- О, не говори так, Лелия. Разве ты не во много раз выше меня перед
ним? Разве ты не любила, не страдала дольше, чем я? Будь же счастлива и
отдохни наконец от своей тяжелой доли в моих объятиях. Не изнуряй себя
любовью ко мне, не терзай своего и без того уже замученного сердца
опасениями, что ты слишком мало можешь для меня сделать. О, говорю тебе
еще раз, люби меня так, как можешь.
Лелия обняла Стенио: она запечатлела на его губах долгий поцелуй, такой
пылкий и страстный, что Стенио вскрикнул от радости:
- О Галатея!
Из соседнего кабинета донесся легкий шум. Стенио вздрогнул. Лелия не
отпускала его, все крепче сжимая в своих объятиях. Опьяненный любовью и
радостью, он остался лежать у ее ног. Оба долго молчали.
- Ну что же, Стенио, - сказала она, выходя из долгого сладостного
забытья, - что ты мне скажешь? Ты уже не так счастлив?
- Нет, что ты, мой ангел! - ответил Стенио.
- Хочешь, мы покатаемся с тобою в гондоле по заливу? - сказала Лелия,
вставая.
- Как, уже расстаться? - печально ответил Стенио.
- Нет, мы не расстанемся, - сказала она.
- А разве вернуться в эту толпу не значит расстаться? Нам так было
хорошо здесь! Жестокая! Тебе всегда хочетсяпеременывпечатлений.
Признайся, Лелия, тебе уже скучно со мной.
- Неправда, любимый мой, - ответила Лелия, снова садясь на прежнее
место.
- Раз так, - сказал он, - то поцелуй меня еще раз.
Лелия поцеловала его так же горячо, как и в первый раз. Стенио совсем
обезумел от восторга.
- О, не отрывай твоих губ! - вскричал он. - Они слаще меда. Это ведь в
первый раз, снизойдя с высоты небес, ты одарила меня неведомым мне дотоле
сладострастьем. Что же с тобою такое сегодня, моя любимая? Какое пламя
исходит из тебя? Какая истома овладевает мною самим? Где я? Какое божество
парит над нашими головами? Почему же ты говорила, что не можешь возбуждать
подобных чувств? Значит, ты просто не хотела - ведь сейчас ты сжигаешь
меня, и воздух вокруг тебя раскален!
- Значит, ты любишь меня сегодня больше, чем любил до сих пор? -
сказала она.
- Я люблю тебя только сегодня, - воскликнул Стенио, - потому что
сегодня моей любви не мешают ни сомненье, ни страх.
Лелия снова встала с места.
- Мне жаль тебя, - сказала она, и в голосе ее слышалось презрение, -
тебе нужна не душа, а женщина. Не так ли?
- О, - воскликнул Стенио, - ради всего святого! Не становись опять
насмешливым и жестоким призраком, который только что уступил место самой
красивой, самой святой, самой любимой из женщин. Верни мне твои ласки,
верни мне мое безумие, верни мне любовницу, которая готова была мне
отдаться. Такою ты действительно достойна моей любви, и я это чувствую.
Так не бойся же пасть; ведь это я в первый раз тебя по-настоящему полюбил.
До сих пор я увлекался тобою только в воображении. Сейчас сердце мое
открывается для подлинной нежности, для благодарности, ибо сейчас ты
даруешь мне счастье.
- Выходит, любовь духовная для тебя ничего не значит! - мрачно сказала
Лелия. - Скажи еще раз, Стенио, скажи еще раз, что в этом твоя любовь!
Тебе больше ничего от меня не надо? Так вот к какой чудесной и
божественной цели вела ваша страсть, такая поэтичная и такая великая?
Стенио в отчаянии кинулся на диван и уткнулся лицом в подушки.
- О, ты убьешь меня, - сказал он, рыдая, - ты убьешь меня своим
презрением!..
Ему показалось, что Лелия уходит, и он в ужасе поднял голову. Он
находился в полной темноте. Он встал и стал искать ее во мраке. Влажная
рука коснулась его руки.
- Ну полно, - сказал ему смягчившийся голос Лелии. - Мне жаль тебя,
дитя мое: прижмись ко мне и забудь свое горе.
37
Когда Стенио поднял свою отяжелевшую голову, далекое пение птиц в полях
возвестило приближение дня. Небо на горизонте просветлело, и чистый
утренний воздух ароматными потоками касался бледного и влажного лица
юноши. Первым движением его было обнять и поцеловать Лелию; но она снова
надела маску и спокойно отстранила его, сделав ему знак молчать. Стенио с
трудом поднялся и, измученный усталостью, волнением и наслаждением,
подошел к приоткрытому окну. Гроза совершенно рассеялась, тяжелые тучи,
еще несколько часов тому назад заволакивавшие все небо, свились в длинные
черные ленты и одна за другой, гонимые ветром, устремлялись к сероватому
горизонту. Море едва слышно разбивало о прибрежный песок и о мраморные
ступени виллы свои беспечные пенистые волны. Апельсиновые деревья и мирты,
колеблемые дыханием утра, склонились над морем и купали свои цветущие
ветви в соленой воде. Бесчисленные окна дворца Бамбуччи сверкали уже не
так ярко, и только несколько масок расхаживали еще по украшенной статуями
галерее.
- О, какая восхитительная минута! - вскричал Стенио, полной грудью
вдыхая животворный воздух. - О моя Лелия! Я спасен, ты омолодила меня. Я
чувствую себя другим человеком. Жизнь моя стала сладостнее и полнее.
Лелия, мне хочется стать на колени и благодарить тебя. Я ведь умирал, а ты
захотела вылечить меня и приобщила к небесному блаженству.
- Ангел мой! - прошептала Лелия, обнимая его. - Значит, ты теперь
счастлив?
- Я был самым счастливым из смертных, - ответил Стенио, - но я хочу им
быть снова. Сними маску, Лелия. Зачем ты прячешь от меня лицо? Дай мне
твои губы, которые опьяняли меня, поцелуй меня, как ты только что
целовала.
- Нет, нет! Послушай, - сказала Лелия, - послушай эту музыку. Кажется,
что она идет откуда-то с моря и, качаясь на гребнях валов, приближается к
берегу.
В самом деле, звуки великолепного оркестра разносились над волнами, и
вскоре гондолы, наполненные музыкантами и масками, выплыли, одна за
другой, из маленькой бухточки, окруженной рощами катальп и апельсиновых
деревьев. Мягко, как лебеди, скользили они по спокойным водам бухты, чтобы
пройти мимо террас павильона.
Оркестр умолк, и лодка восточного вида плавно обогнула маленькую
флотилию и вышла вперед. На этой лодке, более легкой и изящной, чем
остальные, ехали музыканты, игравшие на одних духовых инструментах.
Прозвучала блистательная фанфара, и эти металлические голоса, такие
звучные, такие проникновенные, из глубины волн перекинулись к стенам
павильона.
В ту же минуту все окна пооткрывались одно за другим, и все счастливые
любовники, укрывавшиеся в будуарах павильона Афродиты, парами высыпали на
террасу и на балконы. Но напрасно ревнивцы и сплетники, сидевшие в
гондолах, старались различить их жадными взглядами. В павильоне они
переоделись в другие костюмы и теперь, спрятав лица под масками, весело
приветствовали прибывших.
Лелия хотела увести Стенио в их толпу; но ей не удалось уговорить его
выйти из той восхитительной истомы, в которую он был погружен.
- Что значат для меня их радости и их песни? - воскликнул он. - Могу ли
я чем-то еще восхищаться или наслаждаться, если я только что познал
блаженство рая? Дайте мне по крайнеймереупитьсясполнаэтим
воспоминанием...
Но вдруг он вскочил и нахмурил брови.
- Чей это голос поет там, на волнах? - спросил он, невольно вздрогнув.
- Это голос женщины, - ответила Лелия. - Это действительно прекрасный и
большой голос. Посмотри, как на гондолах и на берегу люди расталкивают
друг друга, чтобы ее услышать.
- Но ведь если бы, - сказал Стенио, чье лицо постепенно менялось, по
мере того как низкие, сочные звуки этого голоса приближались к нему, -
если бы вы не были здесь и я не держал вас сейчас за руку, я подумал бы,
что это ваш голос, Лелия.
- Есть голоса, очень похожие друг на друга. Разве сегодня ночью вам
мало докучал голос моей сестры Пульхерии?..
Стенио слушал только голос, доносившийся с моря, охваченный каким-то
суеверным страхом.
- Лелия! - вскричал он. - Мне худо от звуков этого голоса, он пугает
меня; еще немного, и я сойду с ума.
Духовые инструменты заиграли песенную мелодию; голос умолк; потом он
зазвучал снова, когда замолчала музыка. И на этот раз он был слышен так
близко, так отчетливо, что Стенио, вне себя от волнения, кинулся к окну и
распахнул настежь золоченую раму.
- Нет никакого сомнения в том, что это сон, Лелия. Но эта женщина,
которая поет там... Да, эта женщина, которая стоит одна на носу гондолы,
это вы, Лелия, или ваш дух.
- Вы с ума сошли! - сказала Лелия, пожимая плечами. - Как это может
быть?
- Да, я сошел с ума, но я вижу вас раздвоенной. Я вижу и слышу вас
здесь, подле себя. И вместе с тем слышу и все еще вижу вас там. Да, это
вы, это моя Лелия; это ее голос так силен и так прекрасен, это ее черные
волосы развевает морской ветер. Вот она приближается на своей гондоле,
качаясь по волнам. О Лелия! Неужели вы умерли? Неужели это реет ваш дух?
Неужели вы фея, или демон, или сильфида? Магнус был прав, когда говорил
мне, что вас две...
Стенио высунулся из окна и, совсем позабыв о стоявшей возле него
женщине в маске, смотрел только на другую, походившую на Лелию голосом,
ростом, осанкой, платьем, на ту, которую несли к нему волны.
Когда лодка, на которой она плыла, достигла ступенек павильона, стоял
безоблачный, ясный день; лучи солнца сверкали в волнах. Лелия повернулась
вдруг к Стенио и, открыв свое лицо, насмешливо ему кивнула.
В этой улыбке было столько иронии и жестокой беспечности, что Стенио
наконец догадался о том, что произошло в эту ночь.
- Вот кто настоящая Лелия! - воскликнул он. - О да, та, что скользит
мимо меня, как сон, и удаляется, бросив на меня взгляд, полный иронии и
презрения! Но та, которая опьянила меня своими ласками, та, которую я
сжимал в своих объятиях, называя душою и жизнью, кто же она? А теперь,
сударыня, - сказал он, с грозным видом приближаясь к голубому домино, - не
угодно ли вам назвать себя и показать мне ваше лицо?
- С большим удовольствием, - отвечала куртизанка, снимая маску. - Я
Цинцолина, куртизанка, Пульхерия, сестра Лелии; я сама Лелия, потому что я
целый час владела сердцем и чувствами Стенио. Будет вам, неблагодарный,
нечего глядеть на меня с таким расстроенным видом: поцелуйте меня в губы и
вспомните то счастье, за которое вы благодарили меня на коленях.
- Вон отсюда! - вскричал Стенио в ярости, выхватив стилет - Убирайтесь
прочь сию же минуту иначе я за себя не ручаюсь.
Цинцолина скрылась, но, пробегая по террасе под окнами павильона, она
насмешливо крикнула:
- Прощай, Стенио, поэт! Теперь мы с тобой помолвлены. Мы еще увидимся!
38
"Лелия, вы жестоко меня обманули! Вы посмеялисьнадомноюс
хладнокровием, которого я не могу понять. Вы зажгли в чувствах моих
страшный огонь и не захотели его погасить. Вы сделали так, что все, что
было у меня на душе, передалось губам, а душою пренебрегли. Я недостоин
вас, я это хорошо знаю. Но разве вы не можете любить меня из чувства
великодушия? Если бог сотворил вас по своему подобию, то разве не для
того, чтобы вы следовали его примеру здесь, на земле? Если вы ангел,
посланный к нам с неба, то разве не должны вы, вместо того, чтобы ждать,
пока ваша нога коснется вершин, к которым вы идете, протянуть руку и
показать нам путь, которого мы не знаем?
Вы рассчитывали, что стыд меня вылечит; вы думали, что, когда я
проснусь в объятиях куртизанки, я вдруг прозрею. В своей неумолимой
мудрости вы рассчитывали, что глаза у меня наконец откроются и что у меня
останется только презрение к радостям, которые обещали мне ваши объятия и
которые вы заменили похотливыми ласками вашей сестры. Только знайте,
Лелия! Надежды ваши не оправдались. Моя любовь вышла из этого испытания
победительницей и сохранила свою чистоту. На лице моем не осталось следов
от поцелуев Пульхерии, оно не зальется краской. Засыпая, я шептал ваше
имя. Ваш образ реял во всех моих снах. Как вы ни противились этому, как ни
презирали меня, вы были моею вся целиком, вы мне принадлежали, вас я
осквернил!..
Любимая, прости мое страдание! Прости мой святотатственный гнев. Сколь
бы неблагодарен я ни был, разве я вправе в чем-нибудь тебя упрекать? Раз
поцелуи мои не согрели мрамор твоих губ, то это потому, что я не заслужил
подобного чуда. Но скажи мне по крайней мере, заклинаю тебя на коленях,
скажи мне, какой страх и какие подозрения отчуждают тебя от меня? Или ты
боишься, что, уступив, ты окажешься у меня в повиновении? Или ты думаешь,
что счастье сделает из меня деспота? Если ты сомневаешься, о, моя Лелия,
если ты сомневаешься в моей вечной благодарности, тогда мне останется
только плакать и просить бога, чтобы он умилостивил тебя; мой язык не в
силах уже изрекать новых клятв.
Ты мне часто это говорила, и мне не нужны были твои признания: я угадал
это, мужчины подвергли жестокому испытанию твою преданность и твое
доверие. Сердцу твоему были нанесены глубокие раны. Они долго истекали
кровью, и нет ничего удивительного, что, когда раны эти зажили, остались
неизгладимые рубцы. Но разве ты не знаешь, моя любовь, что я люблю тебя за
страдания, перенесенные тобою в прошлом? Разве ты не знаешь, что я
восхищаюсь твоей непоколебимой душой, которая выдержала все бури жизни и
не согнулась? Не говори, что я злой. Если бы ты всегда жила среди покоя и
радости, я чувствую, что любил бы тебя меньше. Если кто-нибудь и виноват в
моей любви, то, разумеется, это бог: ведь это он внушил мне восхищение
силой и преклонение перед ней, это он научил меня чтить храбрость. Это он
приказывает мне склониться перед тобой. Воспоминания твои в достаточной
степени объясняют твое недоверие. Любя меня, ты боишься утратить свою
свободу, ты боишься потерять благо, которое стоило тебе стольких слез. Но
скажи мне, Лелия, что ты делаешь с сокровищем, которым ты так гордишься?
Стала ли ты счастлива с тех пор, как сосредоточила на себе самой все
неуемную силу своих дарований? С тех пор как человечество в твоих глазах
только пыль, которой господь позволяет какое-то время клубиться у тебя под
ногами, стала ли для тебя природа богаче и великолепней? С тех пор как ты
покинула город, нашла ли ты в траве на полях, в журчанье ручьев, в мерном
течении реки более могучее и более верное очарование? Сделался ли слаще
для твоего слуха таинственный голос лесов? С тех пор как ты позабыла
волнующие нас страсти, постигла ли ты тайну звездных ночей? Общаешься ли
ты с невидимыми посланцами, которые утешают тебя, рассказывая о том, как
мы, люди, слабы и недостойны? Признайся, ты ведь не счастлива? Ты
украшаешь себя своей свободой как некоей драгоценностью, но единственное
развлечение для тебя - это удивление и зависть толпы, которая тебя не в
силах понять. Живя меж нас, ты не избрала для себя никакой роли, и вместе
с тем ты устала от праздности. Ты не можешь найти предназначения, которое
было бы по плечу твоему дарованию, и ты исчерпала все радости одинокого
раздумья. Ты не дрогнув прошла пустынные равнины, куда обыкновенные люди
не могли пойти за тобой, ты достигла вершин тех гор, которые глаза наши
едва дерзают измерить взглядом, и теперь у тебя кружится голова, жилы твои
вздулись, и в них клокочет кровь. Ты чувствуешь, как в висках стучит,
единственное прибежище твое - это бог, это на его трон ты пытаешься сесть:
тебе остается либо стать нечестивицей, либо спуститься к нам.
Бог наказывает тебя, Лелия, за то, что ты возжелала его могущества и
его величия. Он обрекает тебя на одиночество, чтобы наказать тебя за твои
гордые дерзания. День ото дня он ширит пустыню вокруг тебя, напоминая тебе
о твоем происхождении и о назначении в мире. Бог послал тебя, чтобы
благословлять и чтобы любить; он накинул на твои белые плечи благоуханные
волосы, чтобы утереть ими наши слезы; он ревниво взирал на бархатную
свежесть твоих губ, которые должны были улыбаться, на влажный блеск твоих
глаз, которые должны были отразить небо и показать его нам. А сейчас бог
требует от тебя отчета за все эти драгоценные дары, которые ты употребила
не по назначению. Что ты сделала со своей красотой? Ты думаешь, что
создатель избрал тебя среди всех женщин, чтобы воплотить в тебе насмешку и
презрение, чтобы посмеяться над искреннею любовью, чтобы отрекаться от
клятв, чтобы отказываться от обещаний, чтобы доводить доотчаяния
легковерную и доверчивую молодость?
Ты часто мне это говорила, и я тебе верил. В душе твоей есть тайна,
которой я не могу разгадать, темные глубины, в которые я не в силах
проникнуть. Но с того дня, как ты меня полюбишь, Лелия, я узнАю тебя всю,
ибо ты и сама это понимаешь, и - как бы я ни был молод, я вправе это
утверждать, - любовь, как и религия, открывает и озаряет много скрытых
путей, которых не подозревает разум. Если бы наши души соединились в
священном союзе, я бы с этого дня стал читать в тебе так же ясно, как ты
во мне, я взял бы тебя за руку и мы спустились бы вместе в твое прошлое, я
бы сосчитал шипы, которые тебя ранили, я разглядел бы под рубцами от твоих
ран кровь, которая из них когда-то сочилась, я прижался бы к ним губами
так, как если бы кровь эта все еще текла.
Берегите свою дружбу для Тренмора; она может его удовлетворить, ибо это
человек сильный, он искупил свой грех и очистился, он уверенно идет к цели
своего странствия. А у меня нет ни воли, которой велики и сильны мужчины,
ни неуязвимого эгоизма, подчиняющего своим намерениям страсти, которые ему
мешают, интересы, которые его стесняют, ревнивых соперников, попадающихся
на его пути. В сердце моем всегда созревали только возвышенные желания, но
осуществить их я никогда не мог. Мне радостно было созерцать все высокое,
и я хотел, чтобы близкое общение с ним всегда сопутствовало моим мечтам. Я
восхищался натурами исключительными и чувствовал, каквнутрименя
назревает потребность подражать им и следовать за ними. Но оттого, что я
все время переходил от желания к желанию, ни мои одинокие раздумья, ни
горячие молитвы не помогли мне вымолить у сотворившего меня бога силу, для
того чтобы осуществить то, чего я так страстно добивался в мечтах. Вот
почему, Лелия, было бы нечестием сомневаться, было бы кощунством отрицать,
что господь создал вас, дабы осветить мне мой путь, что он избрал вас
среди своих самых высоких ангелов, дабы вести меня к пределу, заранее
указанному в его высших предначертаниях.
Я отдаю вам в руки не заботу о моем назначении - у вас есть свое,
которое вы должны выполнить, и для ваших сил это и так уже довольно
тяжелый груз; я прошу вас, Лелия, чтобы вы разрешили мне повиноваться вам,
чтобы вы дали мне сделать мою жизнь похожей на вашу, чтобы вы позволили
моим дням заполниться работою или отдыхом, движением или изучением в
соответствии с вашими собственными желаниями, которые, я это знаю, никогда
не будут легкомысленными капризами.
На эти смиренные просьбы, которые вы сто раз могли прочесть в моих
взглядах, вы ответили насмешками и обманом. На вас я возлагал последние
мои надежды, на вас уповал. Если у меня не будет вас, о Лелия, что же
станется со мною?"
39
"Может быть, Стенио, я в чем-то и виновата перед вами; но только отнюдь
не в том, в чем вы упрекаете, в чем вы обвиняете меня. Я не обманывала
вас, я не хотела посмеяться над вами. Может быть, я несколько мгновений
презирала вас, может быть несколько раз во мне вспыхивал гнев из-за вас и
оттого, что вы были рядом. Но раздражали меня не вы, чистое дитя, а
человеческая натура вообще.
Вовсе не для того, чтобы унизить, а еще меньше для того, чтобы
разочаровать в жизни, бросила я вас в объятия Пульхерии. Я даже не
собиралась преподать вам урок. Могла ли я радоваться торжеству моего
холодного разума над вашей наивной неискушенностью! Вы страдали, вы
добивались того, чтобы предначертанная вам судьба во что бы то ни стало
осуществилась, я хотела умиротворить вас,избавитьвасотмуки
неопределенного ожидания итревоги,вкоторуюповергаетвсякая
неизвестность. Моя ли вина, что в своем богатом воображении вы приписали
этим вещам больше значения, чем они в действительности имеют? Моя ли вина
в том, что ваша душа, как и моя, как и душа всякого человека, наделена
огромными способностями желать, а возможности радоваться у нас ограничены?
Разве это моя вина, что физическая любовь жалка и бессильна успокоить и
угомонить жгучий пыл и все причуды ваших мечтаний?
Я не могу ни ненавидеть, ни презирать вас за то, что вы воспылали таким
безумным чувством ко мне. От вашей воли не зависело разорвать грубую
оболочку, в которую господь ее заключил. Но вы были слишком молоды,
слишком наивны, чтобы отличить истинные потребности этой поэтической и
святой души от лживых домогательств материи. Вы приняли за потребность
сердца то, что было только лихорадкой ума. Вы приняли наслаждение за
счастье. Это со всеми нами случается, прежде чем мы узнаем жизнь, прежде
чем поймем, что человеку не дано осуществлять одно через другое.
Этот урок дала вам не я, а сама судьба. Что до меня, чье материнское
сердце гордилось вашей любовью, то я должна была воздержатьсяот
унизительного соблазна вам его дать, и, уж коль скоро вам было суждено
испытать ваше первое разочарование в объятиях женщины, я была вправе
препоручить вас той, которая сама вызвалась вас просветить.
Но вообще-то говоря, чем же я вас оскорбила, когда кинула вас в объятия
женщины молодой и красивой, которая вас приняла и отдалась вам без
унижения, без торговли. Пульхерия - это отнюдь не обыкновенная куртизанка.
Чувства ее непритворны, душа ее не запятнана грязью. Ее не очень-то
беспокоят воображаемые обязанности любви, которая длится долго. Она
поклоняется только одному богу и ему одному приносит жертвы. Бог этот -
наслаждение. Но она сумела окружить его поэтическим ореолом, особого рода
целомудрием, циничным и не знающим страха. Ваши чувства взывали к
наслаждению, и она вам его дала. Так можно ли презирать Пульхерию за то,
что она удовлетворила вашу страсть?
По мере того как я живу, мне все яснее становится, что суждения,
сложившиеся в молодые годы, об исключительности любви, о полном обладании,
которого она добивается, об ее вечных правах - лживы или, во всяком
случае, пагубны. Следовало бы принять все теории до одной, а утверждение
супружеской верности я оставил бы для тех, кто является исключением из
общего правила. Убольшинствалюдейдругиепотребности,другие
возможности. У одних - это взаимная свобода, обоюдная терпимость, отказ от
свойственного ревности эгоизма. У других - мистический пыл, горение,
укрывшееся в тиши, воздержание длительное и сладостное. У третьих,
наконец, - покой праведника, жизнь целомудренная, как у брата с сестрой,
вечная девственность. Разве все души похожи одна на другую? Разве у людей
не разные дарования, не разные склонности? Разве одни не рождены для
религиозного аскетизма, другие - для неги сладострастия, третьи - для
трудов и борьбы страстей, четвертые, наконец, - для смутных поэтических
вдохновений? Нет понятия более произвольного, чем -настоящая любовь-.
Всякая любовь - настоящая, будь она стремительна или тиха, чувственна или
аскетична, длительна или мимолетна, ведет она человека к самоубийству или
к наслаждению. Любовь -головная- может побуждать к столь же великим
поступкам, как и любовь -сердца-. Она столь же сильна, столь же властна
над человеком, она тоже длится иногда долгие годы. Любовь чувственная
может быть облагорожена иосвященаборьбоюижертвой.Сколько
целомудренных девушек, сами того не зная, повиновались зову природы,
припадая к стопам Христа, орошая горячими слезами мраморныедлани
небесного супруга! Поверьте, Стенио, обожествление эгоизма, жаждущего
захватить добычу, а потом - ревниво ее стеречь, равно как и требование
духовного союза в любви столь же безумны и бессильны сдержать человеческие
желания и столь же нелепы в глазах бога, как в наше время - брак
юридический в глазах людей.
Итак, не пытайтесь меня переделать, это не в моих силах, да и ваших на
это не хватит. Если правда, что я единственная женщина, которую вы можете
любить, оставайтесь, будьте мне сыном, я согласна. Я никогда вас не
покину, если вы только не заставите меня удалиться из страха причинить вам
вред. Видите, Стенио,судьбавашаввашихсобственныхруках.
Удовольствуйтесь же моей возвышенной нежностью, моими платоническими
объятиями. Я пыталась полюбить вас как любовница, как женщина... Но
подумайте сами! Неужели роль женщины ограничивается лишь восторгами любви?
Неужели права мужчины, обвиняющие ту, которая плохо отвечает на их
страсть, в том, что она неполноценна как женщина? Не значит ли это, что
они ни во что не ставят заботы сестер, великую преданность матерей? О,
если бы у меня был младший брат и я бы руководила им в жизни, я
постаралась бы избавить его от страданий, уберечь от опасностей. Если бы у
меня были дети, я кормила бы их грудью; я бы носила их на руках, носила в
душе; я терпела бы ради них все зло жизни: я знаю, я была бы храброй
матерью, страстной, неутомимой. Будьте же мне братом, будьте мне сыном, и
пусть мысль о какой бы то ни былобрачнойсвязикажетсявам
кровосмесительной и нелепой. Прогоните же ее, как те чудовищные видения,
которые не дают нам спать по ночам и которые, просыпаясь, мы без сожаления
гоним от себя прочь. К тому же - и пора вам это сказать, Стенио, - любовь
не может быть делом вашей жизни. Напрасно вы стали бы стараться уединиться
и найти счастье в исключительном обладании избранной вами женщиной. Сердце
человеческое не может находить пищу в себе самом, емунеобходимо
разнообразие. Увы, я говорю с вами на языке, которого сама никогда не
хотела слышать, но и вам пришлось бы скоро прибегнуть к нему, если бы я
захотела разделить с вами заблуждение моей молодости. До сих пор я все еще
не решалась заговорить с вами о вашем долге. Сколько времени я убеждала
себя, что любовь - самое святое из чувств!.. Но я знаю, что ошибалась, что
есть еще и другие. Во всяком случае, когда этого идеала у мужчин нет, у
них есть другой... Я едва решаюсь вам о нем говорить. Меж тем вы на этом
настаиваете. Вы хотите, чтобы я вас просветила, чтобы я руководила вами,
чтобы я сделала вас великим! Ну что же, у меня есть только одно средство
ответить на ваши ожидания - это передать вас в руки человека поистине
добродетельного, и в этом вы можете поверить мне, я ведь сама скептик. К
тому же одно только имя этого человека вас убедит. Вы часто с восторгом
говорили мне о Вальмарине, вы осаждали меня вопросами, отвечать на которые
я не хотела. Когда у вас бывали дни, полные отчаяния и грусти, вам
хотелось отправиться к нему и принять участие в еготаинственной
деятельности. Я всегда отклоняла ваши мольбы. Мне казалось, что время еще
не пришло; но теперь я думаю, что у вас уже не будет ко мне той
экзальтированной любви, которая могла бы помешать вам принять твердое
решение. Идите же к этому апостолу возвышенной веры. Я в большей степени
связана с его судьбой и посвящена в его тайны, чем я вам говорила. Одно
мое слово освободит вас от всех испытаний, которые вам надлежало бы
пройти, чтобы приобщиться к нему. Это слово уже сказано. Вальмарина вас
ждет.
Раз я уже больше не надеюсь сделать вас счастливым, как надеялись вы,
раз, опьяняя себя наслаждением, вы не сумели позабыть свои страдания,
киньтесь в объятия отца и друга. Он один может сделать вас сильным и
научить добродетелям, которых вы жаждете. Моя нежность не покинет вас и
будет расти по мере того, как сами вы будете становиться выше.
Примите это условие. Верьте нам и дайте нам вашу руку. Спокойно
обопритесь на наши плечи - они готовы вас поддержать. Тольконе
поддавайтесь больше иллюзии: не надейтесь омолодить меня до такой степени,
чтобы я потеряла рассудок и власть над собой. Не разрушайте связь, которая
делает вас сильным, не отталкивайте поддержки, которой вы сами просите.
Называйте, если хотите, любовью наше чувство друг к другу, но пусть это
будет любовь, которую вкушают среди ангелов, там, где одни только души
горят пламенем священных желаний".
40
"Итак, будьте прокляты! Ибо проклят я сам, и это ваше холодное дыхание
погубило мою молодость в пору ее расцвета. Вы правы, и я хорошо понимаю
вас, сударыня: вы признаете, что нужны мне, но вместе с тем заявляете, что
сам я вам не нужен. На что мне жаловаться? Разве я не знаю, что это
неопровержимо? Вам приятнее оставаться в той тишине, которой, по вашим
словам, вы верны, чем снизойти до того, чтобы разделить мои порывы, мои
волнения, мои бури. Вы в самом деле очень мудры и логичны, и я далек от
того, чтобы вступать с вами в спор: я умолкаю и восхищаюсь вами.
Но я могу ненавидеть вас, Лелия, вы дали мне это право, и мне хочется
воспользоваться им в полной мере. Вы причинили мне достаточно зла, чтобы
душа моя воспылала к вам великой и глубокой враждой, ибо, хоть вы и не
совершили в отношении меня никакого преступления, вы нашли способ омрачить
мне жизнь и лишить меня права сетовать на свою судьбу Ваша холодность
сделала вас неуязвимой для меня, тогда как моя молодость и восторженность
были совершенно беззащитны и отдавали меня всего целиком в ваши руки. Вы
не соизволили сжалиться надо мной, да оно и понятно. Могло ли быть иначе?
Что могло привязать нас друг к другу? Какими трудами, какими великими
деяниями, какими достоинствами я заслужил вас? Вы ничем не были мне
обязаны и наградили меня тем легкимсочувствием,скакимлюди
отворачиваются, проходя мимо раненого, истекающего кровью. Разве этого
мало? Разве этого недостаточно, хотя бы для того, чтобы доказать, что вы
чувствительны?
О да, вы хорошая сестра, вы нежная мать, Лелия. Вы с поистине
восхитительным безучастием бросаете меня в объятиякуртизанки,вы
разбиваете мои надежды,выразрушаетемоииллюзиискакой-то
величественною строгостью; вы говорите мне, что на земле нет чистого
счастья, нет целомудренных наслаждений, и для того, чтобы это доказать,
отталкиваете от своей груди, которая, казалось, уже принимала меня и
обещала небесные радости, - и все для того, чтобы я уснул на груди другой
женщины, еще не остывшей от поцелуев целого города. Господь поступил
мудро, Лелия, не послав вам ребенка; но он был несправедлив ко мне, послав
мне мать такую, как вы!
Благодарю вас, Лелия. Но урок ваш запомнится. Мне не понадобится
другого, для того чтобы поумнеть. Вы просветили меня, вы рассеяли все мои
заблуждения. Я чувствую себя состарившимся и умудренным опытом. Все наши
радости, вся наша любовь - на небе. Отлично. Но пока примем жизнь со всем,
чего нельзя избежать, с ее тревожной, лихорадочной молодостью,со
скоропреходящими желаниями, с грубыми потребностями,сбесстыдной,
философски спокойной порочностью. Разделим себя на две половины: одну
отдадим религии, дружбе поэзии, мудрости; другую - распутной и непотребной
жизни. Давайте выйдем из храма, забудем бога на ложе Мессалины. Умастим
благовониями наши лица и растянемся в грязи. Будем одновременно стремиться
к непорочности ангелов и примиряться со скотской грубостью. Но, сударыня,
мне все это понятней, чем вам, я иду еще дальше: я принимаю все
последствия, которые повлечет за собой ваш совет Не будучи в силах
разделить мою жизнь между небом и адом, будучи человекомслишком
заурядным, слишком несовершенным, чтобы переходить от молитвы к оргии, от
света - к мраку, я отказываюсь от чистых радостей, от божественных
экстазов и отдаюсь во власть моих своевольных чувств, страстей и кипучей
крови. Да здравствует Цинцолина и все ей подобные! Да здравствуют легкие
удовольствия, наслаждения,которыенеприходитсязавоевыватьни
длительными занятиями, ни размышлениями, ни молитвой! Право же, великой
глупостью было бы презирать свойства материи! Разве я не вкусил в объятиях
вашей сестры такое же подлинное счастье, как если бы то были ваши объятия?
Разве я распознал мою ошибку? Разве я хоть на минуту в чем-нибудь
усомнился? Клянусь всем, что есть святого, нет! Ничто не удержало меня на
краю пропасти; никакое тайное предчувствие не предупредило меня о коварной
подмене, которую вы совершили перед моим ослепленным взором. Грубые
проявления безумной радости опьянили меня не меньше, чем нежные духи моей
возлюбленной. В порыве грубой страсти я не мог отличить Пульхерии от
Лелии! Я был сбит с толку, я был пьян, я думал, что прижимаю к груди ту, о
которой мечтал жгучими от страсти ночами, и вместо того, чтобы оледенеть
от прикосновения незнакомой мне женщины, яопьянялсялюбовью.Я
благословил небо, и принял самую унизительную замену с восторгом, с
рыданиями; душа моя обладала Лелией, а губы мои пили Пульхерию без всякого
отвращения, без тени сомнения.
Браво! Вы одержали победу, сударыня, вы меня убедили. Да, чувственное
наслаждение может существовать совершенно отдельно от всех радостей
сердца, от удовлетворенности разума. Ваша душа может обходиться без помощи
чувств. Это потому, что вы эфирное и возвышенное создание. Но я, я самый
обыкновенный смертный, я жалкая скотина. Стоит мне остаться подле любимой
женщины, коснуться ее руки, ощутить ее дыхание, ее поцелуи, как грудь у
меня начинает вздыматься, в глазах темнеет, мысли путаются,ия
окончательно себя теряю. Выходит, я должен бежать от этой опасности,
сторониться этих страданий. Выходит, я должен беречь себя от презрения
той, которую люблю недостойной и возмутительной любовью.Прощайте,
сударыня, я ухожу от вас навсегда. Вам не придется краснеть за ту страсть,
которую вы пробудили во мне и которая повергла меня к вашим ногам.
Но так как душа моя не развращена, так как я не могу нести в объятия
падших женщин, которых вы мне даете в любовницы, сердце, полное священной
любви, не могу слить воедино воспоминания о небесном сладострастии и о
сладострастии земном, я хочу с этого дня погасить в себе воображение,
отречься от души, преградить благородным желаниям доступ в сердце. Я хочу
спуститься до того уровня жизни, который вы мне определили, и жить
реальностью так, как я до сих пор жил воображением. Теперь я мужчина, не
правда ли? Я изучил науку добра и зла. Я не пропаду один. Мне больше
нечего изучать. Живите теперь в покое, я свой покой потерял.
Увы, значит, это правда, значит, я был глупым мальчишкой, жалким
безумцем, когда верил обещаниям неба, когда воображал, что человек так же
совершенно устроен, как трава в поле, что жизнь его может удвоиться,
дополниться, слиться с другой жизнью, может раствориться в объятиях
священного восторга. Я верил в это! Я знал, что эти таинства совершаются
под лучами солнца, под взором божьим, в чашечке цветка! И я говорил себе:
любовь чистого мужчины к чистой женщине так же нежна, так же законна, так
же горяча, как эта. Я забывал о законах, обычаях и нравах, которые калечат
способности человека и разрушают порядок во вселенной. Равнодушный к
честолюбивым притязаниям, которые мучат людей, я находил прибежище в
любви, не подозревая, что общество и на нее наложило свою печать и что
пылким душам остается только износиться и угаснуть в презрении к себе на
лоне притворных радостей и бесплодных наслаждений.
Но кто в этом виноват? Не бог ли главный виновник всего? Мне никогда не
случалось обвинять бога, и это вы, Лелия, научили меня ужасаться его
приговорам, упрекать его в суровости. Сейчас все это ослеплявшее меня
простодушное доверие рассеивается. Золотое облако, укрывавшее от меня
бога, тает. Заглянув в глубины своего "я", я понял, как я слаб, покраснел
за свою глупость, плакал в отчаянии, видя могущество материи и бессилие
души, которой я так гордился, в господстве которой я был так уверен.
Теперь я знаю, каков я на самом деле, и спрашиваю у моего повелителя,
зачем он меня сотворил таким, почему этот жадный ум, это гордое и
утонченное воображение отданы на милость самых грубых желаний; почему
чувства могут заставить мысли молчать, приглушить в человеке голос сердца
и разума.
Какой позор! Да, позор и мука! Я думал, что к поцелуям этой женщины я
останусь холоден, как мрамор. Я думал, что сердце мое содрогнется от
отвращения, когда я приближусь к ней, а ведь я был счастлив подле нее, и
душа моя воспарила, овладев этим телом, лишенным души!
Это меня надо презирать, и я ненавижу бога и вас тоже. Вы, мой маяк,
моя путеводная звезда, вы показали мне весь ужас этой бездны - не для
того, чтобы спасти меня, но чтобы низвергнуть меня туда; вы, Лелия! А ведь
вы могли закрыть мне глаза, могли утаить от меня эти страшные истины, дать
мне наслаждение, которое не заставило бы меня потом краснеть, счастье,
которое я не стал бы проклинать и ненавидеть! Да, я ненавижу вас, Лелия,
как врага, как бич, как орудие моей гибели! Вы могли по крайней мере
продлить мое заблуждение, продержать меня хотя бы несколько дней у врат
вечного страдания, и вы не захотели это сделать! Вы толкнули меня в порок,
не снизойдя до того, чтобы предупредить меня, даже не написав у входа:
"Оставьте надежду у врат этого ада, вы, которые хотите переступить его
порог, испытать его ужасы!". Я все видел, всему бросил вызов. Я столь же
искушен, столь же мудр, столь же несчастен, как и вы. Я больше не нуждаюсь
в вожатом. Я знаю, какими благами я могу пользоваться, от каких притязаний
мне надлежит отказаться; знаю, какими средствами можно отогнать снедающую
нас скуку. Я воспользуюсь ими, раз это нужно. Прощай же! Ты многому меня
научила, ты просветила меня. Тебе я обязан этой наукой. Будь же ты
проклята, Лелия!"
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
41
- Случилось то, что я вам предсказывал: вы не можете любить, и вы не
умеете обойтись без любви. Что же вам теперь делать? Вы заслужите все
упреки, которыми в порыве горечи осыпает вас юный Стенио. Вы будете пить
горючие слезы детей в ледяном бокале гордости, Лелия! Я не из тех, которые
льстят; я, может быть, ваш единственный истинный друг. Так знайте; мое
уважение к вам за последнее время поколебалось. Я вижу, что вы не можете
найти выход из лабиринта, в который вас завлекло собственное величие. Но
ведь именно это величие и не должно было позволить вам так долго в нем
бродить. Я знаю, как вам трудно жить, знаю, какие испытания выпадают на
долю людей исключительной силы, знаю, какую страшную борьбу приходится
вести возвышенному уму с враждебными стихиями, которые он порождает из
самого себя, знаю, наконец, что люди, которыми обуревают высокие желания,
ни за что не хотят смириться. Но есть пределы борьбы, колебания тоже
приходят к концу. Душа, подобная вашей, может долго ошибаться относительно
себя самой и в избытке гордости принимать свои пороки за благородные
побуждения. Но рано или поздно наступит день, когда и в нее прольется свет
и проникнет в самые темные ее закоулки. Это редкие, но знаменательные дни;
людям заурядным достаются только их бледные отблески, которые тут же
исчезают; натурам же сильным удается увидеть сияние этих дней самое
большее два-три раза в жизни, и через них они обновляются надолго.
Вы хорошо знаете, Лелия, эти могучие порывы воли, эти почти чудотворные
превращения человека: господь наделил вас силой, воспитание - гордостью
Однажды вы захотели полюбить и, несмотря на то, что гордость ваша
восстала, а сила исстрадалась, вы полюбили, вы сделались женщиной; счастья
вы не нашли, вам и не суждено было быть счастливой. Но само несчастье ваше
призвано было возвеличить вас в собственных глазах.
Когда преданность ваша и страдание достигли своего апогея, вы поняли,
что надо разбить эту любовь, чтобы вернуть силу воли, как вы поняли
когда-то, что надо через эту любовь пройти, чтобы осуществить свое
назначение в жизни. Второй день вашей силы просветил вас и научил
выбраться из бездны, в которую первый помог спуститься.
Тогда понадобилось избрать какое-то направление в жизни, навсегда
избавиться от бездны, и это было делом третьего дня. Этот день для вас еще
не засветился над горизонтом. Пусть же он наконец взойдет! Пусть окончится
эта неопределенность, пусть обозначится ваша тропа, и, вместо того чтобы
беспрерывно топтаться вокруг пропасти, которую вы тщетностарались
исследовать, пусть шаги ваши направятся к высотам, для которых вы рождены.
Не просите у меня больше пощады! Моя строгая дружба не станет вас
миловать, и теперь я буду к вам беспощаден, ибо разум мой уже осудил вас.
Испытание длилось достаточно долго, настало времявыйтиизнего
победительницей. Если вы падете, Лелия, я не смогу обойтись с вами так,
как, говорят, обошлись с падшими ангелами. Я ведь не бог, и ничто не
должно разрывать узы дружбы между двумя человеческими существами, которые
поклялись всячески помогать друг другу. Истинное чувство должно принимать
всевозможные формы; его голос прогремит то триумфальный гимн воскресения,
то искупительную жалобу мертвых: выбирайте. Хотите, я окутаю вас траурным
покровом и буду проливать горькие слезы о вашем падении, вместо того чтобы
увенчать вас бессмертными звездами и преклонить колена перед вашею славой?
Вы видели, как я восхищался вами; хотите, я вас пожалею?
Нет, нет, порвите эти узы, привязывающие вас к свету Вы говорите, что
вы теперь только призрак. Вы лжете: в сердце, закрытом для сильных
страстей, существует еще наклонность к страстям мелким, и сдержать их
может лишь смерть. Вы тщеславны, Лелия, не заблуждайтесь на этот счет;
гордость ваша запрещает вам подчиниться любви, она должна бы запретить вам
также и принимать любовь другого: с такого рода гордостью вас можно было
бы только поздравить или, напротив, пожалеть, но осуждать вас отнюдь не
следует Наслаждение, которое вы доставляете себе тем, что возбуждаете в
мужчине любовь и следите за опустошением, которое эта любовь производит в
его сердце, - это легкомысленное и преступное удовлетворение вашего
самолюбия; заставьте это самолюбие замолчать, или вас за него накажут.
Ведь коль скоро справедливость провидения таинственна на своих больших
путях, то, значит, существует и небесное правосудие, связующее бога и
человека и творимое тоже втайне, - оно неотвратимо, и последствия его
человек напрасно пытается скрыть. Если вам очень приятны похвалы, если вы
позволяете яду лести -входить к вам в сердце через уши-, вам скоро
придется принести в жертву удовлетворению этой новой потребности больше
сил, чем вы думаете. Общество посредственных людей станет для вас
необходимостью. Вы захотите видеть у ваших ног тех, кто вам менее всего
симпатичен, но на ком вам захочется испытать действие вашего могущества.
Вы привыкнете к скуке, которую порождает господство глупости, и эта скука
станет вашим единственным развлечением. Вы не будете больше ничьей
подругой, только любовницей всего мира!
Да, -любовницей-! Пусть это грубое слово всей своей тяжестью обрушится
на вашу совесть! Есть некоедуховноераспутство,котороеможет
удовлетворить женщину вульгарную, но которое натура серьезная, вроде
вашей, должна глубоко презирать, ибо это проституирование ума. Если бы вас
связывали с человечеством узы плоти и крови, если бы у вас был муж,
любовник и - особенно - если бы вы были матерью, вы бы увидели, как вокруг
вас вырастает множество чувств, потому что жизнь ваша тысячью нитей была
бы связана с жизнью всех. Но в том уединении, которое вы себе сотворили и
которое вам слишком поздно уже покидать, вы всегда будете для мужчин
предметом любопытства, недоверия, тупой ненависти илибессмысленных
вожделений. Этот напрасный шум, который подняли вокруг вас, верно,
порядочно вас утомил! Если он станет нравиться вам, то это будет означать,
что вы начинаете падать, что вы перестали быть собой, что господь, уже
отметивший вас печатью избранных, увидев, что выхотитепокинуть
каменистую стезю одиночества, на которой вас ждал его дух, уходит от вас и
обрекает вас на пошлое светское времяпрепровождение.
Вот то невидимое наказание, о котором я говорил вам, Лелия, вот
проклятие; сначала оно незаметно, но понемногу заволакивает наши годы
своим черным покровом. Это туча, которой Моисей окутал восставший против
бога Египет. Вы все еще страдаете, Лелия. Вы и теперь ощущаете в себе
божественное начало, зовущее вас ввысь. Вы когда-то сравнивали себя с
человеком, обливающимся холодным потом, на большой картине Микеланджело: в
отчаянии он тянется к ангелу, который должен вырвать его из рук дьявола.
Вы целый час стояли в мрачном молчании перед этой страшной борьбой,
которую вы уже сто раз видели, но которая сейчас получила для вас иной,
более близкий вам смысл. Берегитесь, чтобы добрый ангел не выбился из сил,
берегитесь, чтобы злой не ухватился за ваши ослабевшие ноги; это вы должны
решить, которому из двух вы достанетесь.
42. ЛЕЛИЯ НА СКАЛЕ
Так говорил Вальмарина, идя с Лелией по горной тропинке. В полночь они
вышли из города и углубились в одно из пустынных ущелий, освещенных мягким
и ровным светом луны. Им никуда не надо было спешить, но шли они быстро.
Странник с трудом поспевал за этой высокой бледной женщиной, которая в ту
ночь казалась еще бледнее и выше, чем обычно. Это была одна из тех
тревожных прогулок, в которых главную роль играет воображение; они уносят
только наш дух, а тело в них как бы не принимает участия, до такой степени
неощутима физическая усталость; одна из тех ночей, когда глаза не
поднимаются к небесному своду, чтобы следить за гармоничным шествием
звезд, а душа спускается вниз и проникает в бездны воспоминаний; один из
тех часов, которые длятся целую жизнь и когда ощущаешь только прошлое и
будущее.
Лелия все же подняла к небу взор, более дерзновенный, чем обычно; но
неба она не видела. Ветер развевал ее волосы, и густые пряди то и дело
закрывали ей лицо, но она этого не замечала. Если бы Стенио в эту ночь
увидел ее впервые, он уловил бы, как грудь ее трепещет, как тревожно
каждое ее движение. Холодный пот выступил на ее обнаженных плечах, брови
сдвинулись и нахмурились, белое лицо заволокла какая-то тень. Время от
времени Лелия останавливалась, складывала руки на горевшей груди и
окидывала своего спутника мрачным взглядом: можно было подумать, что
вот-вот в ней вспыхнет небесный гнев.
Однако в туминуту,когдаВальмаринаумолкал,встревоженный
впечатлением, которое произвели его упреки, и боясь, что зашел слишком
далеко, она, словно по какому-то волшебству, вновь обретала все свое
высокомерное спокойствие; видя, как друг ее смутился, она только улыбалась
и делала ему знак идти дальше и договаривать до конца.
Когда он кончил, она еще долго ждала, не добавит ли он к своим словам
что-нибудь еще; потом, когда они дошли до вершины, она села на уступ скалы
и, в порыве отчаяния заломив руки, воздела их к бесстрастным звездам.
- Вы страдаете, - с грустью сказал ее друг, - я чем-нибудь вас задел?
- Да, - ответила она, опустив на колени руки, белые как мрамор. - Вы
задели мою гордость, и я хотела бы воскликнуть сейчас вместе с героями
Кальдерона: "О честь моя, ты больна!".
- А вы знаете, что болезни гордости лечат очень сильными средствами? -
сказал Вальмарина.
- Да, знаю! - отвечала она и подняла руку, приглашая его к молчанию.
Потом она поднялась на гребень скалы и, стоя на этом огромном
пьедестале, выпрямившись во весь свой высокий рост, освещенная отблесками
луны, засмеялась таким ужасным смехом, что даже Вальмарине стало страшно.
- Почему вы смеетесь? - спросил он строго.Неужелидухзла
восторжествовал? Мне почудилось, что ваш добрый ангел только что улетел,
заслышав этот горький, душераздирающий смех.
- Здесь нет никакого злого духа, - сказала Лелия, - что же касается
доброго, то я стану им сама Лелия сумеет спасти Лелию. Тот, кто улетает,
напуганный этим смехом, где слышатся прощание и проклятие, -это
дух-искуситель, это призрак, принявший обличье ангела; к нему-то и
относится моя насмешка это Стенио, боговдохновенный поэт. Он ужинает
сегодня с падшими женщинами.
Опустив глаза на расстилавшиеся перед ним вдалекепространства,
Вальмарина увидел бледные огни города и ярко освещенный дворец куртизанки
Пульхерии, в котором бушевала ночная оргия.
Он снова посмотрел на Лелию, сидевшую рядом: она заливалась слезами.
- Несчастная, - сказал он, - ревность закралась в твое сердце.
- Скажите лучше, неразумный человек, что она только что его покинула, -
ответила она. - Я оплакиваю иллюзию, а не человека. Стенио никогда не
существовал! Это создание моего воображения. И как оно прекрасно! Мне надо
было быть великим художником, искусным мастером, чтобы сотворить этот
возвышенный образ! Рафаэль и Микеланджело, слитые воедино, никогда не
смогли бы создать ничего столь прекрасного.
И Лелия провела рукой по глубокой складке, пересекавшей ей лоб в
минуты, когда ей бывало особенно тяжело.
- Напрасно я стала бы искать его сейчас, - сказала она, - это всего
лишь тень, которая становится все бледнее чтобы слиться с миром небытия
Ветер смерти сломил эту райскую лилию Дыхание Пульхерии убило моего
Стенио. Там, в таверне, воет в страхе какой-то призрак. Каким именем его
теперь называть?
О мой поэт! Я похоронила тебя в могиле, достойной тебя, в гробнице
более холодной, чем мрамор, и более твердой, чем бронза, сокрытой под
землею глубже, чем алмаз сокрыт в камне. Я схоронила тебя в своем сердце!
А ты, призрак, подними твою непослушную руку. Поднеси ктвоим
оскверненным губам ониксовый кубок вакханки! Назло всему, пей за здоровье
Лелии! Посмейся над безрассудной гордячкой, которая презирает прелестные
губы и душистые волосы такого красавца, как ты. Пей же, Стенио! Это тело
скоро станет бурдюком, в который можно будет налить все пятьдесят семь
сортов вин Архипелага. Теперь это пустая амфора, хрупкий сосуд, где больше
уже не течет кровь сердца, не пламенеет огонь души; теперь он разобьется
вдребезги, и осколки его смешаются под столом у Пульхерии с разбитыми
бокалами и потерявшими человеческий образ людьми.
Спасибо тебе, мой Стенио! Ты меня спас. Ты помешал мне забрызгать
грязью пошлости тот незапятнанный снег, тот сверкающий лед, под которым
меня схоронил господь. Это благодаря тебе я не покинула мой хрустальный
дворец. Как только я дерзнула ступить на порог, ты увидел меня и с улыбкой
воспарил к небесам, о мой сладостный сон! И ты кинул развратнице только
грязное платье, которое она покрывает теперь нечестивыми поцелуями в
уверенности, что это Стенио!
- Довольно бредить! - воскликнул Вальмарина, пытаясь стащить Лелию со
скалы, на которой она стояла, словно пифия; он боялся, как бы она
окончательно не сошла с ума.
- Оставь меня, оставь, человек, у которого нет ни выдержки, ни
решимости! - вскричала она, отталкивая его. - Для тебя, чтобы собраться с
силами, нужна целая жизнь, не так ли? Знай же, что для Лелии это дело
одной ночи. Уходи, не бойся моего бреда; как только я сойду с этой скалы,
менада, которую ты видишь сейчас, станет самой целомудренной и самой
спокойной весталкой. Дай же мне попрощаться с миром, который рушится, с
солнцем, которое гаснет. Человеческая душа - это уменьшенное, но очень
точное и полное отражение вечности. Когда один из очагов жизни тухнет, от
него тут же загорается другой, еще более яркий, и это потому, что над
жизненным началом властен один только бог. Оттого что некий человек
проклял Лелию, ее не разразило громом. У меня осталось собственное сердце,
и в сердце этом есть чувство божественного, интуиция и любовьк
совершенству! С каких это пор мы стали терять из виду солнце из-за того
лишь, что один из атомов, озаренных его лучами, погрузился в тень?
Она села и снова стала немой и неподвижной, как статуя. Все, что
творилось в ее душе, было не более заметно для глаз, чем движения часового
механизма под металлической крышкой. Вальмарина долго смотрел на нее
почтительно и восхищенно. В эту минуту в ней не было ничего человеческого,
ничего, что могло бы пробудить к себе сочувствие. Она была прекрасна и
холодна, как сама сила. Она походила на тех больших львов из белого
пирейского мрамора, которые, оттого что они все время смотрят на волны
моря, словно обретают силу их укрощать.
- Вы говорите, что, войдя в будуар моей сестры и увидав там мой бюст,
он выплеснул свой кубок на бедное мраморное лицо? Вы говорите, что он
поджег пунш последним моим письмом?
Лелия задала эти вопросы совершенно спокойно; она хотела знать подробно
все эти вспышки гнева Стенио, свидетелем которых Вальмарина был несколько
дней тому назад.
- Я непременно хотел рассказать вам об этом, - отвечал он, - считая,
что мой рассказ только разожжет в вас гнев и вернет вам ту твердость,
которой вы лишились уже давно. Но слезы, которые вы только что проливали,
заставляют меня опасаться, что я поранил вас глубже, чем сам того хотел.
- Не бойтесь, - сказала она, - вот уже три дня, как я его не люблю.
Плакала я о нем, а не о себе. Не думайте, что его напрасная досада и его
нелепые оскорбления могут меня задеть. Не этим я оскорблена. Оскорбил он
меня четыре дня тому назад в павильоне Афродиты, тогда, когда принял руку
куртизанки за мою руку, ее губы за мои, ее грудь за мою, когда он
вскричал: "Что с тобою, моя любимая? Я никогда тебя не видел такой. Ты
опьяняешь меня счастьем, о котором я не имел понятия: твое дыхание сжигает
меня. Оставайся такой! Только с этой минуты я тебя люблю, до сих пор я
любил только тень!".
- А вы что же, хотели, чтобы он обладал волшебным даром распознать тот
жестокий обман, на который вы решились пойти?
- Решилась пойти? Я? О нет! Господь свидетель, что, следуя за ним в
глубину коридоров, куда его увлекала эта безумная женщина,яне
догадывалась, что все будет так. Я видела, как он противился, я была
уверена, что буду свидетельницей его победы. Неужели вы думаете, что я шла
туда, чтобы присутствовать при их любовных объятиях? Господь мне свидетель
и в этом! Увы, я любила его! Да, я его любила, любила это милое и нежное
дитя! И я не раз принимала решение победить все свои страхи и попытаться
сочетаться с ним браком, освященным старинным обычаем. Разве он мне не
брат, - спрашивала я себя, - разве он не мечтатель, не идеалист, не богом
вдохновенный поэт, который мог бы облагородить и обожествить мою жизнь?
Притом я хотела еще испытать его постоянство и силу чувств, подвергнув его
нескольким испытаниям - страхом меня потерять, разлукой; и я не была
настолько жестока, чтобы заставить его страдать ради собственной славы. Я
сама страдала больше, чем он, от его ожидания и от его испуга. Но я знала,
как кончается для меня любовь! Я вспоминала день, когда отвращение и стыд
смели у меня в памяти мою первую любовь, как ветер сметает пену волн. Я
думала, я была уверена, что действительно нашла в Стенио настоящее
чувство, что мое равнодушие может разбить ему жизнь, и я не хотела давать
ему даже слабой надежды, не уверившись сначала сама, что завтра этой
надежды его не лишу. До чего же пристально я его изучала! С какой любовью,
с какой материнской заботой наблюдала я за инстинктами и способностями
этого любимого ученика! В безумии своем я хотела научить его любви. Я
хотела передать ему все, что знала сама, все очарование, всю изощренность
мысли - в обмен на то, что я узнала бы от него: на жар его крови, на
исступление молодости... О, как я была права, что не стала спешить, что
так внимательно следила за этим драгоценным растением! Увы, сердцевину его
точил червь, и демону непотребства достаточно было только дохнуть на него,
чтобы он упал в грязь. Вот каковы эти хрупкие существа, эти свободные
художники наслаждения, эти жрецы любви! Они обвиняют нас в том, что мы
холодные статуи, а у самих у них есть только одно чувство, которое даже
нельзя назвать! Они говорят, что у нас ледяные руки, а у них самих на
руках такая толстая кожа, что они не могут отличить волосы своей
возлюбленной от волос первой встречной женщины! Они всем существом своим
готовы поддаться самому грубому обману. Тонкой вуали, легкого сумрака
летней ночи достаточно, чтобы глаза их и ум самым постыдным образом
ослепли; их слух легко попадает впросак; в звуках незнакомого голоса им
слышится голос любимой... Стоит какой-нибудь женщине поцеловать их в губы,
и глаза их уже затянуты пеленою, в ушах гудит, их охватывает божественная
тревога, смятение души кидает их в бездну разврата!
Ах, дайте мне вволю посмеяться над этими поэтами без музы и без бога,
над этими жалкими хвастунами, которые сравнивают свои чувства с тончайшим
благоуханием цветов, свои объятия с великолепными созвездиями! Лучше уж
откровенные распутники, которые говорят все самое отвратительное нам в
лицо!
- Ах, Лелия, - ответил Вальмарина, - все это негодование идет от
ревности, а ревность - это любовь.
- Только не для меня, - возразила она, переходя от жгучего гнева к
самому холодному презрению. - В гордой душе ревность сразу же убивает
любовь. Я не вступаю в борьбу с недостойными соперницами. Я действительно
страдала, я это признаю, я ужасно страдала в течение целого часа. Я была в
этом кабинете, я была почти что меж ними. Мы говорили попеременно с
сестрою, а он даже не замечал разницы наших голосов и наших слов. Иногда
он брал меня за руку и тут же выпускал ее, чтобы инстинктивно, не думая,
схватить замаранную грязью руку моей сестры, которая казалась ему моею.
Ах, я все это видела; почему же все-таки он не видел меня? Я видела, как
он прижимал Пульхерию к груди, и я едва успела убежать; его приглушенные
вздохи, возгласы торжествующей любви преследовали меня даже в саду. Это
была страшная мука, и когда я увидела проходившие мимо гондолы, я
бросилась в первую попавшуюся, чтобы покинуть этот отравленный клочок
земли, на котором только что умер Стенио.
- Вы были очень бледны, Лелия, когда вскочили ко мне в лодку, и я
боялся, что вы не переживете всех ваших мук. О, несчастная! Соразмерьте
ваши силы, прежде чем поддаваться гневу.
- Я в гневе только на вас, за то что вы так плохо меня понимаете.
Верно, матери было бы не так страшно потерять ребенка, которого она
выкормила своим молоком и целый год не отнимала от груди, как страшно было
мне это внезапное отчуждение между мною и Стенио. Однако начало уже
рассветать, когда я, умирающая, бросилась в гондолу, и там, едва только
солнечный диск выглянул весь из-за горизонта, встала и звучным голосом
запела эту бравурную арию, которой от меня хотели. Все находящиеся в
гондоле любители пения объявили, что голос мой никогда так изумительно не
звучал; а сила голоса, насколько я знаю, не только в легких: истоки ее,
должно быть, немного повыше.
- Ах, гордячка! Вы же разобьете голову о триумфальную арку, которую
сами себе воздвигли.
- Я сделаю эту арку такой стройной и такой просторной, что там хватит
места и самому сатане, если только он захочет пройти под ней. Неужели,
по-вашему, за все эти три дня я хоть раз высказала свою досаду Пульхерии
или Стенио? Разве я не пыталась утешить поэта в его позоре и сделать
куртизанку более благородной в его глазах? Разве я не предлагала этому
ребенку мою вечную дружбу, мою заботу и мою материнскую опеку?
- А почему же вы сейчас так волнуетесь? Не потому ли, что он настаивал
на вашей любви и, раздраженный вашим отказом, сейчас вот,ночью,
охваченный досадой и яростью среди всего отчаянного разгула, сделался по
собственной воле любовником Пульхерии?
- Нет, ошибается тот, кто будет думать, что он борется с Лелией. Нельзя
бороться с морскими ветрами и волнами океана, а моя гордость более
неуловима для человеческой воли, чем волны и буря. Оскорбительнее всего
для меня то, что вы еще предлагаете мне принять решение, как будто я могла
колебаться, как будто, увидав труп, я должна еще спрашивать себя, зарыть
его в землю или положить с собою в постель. Похороним сначала всех
мертвецов и потом уже будем жить.
- А что же это будет за жизнь?
- Сейчас это не очень важно. Дайте мне время вытереть слезы, укрыть
покойника саваном, и если только я смогу забыть его через час, вам больше
ни о чем не придется меня спрашивать. Взгляните, Вальмарина, на чудесные
Плеяды, что легкой дугою касаются горизонта. Сколько всего изменится в
этом измученном сердце, в этой дрогнувшей жизни, прежде чем последняя из
них исчезнет! Вы тревожитесь, видя меня на дурном пути, вы думали, что я
борюсь с дурными побуждениями. Вы ошиблись: я шла к цели. Разразилась
гроза, она разрушила все - и дорогу и цель. Дайте мне время подобрать те
немногие обломки, которые докатились до меня, и свернуть в сторону с этой
проклятой дороги.
- Это не единственная дорога, но цель у вас все та же, - сказал
Вальмарина. - Вы думаете, что одиночество может привести вас к ней; только
остерегайтесь брать себе в спутники гнев. Если когда-нибудь вас охватит
сожаление, то ведь, как бы вы ни были внешне спокойны, как бы ни
торжествовало ваше самолюбие, что станется с вашей гордостью, ставшей для
вас святыней, с гордостью, ради которой вы готовы жертвовать всем на свете
и которую я чту, ибо видел, что именно она побуждает вас на самые высокие
поступки? Будет ли эта гордость удовлетворена?
- Все это останется между богом и мной. Он один будет свидетелем моего
страдания. Предел моей гордости - это он...
- Бог! Да, разумеется, но вы верите в него, Лелия?
- Верю ли я? А разве вы не видите, что на земле я ничего не могу
полюбить? Вы, что же, объясняете это так, как, может быть, в эту минуту
объясняет целомудренный Стенио, рассуждая с Цинцолиной о том, почему я
холодна? Люди, не знающие иного божества, кроме собственного тела,
единственной причиной воздержания считают физическое бессилие. Что значит
требование изощренных способностей, что значит потребность в идеальной
красоте, что значит жажда высокой любви в глазах черни? Даже если случайно
восторги любви и озаряют ее мимолетным светом, то это всего лишь результат
отчаянного напряжения нервов, чисто механического воздействия чувств на
разум. Каждое существо, какой бы посредственностью оно ни было, может
внушить или само почувствовать это мгновенное безумие и принять его за
любовь. Умственное развитие и стремления большинства дальше этого не идут.
Человек, который хочет вкушать только благородные радости и наслаждения
чистые и святые, который стремится к неразрывному единству любви духовной
и любви физической, - это честолюбец, удел которого великое счастье или
великое страдание. Для тех, кто делает из любви божество, середины не
существует. Для того чтобы разыграть их божественные мистерии, им нужно
святилище другой любви, такой же безграничной, как их собственная; только
пусть они не надеются когда-либо вкусить наслаждение в публичном доме. А
ведь вся любовь мужчин, даже под кровлей супружества, сделалась самым
настоящим публичным домом. Большинство мужчин для женщины чистой - это то
же самое, что проститутка для целомудренного юноши. Только у юноши есть
право презирать проститутку, вырваться из ее объятий сразу же после того,
как она удовлетворит его потребность, при воспоминании о которой он
краснеет. Почему же получается, что чистым женщинам отказано в способности
испытывать отвращение и в праве высказывать его вслух нечистым мужчинам,
которые их обманывают? Разве они не в сто раз подлее, чем куртизанки? Те
обещают только одно наслаждение, а ведь погрязшие в разврате мужчины нам
обещают любовь. Но для женщины гордой не может быть наслаждения без любви:
вот почему в объятиях большинства мужчин она не найдет ни того, ни
другого. Что же касается самих мужчин, то им не так легко ответить на наши
высокие побуждения и удовлетворить наши благородные желания: им гораздо
легче обвинить нас в том, что мы холодны. Эти аскетические души, говорят
они, бывают всегда у женщин неполноценных. Последняя публичная девка для
них соблазнительнее, чем самая чистая из девственниц. Публичная девка -
вот настоящая жена, настоящая любовница мужчин нашего поколения; она им
как раз под стать. Жрица материи, она погасила все, что было в женщине
божественного, человеческого, чтобы развить звериные инстинкты. Она не
горда, не навязчива: она требует только то, что подобные люди могут дать,
- золото!
О, благодарю тебя, боже! Тебе было угодно, чтобы последняя завеса спала
с моих глаз, чтобы эти страшные истины, в которых я все еще сомневалась,
сделались для меня ясными, как свет твоего солнца, усилиями самого Стенио,
того, кого я называла уже моим любовником, кого считала чистейшим из сынов
человеческих. Ты допустил, чтобы глубокое уныние погрузило мою душу на
какое-то время во тьму и чтобы страдание помрачило мой разум до такой
степени, что я усомнилась в великой истине. Безумие, ложь, мудрость,
софизмы, божественная любовь, нечестивое отрицание, целомудрие, распутство
- все эти элементы истины и заблуждений, низости и величия смешались в
одно и метались, кружась в вихре воображения. В бездонных глубинах моей
мысли разражались страшные грозы и неотвратимые катастрофы. Явсе
подвергла сомнению, все перепробовала и в этом бессилии воли, в этой
отрешенности от разума нашла только страдание все болеежестокое,
одиночество все более явное. Тогда в тоске моей я простерла руки к тебе, и
ты показал мне развращенность человеческой натуры,причиныееи
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000