий
наслаждений полным сил и веры в грядущее? К тому же, если какая-нибудь
женщина и виновата в его гибели, так это Лелия: это она не должна была
отпускать его от себя Господь предначертал ему свято любить одну только
женщину, слагать для нее сонеты; живя одинокой и тихой жизнью, мечтать о
бурях и о жизни кипучей Живя творениями своей фантазии, он должен был
только смотреть издалека на наши оргии, на наше пылкое сладострастие, на
все наши шумные бдения, рассказывать о них стихами, но никак не принимать
в них участия, не играть в них сам никакой роли. Разве, призывая его к
наслаждению, я советовала ему бросить все остальное? Разве это я уговорила
Лелию прогнать его и покинуть? Разве я не знала, что в жизни таких людей,
как он, опьянение чувств должно стать только отдыхом, а никак не
постоянным времяпрепровождением? Или вы явились сюда, чтобы найти его,
увести его от наших празднеств и вернуть к жизни задумчивой и спокойной?
Никто из нас не станет этому противиться. Я все еще люблю его, и я буду
благодарна вам, если вы спасете его от самого себя, если вы возвратите его
Лелии и богу.
- Она права, - вскричал один из гостей Пульхерии, слышавший ее
последние слова. - Уведите его от нас! Уведите! Он нагоняет на нас тоску.
Он не такой, как все, он всегда нас чуждался; хоть он и разделял наши
радости, в душе он, верно, их презирал. Проснись, Стенио, приведи себя в
порядок и уходи отсюда.
Но Стенио оставался глух ко всем этим призывам, он продолжал лежать
неподвижно среди их оскорбительных криков и до того отупел от сна, что
Тренмору стало за него стыдно Он подошел к нему чтобы его разбудить.
- Смотрите будьте осторожны, - сказали ему пробуждение Стенио всегда
бывает страшным никому нельзя касаться его, когда он спит Однажды он убил
свою любимую собаку только за то, что, кинувшись ему на колени, несчастная
прервала приятный сон, который он в эту минуту видел. Вчера, когда он
уснул, положив локти на стол, и Эмеренсиана хотела поцеловать его, он
разбил свой стакан об ее лицо. И рана была так глубока, что рубец, верно,
никогда уже не изгладится. Когда слуги не будят его в назначенный час, он
их выгоняет вон но когда они будят его он их бьет. В самом деле будьте с
ним осторожны в руке у него столовый нож он способен вонзить его вам в
грудь.
"О боже, - подумал Тренмор, - как он переменился! Сон его был чист как
у ребенка и, когда рука друга будила его, первый взгляд его светился
улыбкой, первым его словом было благословение. Бедный Стенио! Какие
страдания должны были потрясти твою душу чтобы она стала такою черствой,
как должно было изнемочь твое тело чтобы ты стал таким как сейчас?"
Стоя неподвижно за диваном погруженный в мрачное раздумье, Тренмор
смотрел на Стенио. Прерывистое дыхание юноши и его тяжелый сон выдавали
его внутреннее волнение Неожиданно он проснулся и, вскочив на ноги,
закричал хриплым и диким голосом. Но увидев накрытый стол и гостей,
смотревших на него удивленно и презрительно, он снова сел на диван и,
скрестив руки, оглядел собравшихся осоловевшими от сна и винных паров
глазами.
- Ну как, Иаков, - насмешливо крикнул молодой Марино, - победил ты духа
божия?
- Я боролся с ним, - ответил Стенио, и на лице его появилось какое-то
ехидное, злобное выражение, еще более непохожее на то, которое Тренмор
привык на нем видеть, - но теперь у меня враг посильнее: я ведь состязаюсь
в уме с Марино.
- Лучше всех тот ум, который не позволяет человеку забывать о его
положении. Мы собрались здесь, чтобы с бокалами в руках состязаться в
присутствии духа в настоящем веселье, в уравновешенности Розы, украшающие
бокал Цинцолины, обновлялись три раза, пока мы здесь, и лицо нашей
прелестной хозяйки ни разу еще не омрачила складка неудовольствия или
скуки, ибо хорошее настроение ее гостей ни на миг не поколебалось. Только
один из нас мог смутить наш праздник, если бы мы заранее не условились,
что какой бы он ни был, печальный или веселый, больной или здоровый,
спящий или бодрствующий в кругу друзей наслаждения, - Стенио для нас уже
ничего не значит, ибо звезда его закатилась, едва успев взойти.
- Чем же виновато это дитя? - спросила Пульхерия. - Он болен и слаб,
всю ночь он проспал в углу...
- Всю ночь? - повторил Стенио зевая. - А разве сейчас еще только утро?
Когда я увидел зажженные светильники, я решил, что с днем уже все
покончено. Как! Не прошло и шести часов с тех пор как вы собрались, а вы
удивляетесь, что еще не наскучили друг другу? В самом деле,это
удивительно при той компании, которую ваши сиятельства подобрали. Что до
меня, то я продержался бы целую неделю при условии, что мне позволят все
время спать.
- А почему бы вам не пойти спать куда-нибудь в другое место? - спросил
Цамарелли. - Сиятельный принц Бамбуччи, который умер в прошлом году
увенчанный старостью и славой, и который, разумеется, был первым кутилой
своего времени, приговорил бы к вечному воздержанию от вина или по меньшей
мере каторге того неблагодарного который бы осмелился уснуть у него за
столом Он с полным основанием утверждал, что подлинный эпикуреец должен
восстанавливать свои силы размеренной жизнью и что спать перед бутылками с
вином столь же постыдно, как и пить одному в кровати. Как бы этот человек
презирал тебя, Стенио, если бы он увидел, что ты ищешь наслаждения в
усталости, делая все вопреки здравому смыслу, проводишь ночи за писанием
стихов, вместо того чтобы спать, и в изнеможении валишься с ног, когда
рядом бокалы, полные вина, и женщины с голыми ногами!
То ли Стенио притворился, что не слышит Цамарелли, то ли он так
изнемог, что действительно ничего не слышал, лишь при последних словах он
едва поднял отяжелевшую голову и сказал:
- А где же они?
- Они пошли переодеться, чтобы казаться нам красивее и моложе - ответил
Антонио. - Хочешь, я сейчас же уступлю тебе мое место подле Торкваты? Она
явилась сюда по твоей просьбе, но так как, вместо того чтобы говорить с
ней, ты проспал всю ночь...
- Ну и правильно, мне-то что! - воскликнул Стенио, стараясь сделать
вид, что все эти саркастические реплики ему безразличны. - К тому же меня
теперь интересует только любовница Марино. Цинцолина, позовите ее сюда.
- Если бы ты обратился ко мне с этой просьбой до полуночи, - сказал
Марино, - я бы показал тебе твое место, но сейчас уже шесть часов утра, а
моя любовница все это время пробыла здесь. Бери ее сейчас, если только она
захочет.
Цинцолина наклонилась к уху Стенио.
- Принцесса Клавдия, которая без ума от тебя, Стенио, будет здесь через
полчаса. Она потихоньку пройдет в садовый павильон. Я слышала, как ты
вчера расхваливал ее целомудрие и красоту. Я знала ее тайну, я хотела,
чтобы она была счастлива и чтобы Стенио сделался соперником королей.
- Добрая Цинцолина! - воскликнул растроганный Стенио. Потом с прежней
небрежностью в голосе он продолжал:
- Я действительно находил ее красивой, но это было вчера... И потом, не
надо обладать той, которую любишь, - ты замараешь ее грязью, и тогда
больше нечего будет хотеть.
- Вы можете любить Клавдию так, как захотите, - ответила Цинцолина, -
становиться перед ней на колени, целовать ей руку, сравнивать ее с
ангелами и уйти, наполнив душу идеальной любовью, той, что когда-то
подходила к вашим раздумьям, исполненным грусти.
- Нет, не говорите мне больше о ней, - раздраженно ответил Стенио, -
велите сказать ей, что я умер. Сейчас я в таком состоянии, что она не
понравится мне, и я просто скажу ей, что она совсем потеряла стыд, если
могла так позабыть свое положение и честь, решив отдаться распутному
шалопаю. Послушай, паж, вот мой кошелек и поди разыщи цыганку, что пела
вчера утром у меня под окном.
- Поет она очень хорошо, - с почтительным спокойствием ответил паж, -
но ваша милость ее не видели...
- А тебе какое дело! - гневно вскричал Стенио.
- Ваша милость, она ведь ужасна, - сказал паж.
- Тем лучше, - ответил Стенио.
- Она черна как ночь, - сказал паж.
- В таком случае я хочу ее сию же минуту; делай, что я тебе говорю, или
я выброшу тебя в окно.
Паж повиновался; но едва только он дошел до двери, как Стенио снова
позвал его.
- Нет, не хочу я никаких женщин, - сказал он, - хочу воздуха, хочу
света. Почему это мы сидим, запершись в темноте, когда солнце всходит? Это
похоже на какое-то проклятие.
- Вы что, еще не проснулись, не видите, что везде горят свечи? -
спросил Антонио.
- Велите их унести и открыть ставни, - сказал Стенио бледнея. - Зачем
лишать себя свежеговоздуха,пенияпробудившихсяптиц,аромата
распускающихся цветов? Какое преступление мы совершили, чтобы среди бела
дня нас отлучили от солнца?
- Вот перед нами снова поэт, - сказал Марине, пожав плечами. - Неужели
вы не знаете, что при дневном свете пьют только немцы и педанты? Садиться
за стол без свеч - это все равно, что танцевать на балу без женщин. К тому
же гуляка, умеющий жить, не должен замечать бега часов и тревожиться о
том, день или ночь на улице, ложатся ли спать мещане или просыпаются
кардиналы.
- Цинцолина, - сказал Стенио презрительным, вызывающим тоном, - мы
дышим здесь затхлым воздухом. Это вино, все эти кушанья, все эти
пламенеющие напитки - все это напоминает фламандскую таверну. Откройте
окна! А не то я опрокину ваши светильники и разобью стекла.
- Уходите отсюда и будете дышать свежим воздухом! -закричали
возмущенные гости, поднимаясь с мест.
- Что вы! Неужели вы не видите, что он не может идти! - воскликнула
Цинцолина, подбегая к Стенио, который упал без чувств на диван.
Тренмор кинулся, чтобы помочь привести его в сознание, остальные
вернулись на свои места.
"Какая жалость, - думалось им, - что Цинцолина, самая сумасбродная из
девок, увлеклась этим чахоточным поэтом и принимает так близко к сердцу
его причуды!"
- Приди в себя, дитя мое, - говорила Пульхерия, - подыши вот этими
эссенциями, обопрись о подоконник, неужели ты не чувствуешь, как свежий
ветерок овевает тебе лицо и треплет твои волосы?
- Я чувствую твои руки, они согревают меня и раздражают, - ответил
Стенио, - отними их от моего лица. Уйди от меня, от тебя пахнет мускусом,
от тебя слишком пахнет куртизанкой. Вели подать мне ром, я хочу напиться
пьяным.
- Стенио, вы безумны и жестоки, - с удивительной мягкостью сказала
Цинцолина. - Вот один из ваших лучших друзей, он уже около часу подле вас;
вы что, не узнаете его?
- Мой замечательный друг, - сказал Стенио, - сделайте милость,
наклонитесь, а то вы, верно, такой высокий, что мне придется встать, чтобы
вас увидеть; а я не уверен, что ваша физиономия этого стоит.
- Что же, вы не видите ее или не помните? - спросил Тренмор, продолжая
стоять прямо.
Узнав его голос, Стенио вздрогнул.
- Так, значит, на этот раз все уже не сон? - воскликнул он, внезапно
поворачиваясь к нему. - Как же мне отличить иллюзию от действительности,
если моя жизнь проходит в бреду или во сне? Мне только что снилось, что вы
здесь, что вы распеваете самые забавные, самые непристойные стихи... Меня
это поразило; но в конце концов разве и я не поражал так же тех, кто меня
когда-то знал? А потом мне казалось, что я пробуждался, что я ссорился, а
вы все еще были тут. Во всяком случае, я думал, что это ваша тень
колышется на стене, и я уже больше не знал, во сне это или наяву Теперь
скажите мне, вы действительно Тренмор или вы, как и я, только никому не
нужная тень, только призрак, только имя того, что некогда было человеком?
- Что бы там ни было, я никак не тень друга, - ответил Тренмор, - и
если я без колебаний узнаю вас, я заслужил, чтобы вы платили мне тем же.
Стенио попробовал пожать ему руку и ответить ему грустной улыбкой; но
черты его потеряли свое прежнее простодушие, и даже когда он хотел
выразить благодарность, в них сквозили высокомерие и озабоченность. В его
глазах без ресниц не было уже той поволоки, которая так идет людям
молодым. Они смотрели вам прямо в лицо пристально, грубо и почти
вызывающе. Потом молодой человек, боясь, как быимнеовладели
воспоминания о былом, увел Тренмора к столу и там с каким-то тайным
стыдом, к которому примешивалось дерзкое тщеславие, предложил ему выпить
столько же, сколько он сам.
- Как! - воскликнула Цинцолина, и в голосе ее слышался упрек. - Вы
хотите ускорить свой конец? Вы только что совсем умирали, а теперь вот
хотите уничтожить все, что осталось от вашей молодости и силы, этими
горячительными напитками. О Стенио! Уходите отсюда, уходите вместе с
Тренмором! Поберегите себя, иначе вам никогда не поправиться...
- Уйти с Тренмором! - сказал Стенио, - а куда же я с ним уйду? Разве мы
можем с ним жить в одних и тех же местах? Разве меня не изгнали с горы
Хорив, куда нисходит бог? Разве я не должен провести сорок лет в пустыне,
чтобы потомкам моим суждено было когда-нибудь увидать землю Ханаанскую?
Стенио судорожно сжал бокал. Лицо его подернулось темной тенью. Затем
оно вдруг оживилось - на нем выступили красные пятна; это были те
лихорадочные пятна, которые видишь на лицах людей, предающихся распутству,
и которые так непохожи на нежный и ровный румянец юности.
- Нет, нет, - сказал он, - я не уеду раньше, чем Тренмор не скрепит
нашу возобновившуюся дружбу Если простодушного, доверчивого юноши больше
уже не существует, надо, чтобы он по крайней мере увидел отчаянного
гуляку, сластолюбивого хлыща, который родился из праха Стенио. Цинцолина,
велите наполнить все бокалы. Пью за упокой души Дон Жуана, моего патрона,
пью за молодость Тренмора. Только нет, этого мало, пусть наполнят мой
бокал жгучими пряностями, пусть положат туда перец, от которого хочется
пить, имбирь, сжигающий все внутри, корицу, от которой быстрее бежит по
жилам кровь.Пошевеливайся,бесстыдныйпаж,приготовьмнеэту
омерзительную смесь, чтобы, она жгла мне язык и возбуждала мозг. Я все
равно ее выпью, пусть даже придется заставлять меня пить насильно: я ведь
хочу сделаться сумасшедшим и почувствовать себя молодым, хотя бы на час, а
потом умереть. Вы увидите, Тренмор, как я бываю красив, когда я пьян, как
на меня нисходит божественная поэзия, как небесный огонь зажигает мою
мысль, в то время как огонь лихорадки бежит по моим жилам. Скорее,
дымящийся бокал на столе. Эй вы, немощные гуляки, бессильные распутники,
вызываю вас всех! Вы посмеялись надо мной, так посмотрим, кто из вас
теперь окажется крепче меня?
- Кто же избавит нас от этого молокососа, от этого хвастуна? - сказал
Антонио, обращаясь к Цамарелли. - Не довольно ли нам переносить его наглые
выходки?
- Оставьте его в покое, - ответил Цамарелли, - он сам старается
поскорее избавить нас от своего присутствия.
Стенио залпом выпил пряное вино, и через несколько мгновений у него
начались страшные боли, вся его блеклая кожа покрылась красными пятнами.
На лбу у него выступил пот, а в глазах появился какой-то жестокий блеск.
- Ты страдаешь, Стенио! - вскричал Марино торжествующе.
- Нет, - ответил Стенио.
- В таком случае спой нам что-нибудь из твоих навеянных вином песен.
- Стенио, вы не можете петь, - сказала Пульхерия, - лучше не пробуйте.
- Я буду петь, - сказал Стенио, - неужели я потерял голос? Неужели я
уже больше не тот, кому вы так восторженно аплодировали и чьи песни
опьяняли вас сильней, чем вино?
- Это верно, - вскричали все присутствующие, - пой, Стенио, пой!
И они обступили стол, ибо ни один из них не мог отрицать, что у Стенио
есть поэтический дар, и все покорялись ему безраздельно, когда в нем,
совсем обессилевшем от разгула, вспыхивал вдруг огонь поэзии. Вот что он
пел своим изменившимся, но все еще полным тонких модуляций голосом:
Пусть кипрское вино мне обжигает жилы,
Из сердца вытравить хочу я все, чем жил я,
Воспоминаний рой,
Что мучит вдруг тревогой безысходной
И тучей, отраженной в глади водной,
Смущает мой покой!
Забудь, забудь иль вспоминай пореже
О днях, что прожил с головою свежей,
Сотри их след.
Не все ль равно, был трезв иль пьян вчера ты
И знал иль нет, что ждет тебя утрата
Всех безмятежных лет.
- Голос твой слабеет, Стенио! - крикнул Марино с конца стола. - Ты как
будто пытаешься сочинить стихи, а они даются тебе с трудом. Помню, было
время, когда ты импровизировал по двенадцати строф и не заставлял нас
столько времени томиться. Но теперь ты себе изменил, Стенио. И любовница
твоя и муза - обе устали от тебя.
Стенио в ответ только презрительно на него посмотрел; потом он ударил
по столу кулаком и продолжал более уверенным голосом:
Вина, вина! Пускай взыграют трубы,
Пусть пена через край, пусть погрузятся губы
В светящийся поток,
И пересохнут вновь, и жаждут без предела,
Пусть жарче кровь, пусть исступленней тело,
Ведь во хмелю я - бог.
Хочу, чтоб все дневное умолкало,
Чтоб меркло солнце, чтоб одни бокалы,
Средь вечной тьмы,
Сдвигались, чтоб - от встреч до расставанья
Гремели так, как в бурю в океане
Гремят валы.
И если взгляд вопьется в вихри оргий
И губы, задрожав, потянутся в восторге
К другим, спьяна,
Хочу отдаться ласке безотказной
И дев нагих продажные соблазны
Вкусить сполна.
- Стенио, ты бледнеешь! - воскликнул Марино. - Перестань петь, а не то
твоя последняя строфа кончится последним вздохом.
- Не смей меня больше перебивать, - воскликнул Стенио в гневе, - не то
я заткну тебе глотку стаканом!
Потом он вытер катившийся со лба пот и голосом мужественным и сочным,
который контрастировал с его изможденным видом и синеватой бледностью,
распространявшейся по разгоряченному лицу, продолжал:
А если бред на дни туманом ляжет
И в смерти светлой мне господь откажет
Оставив искус всех
Безудержных желаний - плоти хилой,
Чтоб скрежетал зубами я без силы,
Былых лишась утех,
Хочу, чтоб, вновь пролившися в избытке,
Часов последних медленную пытку,
Что хитрый судия
Измыслил, ты, вино, мне сократило,
Чтоб плоть в объятьях сомкнутых остыла
И бога проклял я!
Окончив эту фразу, Стенио совсем посинел, руки его задрожали, и он
выронил бокал, который собирался поднести к губам. Он попытался окинуть
торжествующим взглядом своих собутыльников, пораженных этой храбростью и
восхищенных мужественными звуками, которые он еще сумел извлечь из своей
надорванной груди. Но тело его больше не могло уже выдержать этого
насильственного единоборства с волей. Оно ослабело, и Стенио, охваченный
снова прострацией, упал на пол без чувств; падая, он ударился головой о
кресло Пульхерии, и платье куртизанки обагрилось его кровью. На крики
Цинцолины сбежались другие женщины. Видя, что они возвращаются, блистая
драгоценностями и красотой, все позабыли о Стенио. Пульхерия с помощью
своего пажа и Тренмора перенесла Стенио в сад и уложила в тени деревьев
возле фонтана, воды которого лились в бассейн великолепного каррарского
мрамора.
- Оставьте меня одного с ним, - сказал Тренмор куртизанке, - теперь он
принадлежит только мне.
Цинцолина, по натуре существо доброе и беззаботное, запечатлев поцелуй
на холодных губах Стенио, поручила его богу и Тренмору; уходя, она глубоко
вздохнула, после чего вернулась на пиршество, где теперь стало еще веселее
и шумнее.
- В другой раз, - сказал Марино, протягивая Цинцолине бокал с вином, -
ты уже, надеюсь, не станешь давать этому пропойце Стенио пить из твоего
бокала. Это работа Челлини; хорошо еще, что его не повредили, когда
уронили на пол.
47. КЛАВДИЯ
Придя в себя, Стенио презрительно посмотрел на хлопотавшего возле него
друга.
- Почему мы здесь одни? - спросил он. - Почему нас выгнали из дома, как
прокаженных?
- Вам не следует больше возвращаться на эту оргию, - сказал Тренмор, -
потому что сами собутыльники ваши презирают вас и гонят вон. Вы все
потеряли, все погубили; вы забыли бога, вы надругалисьнадвсем
человеческим. Вам остались только узы дружбы, она-то вас всегда приютит.
- А чем мне поможет дружба? - с горечью сказал Стенио. - Разве не она
первая устала от меня и объявила, что ничего не может для меня сделать?
- Это вы сами ее оттолкнули; это вы презрели ее благодеяния и от них
отказались. Несчастное дитя! Вернитесь к нам, вернитесь к себе самому.
Лелия зовет вас; если вы признаете свои заблуждения, Лелия о них
позабудет...
- Оставьте меня! - гневно вскричал Стенио. - Никогда не произносите при
мне имени этой женщины. Это ее проклятое влияние растлило мои молодые
годы; это ее дьявольская ирония открыла мне глаза и показала жизнь во всей
ее наготе, во всем уродстве. Не говорите мне больше о Лелии: я больше ее
не знаю, я позабыл, как она выглядит. Я далее не знаю, любил ли я ее
когда-нибудь. Сто лет прошло с тех пор, как я ее оставил. Если бы я теперь
ее увидал, я бы расхохотался от жалости, стоило бы мне только вспомнить о
том, что за это время я обладал сотнею женщин, более красивых, более юных,
более чистых и более пылких, чем она, и что я досыта испил с ними
наслаждения. Для чего же мне теперь гнуть колени перед этим мраморным
идолом? Даже если бы у меня был пламенный взгляд Пигмалиона и добрая воля
богов, чтобы оживить этот мрамор, на что он мне нужен? Что может она мне
дать такого, чего нет у других? Было время, когда я верил в бесконечные
радости, в неземные наслаждения. В ее объятиях мечтал я о высшем
блаженстве, об экстазе ангелов у ног всевышнего. Но сегодня я больше не
верю ни в небеса, ни в ангелов, ни в бога, ни в Лелию. Я познал
человеческие радости; я уже больше не могу их переоценить. Это Лелия
позаботилась о том, чтобы меня просветить. Теперь я достаточно всего знаю,
знаю, может быть, больше, чем она сама! Пусть она лучше об этом не
напоминает, не то я отомщу ей за все то зло, которое она мне причинила.
- Горечь твоя успокаивает меня, гнев твой мне нравится, - сказал
Тренмор. - Я боялся, что ты будешь бесчувствен к прошлому. Теперь я вижу,
что оно глубоко тебя волнует и что сопротивление Лелии осталось у тебя в
памяти, как незажившая рана. Да будет благословен господь! Стенио потерял
только здоровье; душа его полна сил и надежд на будущее.
- Блистательный философ, насмешливый стоик, - вскричал Стенио, приходя
в ярость, - вы что, явились сюда, чтобы отравить своими оскорблениями мои
последние часы, или по глупости своей вы находите удовольствие в том,
чтобы бесстрастным взором смотреть на мои страдания? Вернитесь туда,
откуда пришли, и дайте мне умереть среди суеты и разгула. Не презирайте
последних усилий души, может быть и раздавленной своими заблуждениями, но
зато не униженной ничьим сочувствием.
Тренмор опустил голову и молчал. Он подыскивал слова, которые могли бы
смягчить горечь этой неистовой гордыни, и сердце его наполнилось грустью.
Его суровое лицо потеряло привычное спокойствие, и слезы выступили у него
на глазах.
Стенио заметил их и был растроган до глубины души. Их взгляды
встретились; в глазах Тренмора было столько страдания, что Стенио,
почувствовав себя побежденным, проникся жалостью к самому себе. Насмешка и
равнодушие, которые окружали его уже давно, приучили его краснеть за свои
страдания. Когда он почувствовал, что дружеское участие смягчает ему
сердце, он в первую минуту не хотел этому верить, а потом, окончательно
покорившись, порывисто кинулся в объятия Тренмора. Но тут же он устыдился
своего порыва, а вскочив, увидел женщину, закутанную в венецианский плащ,
- проскользнув мимо него, она укрылась в тени беседки. Это была принцесса
Клавдия, в сопровождении одной из своих приближенных направлявшаяся в
какой-то садовый павильон.
- Ну конечно, - сказал Стенио, поправляя воротник батистовой рубашки и
закалывая его бриллиантовым аграфом, - я не могу допустить, чтобы бедное
дитя томилось по мне, и не пожалеть ее. Цинцолина, верно, забыла, что эта
девочка должна прийти. Долг чести требует, чтобы я первым пришел на
свидание.
В ту же минуту Стенио повернул голову туда, куда шла Клавдия. Его
измятое лицо сразу помолодело. Грудь его вздымалась от желаний. Он вырвал
руку из руки Тренмора и быстро побежал к павильону, стараясь опередить
Клавдию; но вскоре он замедлил шаг и со спокойной небрежностью побрел к
своей цели.
Он подошел к дверям павильона одновременно с ней и, задыхаясь от
усталости, облокотился о перила крыльца. Юная принцесса, вся красная от
смущения и дрожавшая от радости, решила, что поэт, предмет ее любви,
охвачен волнением и смущен так же, как она. НоСтенио,немного
оживившийся, завидев блеск ее черных глаз, предложил ей руку, чтобы войти
вместе с нею, и в движениях его была уверенность герольда и церемонная
вежливость камергера.
Когда они остались одни и когда она села, лицо ее все еще пылало и она
продолжала дрожать. Стенио какое-то время в молчании на нее смотрел.
Принцесса Клавдия была еще очень юна; формы ее тела, правда, уже
определились, но еще не окончательно развились; непомерно длинные ресницы,
желтизна кожи, преждевременно ставшей гладкой и шелковистой, едва заметные
синие круги вокруг темных глаз, болезненный и утомленный вид - все
говорилоопреждевременнонаступившейзрелости,онеобузданном
воображении. Несмотря на все эти признаки, указывавшие на горячность ее
натуры и предвещавшие ей будущее, полное гроз, Клавдия сохранила еще все
стыдливое очарование юности. Волнение свое она не умела скрыть, но вместе
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000