меня зуд ходьбы и ненасытную жажду ума. Альпы были для меня слишком низки,
а море чересчур узко. Непреложные гармонические законы вселенной утомили
мой взгляд, истощили мое терпение. Следя глазами за ползущей лавиной, я
думала каждый раз, что она должна бы на пут своем взрыхлить больше снега,
повалить больше сосен, сильнее оглушить своим грохотом испуганное эхо
окрестных ледников. Мне казалось, что гроза всегда медлит и всегда звучит
приглушенно. Мне хотелось запустить руку в темные тучи и с грохотом
разодрать их на части. Мне хотелось присутствовать при каком-нибудь новом
потопе, видеть, как падает звезда, как некая новая катаклизма потрясает
вселенную. Я бы закричала от радости, если бы вдруг низверглась в бездну
вместе с обломками мира, и тогда только я признала бы, чтобог
действительно такой сильный, каким я его себе представляла.
И вот, оттого что я вспоминаю эти неистовые дни и безумные желания, я
дрожу теперь при виде мест, сохранивших следы былых потрясений нашей
планеты. Любовь к порядку, пробудившаяся во мне с тех пор, как я покинула
свет, не дает мне испытать прежней радости, когда я слышу глухой рокот
вулкана или вижу, как катится с гор лавина. Когда страдание делало меня
слабой, мне нужен был бог и сильный и гневный. Сейчас, когда боль
улеглась, я понимаю, что сила - в спокойствии и кротости. О несотворенная
доброта! Как ты открылась мне вдруг! Как я благословляю тебя на самой
узенькой зеленой бороздке, которую твой взор делает плодородной! Как
сливаюсь воедино с этой щедрой землей, где прорастает твое зерно! Как я
хорошо понимаю твою неистощимую мягкость! О земля, дочь неба! Какому
великому милосердию научил тебя отец твой - ты, не сохнущая под ногой
нечестивца, ты, позволяющая богатым владеть тобой, но с уверенностью
ожидающая дня, который отдаст тебя всем твоим детям! Тогда ты, разумеется,
предстанешь нам преображенной и похорошевшей: ты станешь веселее и
плодороднее, ты, может быть, осуществишь те чудесные поэтические мечты,
которые сейчас провозглашают новые секты и которые, подобно таинственным
ароматам, возносятся над этим веком сомнений, странной смеси высокомерных
отрицаний и сладостных надежд.
Упоенная созерцанием этой дивной ночи, я отдалась течению времени. В
полночь луна зашла. Вернуться уже не было возможности; теперь, когда она
перестала светить, я все равно не могла бы найти дорогу в лабиринте этих
нагроможденных обломков - хоть на небе и сверкали звезды, глубины кратера
были погружены во мрак. Я подождала, пока первый луч солнца не забелеет на
горизонте. Но едва только светлая полоска появилась на небе, земля так
похорошела, что я не могла оторваться от картины, которая все время
менялась и на глазах у меня становилась все красивее.
Бледные звезды Скорпиона, справа от меня, по одной погружались в море.
Прелестные нимфы, неразлучные сестры, они, казалось,сплеталисьв
объятиях, увлекая друг друга на купанье, сулившее им великую и чистую
радость. Бесчисленные светила, которыми было усеяно небо, сделались более
редкими и сияли ярче; день еще не занялся, а меж тем небо уже посветлело,
будто серебряная пелена украсила его лазурное лоно. В воздухе посвежело, и
казалось, что звезды разгорались от этого свежего дуновения, как пламя,
которое ветер раздувает, прежде чем погасить. Капелла взошла слева от
меня, сверкая ярким красным светом, над огромными лесами, а Млечный Путь
растаял над моей головой, как тает, поднимаясь к небу, туман.
Тогда небо сделалось похожим на купол, который вдруг откинулся в
сторону, и заря занялась, разгоняя на своем пути заленившиеся звезды.
Ветер задувал их одну за другой взмахом своих крыльев, но те, что упорно
не хотели уйти, сверкали теперь еще ярче, еще красивее. Геспер все светлел
и надвигался так величественно, что казалось невозможным низвергнуть его с
трона. Большая Медведица пригибала свою огромную спину, пробираясь на
север. Земля представлялась сплошной черной массой, и только кое-где
вершины гор перебивали ровную линию горизонта. Мало-помалу прояснялись
озера и речки - маленькие пятнышки, извилистые ниточки бледного серебра на
темном покрове. По мере того как рассвет сменялся сиянием дня, все эти
воды расцвечивались переменчивыми отблесками перламутра. И долго еще
лазурь, с целой гаммой бесчисленных оттенков, переливающихся от белого к
черному, была единственной краской, разлитой по земле и небу. Восток
заалел гораздо раньше, чем в окружающем пейзаже пробудились цвета и формы.
И вот наконец первые контуры возникли из хаоса. Прежде всего определились
очертания переднего плато, за ним последовали другие, вплоть до самых
дальних; и когда весь рисунок стал отчетливо виден, вспыхнула зелень
листвы, и растительность начала постепенно, оттенок за оттенком, менять
окраску: из темно-синей она становилась ярко-зеленой.
Самыми упоительными были минуты перед тем, как солнечный диск взошел на
небо. Очертания предметов определились четко и стройно. Было какое-то
неизъяснимое очарование в озарившем все вокруг рассеянном бледном свете.
Лучи поднимались, как пламя, за огромной завесою тополей, которые все еще
оставались неосвещенными и черными силуэтами вырисовывались на фоне
раскаленного пекла. Однаконаюго-востокесветовыефантасмагории
становились все ярче. Косые лучи проскальзывали всюду в промежутках между
холмами, рощами и садами. Освещенные по краям леса высились, легкие и
прозрачные, меж тем как глубь их оставалась непроницаемой. До чего же
хороши были при этом свете деревья! Сколько изящества было в стройных
тополях, сколько приятной округлости в рожковых деревьях, сколько мягкости
в миртах и ракитнике! Зелень была вся одного тона, но прозрачность ее
возмещала богатство оттенков; каждое мгновение становящиеся более яркими,
лучи проникали во все извилины, во все глубины. За каждой стеной листвы
как бы спадала какая-то пелена, и, словно по мановению волшебного жезла,
возникали новые перспективы, исполненные все большей прелести и свежести.
Прояснялись отдаленные уголки лугов, кустарника, рощ, опушек, поросших
мохом и камышами. И вместе с тем в далеких глубинах, и там, где стволы
сплетались в одно, укрывались еще какие-то сладостные тайны утра, не столь
непроницаемые, как тайны ночи, но зато более чистые, чем то, что с собою
приносил день. За белеющими стволами старых смоковниц уже не было
спрятанных в лесной чаще пещер, где скрывались коварные фавны; там, в
убежищах своих, притаились стыдливые и тихие гамадриады. Едва только
пробудившиеся птицы пели еще мало, и в голосах их слышалась робость. Ветер
умолк, даже на самой высокой из осин не шелохнулся ни один листик.
Напоенные росою цветы еще не начали пахнуть. Всю жизнь я больше всего
любила эти минуты: они возвращают нас к извечной юности человека. Сколько
в них чистоты, умеренности и неги... О Стенио! Это минуты, когда твоя
бледная красота и твои прозрачные глаза светят мне так же, как светили
когда-то!
Но внезапно листва вся затрепетала - пролетела огромная стая птиц. Все
словно задрожало от радости; ветер дул с запада, с верхушки деревьев,
казалось, склонились перед богом.
Подобно тому как король, впереди которого едет блестящий кортеж,
явившись сам, очень скоро затмевает весь блеск своей пышной свиты, так и
солнце, поднявшись на горизонте, затмило рассыпанный на его дороге пурпур.
Оно пустилось в путь с быстротой, которая не может не поражать, ибо это
единственный миг, когда наш глаз ясно различает движение, и это движение
увлекает нас и словно кидает под пылающие колеса небесной колесницы.
Окунувшись на мгновение в огненные испарения атмосферы, все какое-то
расползшееся, оно всплыло и вспрыгнуло неловким и не очень решительным
прыжком, подобно причудливому огненному призраку, готовому растаять и
кануть в ночь. Но сомнения его быстро рассеялись: оно округлилось и словно
раскололось, бросая вдаль сиянье своих лучей. Так еще древним Гелиосом
оно, выходя из моря, встряхивало свои горящие волосы на берегу и огненным
дождем вливалось в реки; так, став высоким творением единого бога, оно
несет жизнь простершимся перед ним мирам.
Вместе с солнцем краски, до этого неясные и смутные, обрели вдруг
полную силу. Серебряные края лесных массивов окрасились темною зеленью с
одной стороны и изумрудной - с другой. Та часть пейзажа, в которую я
больше всего вглядывалась, изменила вид, и каждый предмет предстал как бы
в двух ликах: одном - темном, другом - сверкающем; каждый листик сделался
каплей золотого дождя; потом отсветы пурпура обозначили переход света в
зной. Белый песок на дорожках пожелтел, и на серых глыбах скал живописными
сочетаниями заиграли коричневые, желтые, бурые и красные пятна. Луга
впитали в себя росу, от которой они казались светлее и сделались такими
свежими, такими зелеными, что вся другая зелень вдруг потускнела. На месте
красок всюду появились оттенки; на всех зеленыхпокровахсеребро
превратилось в золото, изумруды - в рубины, жемчуга - в бриллианты. Лес
понемногу потерял всю свою таинственность; бог-победитель проник в самые
укромные убежища, в самые тенистые уголки. Я увидела, как цветы вокруг
меня раскрываются, почувствовала, как они отдают ему весь свой аромат...
Я ушла - все это не так подходило к моему настроению и к моей странной
судьбе. Это было скорее воплощение пылкого периода юности, а никак не
последовавших за ним умиротворяющих лет; это был бурный призыв к жизни,
которой я не жила и не должна жить. Я приветствовала творение и отвратила
от него взор без неблагодарности и без горечи.
Я провела там несколько упоительных часов; разве не должна я была
возблагодарить за них бога, сделавшего красоту земли бесконечной, дабы
каждое живое существо могло черпать из нее потребное ему счастье. Иные
создания живут всего несколько часов; другие пробуждаются, когда засыпает
все остальное; третьи существуют только несколько месяцев в году. И что
же! Неужели человеческое существо, обреченное на одиночество, не сумеет
без гнева отказаться от нескольких минут всеобщего опьянения, если ему
дано вкушать все радости, которые дарует покой! Нет, я ни на что не
жаловалась, и я сошла с горы, время от времени останавливаясь, чтобы
взглянуть на знойное небо и удивиться, что прошло так мало времени с тех
пор, как над всем царила томная бледность луны.
Ни на одном человеческом языке нельзя рассказать о тех волшебных
переменах, которые несет во вселенную бог времени. Человек не может ни
определить, ни описать движение. Различные фазы этого движения, которое
именуют -временем-, носят одинаковые названия на всех языках, а для каждой
минуты следовало бы придумать особое, ибо ни одна из них не похожа на
предыдущую. Каждое из этих мгновений, которое мы пытаемся выразить
числами, преображает творение и производит в бесчисленных мирах столь же
бесчисленные перевороты. Точно так же, как ни один день не похож на
другой, ни одна ночь - на другую ночь, ни одно мгновение дня или ночи не
похоже на то, которое ему предшествует, и на то, которое за ним следует.
Элементам великого целого свойствен определенный порядок как неизменное
условие существования, и вместестемнеистощимоеразнообразие,
свидетельство безграничной силы и неутомимой энергии, управляет жизнью во
всех ее проявлениях, начиная с облика созвездий и кончаячертами
человеческого лица, начиная от морских волн и кончая былинками на лугу,
начиная от всемирного пожара незапамятных времен, уничтожившего светила, и
кончая неописуемыми изменениями атмосферы, окружающей миры, - нет вещи, у
которой не было бы своего собственного существования и которая бы в каждый
период своей жизни не претерпела бы более или менее заметных для человека
изменений.
Видел ли кто-нибудь два одинаковых восхода солнца? Разве человеку,
который растрачивает силы на такое количество ничтожных дел и находит
удовольствие в стольких зрелищах, его недостойных, не следовало бы искать
подлинное наслаждение в созерцании великого и вечного? Среди нас нет
никого, кто бы не сохранил в памяти подробности какого-нибудь самого
простого происшествия, но ни один из нас, перебирая свои самые радостные
воспоминания, не отыщет среди них минут, когда природа полюбилась ему ради
нее самой, когда лучи солнца вывели его из замкнутого круга эгоизма и
растворили в этом потоке любви и счастья, который опьяняет все наше
существо, когда всходит солнце. Мы помимо воли вкушаем эти несказанные
блага, которые нам расточает господь; мы видим, как они проходят мимо, и
привыкли встречать их каждый раз самыми избитыми словами. Мы не вникаем в
их характер; своей равнодушно-невнятной оценкой мы сводим к одному все
многообразие наших сияющих дней. Мы не отмечаем как счастливое событие
нашей жизни ночи, проведенной в созерцании звезд, великолепия утреннего
неба без единого облачка. У каждого человека был в жизни день, когда
солнце сияло прекраснее, чем в любой другой день его жизни. Он едва
обратил на него внимание и больше не вспоминает о нем. О Движение! Старик
Сатурн, отец всех сил! Это тебя должны были бы чтить люди в образе колеса;
но они отдали твои атрибуты Фортуне, ибо она одна приводит в движение их
минуты, она одна переворачивает песочные часы жизни. Вовсе не бег светил
регулирует их потребности и мысли; вовсе не восхитительная гармония
вселенной заставляет колена их склоняться, а сердца биться; детские
игрушки наполняют твой рог изобилия. Ты высыпаешь его на дороге, и они
нагибаются, чтобы искать их в грязи, а в это время неистощимый источник
счастья и покоя, чистый и щедрый, просачивается всюду вокруг, сквозь все
поры творения".
59
"Лелия, я с жадностью прочел рассказ о благородных и трогательных
чувствах, которые наполнили вашу душу за годы, прошедшие после нашего
расставанья. Слава богу, вы спокойны! Я тоже спокоен, но печален, ибо
давно уже ни на что не нужен. Я скрыл это от вас, чтобы не нарушать ваше
просветленное спокойствие; но теперь я могу вам это сказать. Все это время
я провел, закованный в кандалы; и притом на земле, чуждой политическим
распрям, за которые меня изгнали из страны, где живете вы, на земле,
призванной давать убежище изгнанникам и кичащейся своей свободой. Меня
сочли подозрительным: достаточно было одного-единственного подозрения,
чтобы гостеприимство превратилось для меня в тиранию. Но вот наконец я
освободился из тюрьмы и возвращаюсь к своему делу Здесь, как, впрочем, и
всюду, я встречу сочувствие, ибо здесь больше, может быть, чем где бы то
нибыло,великихстраданий,великихпотребностей и великих
несправедливостей.
Ваши рассказы и ваши описания монастырской жизниукрасилимое
безотрадное существование восхитительными часами и погружали меня в
поэтические мечты. Лелия, я ведь тоже изведал в тюрьме счастливые дни,
назло и судьбе и людям.
Было время, когда я часто стремился к одиночеству. В часы тоски и
бесплодных угрызений совести я пробовал бежать от людей; однако напрасно
искочевал я полсвета: одиночество убегало от меня; сам человек, или
влияние его, которого нельзя было избежать, или его деспотическая власть,
простирающаяся на все живое, преследовали меня даже в самой глухой
пустыне. В тюрьме я обрел это одиночество, такое спасительное, то, чего я
всюду искал и не находил. В этой тишине мое сердце открылось и постигло
всю красоту природы. Когда-то я был до того пресыщен, что меня не радовали
самые красивые страны, где светит солнце, теперь какой-нибудь бледный луч,
мелькнувший на затянутом небе, жалостное завывание ветра на морском
берегу, шум волн, грустные крики чаек, далекая песня девушки, аромат
цветка, пробившегося с великим трудом сквозь щель в стене, - для меня это
все живые радости, сокровища, цену которым я знаю. Сколько раз я
восхищенно взирал сквозь темную решетку тюремного окна на грандиозную
картину морского прибоя, на эти судороги волн, на лохматые хлопья пены,
которые с быстротою молнии проносятся от края до края! Сколько красоты
было тогда в этом море, обрамленном железным прутом! С какой жадностью
взор мой, прикованный к этой открытой щели, охватывал расстилающуюся
передо мной безграничную ширь! Ах, разве оно не принадлежало мне тогда все
целиком, это огромное море, которое я мог обнять взглядом, где моя
свободная мысль могла блуждать без конца и была более быстрой, более
гибкой, более прихотливой в своем полете по небу, чем ласточки с большими
черными крыльями, которые взрывали пену и, задремав, качались потом на
ветру. Что значили для меня тогда и тюрьма и цепи? Воображение мое неслось
вместе с бурей, как тени, вызванные арфою Оссиана. Потом я на легком
суденышке переплыл это море, где душа моя блуждала так много раз. И что
же? Поверьте, оно показалось мне уже не таким прекрасным. Ветер был
тяжелым и медленным, отсветы на воде сверкали не так ярко, волны
колыхались не так плавно. Восходы солнца не были такими чистыми, закаты -
такими роскошными. Море, которое меня уносило, уже не было прежним морем,
тем, которое баюкало мои мечты, которое принадлежало мне одному и которым
я наслаждался один среди закованных в цепи рабов.
Теперь я живу все будто в полусне, не делая никаких усилий, как
выздоравливающий после тяжелой болезни. Довелось ли вам испытать это
сладостное оцепенение души и тела после дней горячки и кошмаров, дней
одновременно тягучих и скоротечных, когда, истерзанный бредом, устав от
видений неожиданных и бессвязных, не замечаешь движения времении
чередований дня и ночи? Послушайте, если вы пережили фантастические ужасы,
в которые ввергает вас лихорадка, и возвращаясь к спокойному и ленивому
течению жизни, к ее идиллиям, к ее тихим прогулкам под ласковым солнцем,
среди растений, которые тогда были только еще посажены в землю, а теперь
уже расцвели, если вы, совсем еще слабый, бродили вдольручейка,
беззаботного и кроткого, как вы сами, если вы прислушивались к этим
смутным шорохам природы, давно уже переставшим для вас существовать и
почти забытым среди страданий; если вы, наконец, возвращаетесь к жизни
постепенно, впитывая ее всеми порами своего существа, переходя от ощущения
к ощущению, - тогда вы способны понять, что значит отдых после жизненных
бурь.
Но мы не вправе останавливаться по дороге больше чем на день. Небо
побуждает нас к труду. Больше чем кому-либо другому, мне надлежит
проделать тяжелый путь. Отдых таит в себе безграничные радости; но нам
нельзя убаюкивать себя этими наслаждениями - они нас погубят. Они посланы
нам мимоходом, как оазисы в пустыне, как предчувствие неба; но наша земная
отчизна - это невозделанная земля, которую нам надлежитпобедить,
цивилизовать и освободить от рабства. Я не забываю этого, Лелия, и вот я
уже снова пускаюсь в путь, а вам желаю мира душевного!"
60. ПЕСНЬ ПУЛЬХЕРИИ
"Когда я покидаю ложе наслаждений, чтобы взглянутьназвезды,
светлеющие на небесной лазури, колени мои дрожат от холода этого зимнего
утра. Страшные свинцовые тучи нависли над горизонтом, и заря напрасно
старается вырваться из их мертвенного, бледного лона. Звезда Волопаса
бросает последний красноватый луч к ногам Большой Медведицы, все семь
светильников которой бледнеют и гаснут от сияния денницы. Луна продолжает
свой путь и медленно спускается, холодная и зловещая, со своих высот,
надвигаясь на зубцы мрачных зданий. Начинают проглядыватьузенькие
ложбины, проложенные дождем, отсвечивающие тусклым, оловянным блеском.
Громко распевают петухи, и кажется, что звуки молитвы, встречающие эту
ледяную зарю, возвещают пробуждение мертвецов в могилах, а не живых в их
домах.
Зачем тебе вылезать из своей постели, едва согревшейся от недолгого
сна, о землепашец, ты, который бледнее, чем зимняя заря, печальнее, чем
залитая водою земля, суше, чем дерево, у которого осыпались листья? В силу
какой жалкой привычки осеняешь ты крестным знамением свой узкий лоб,
раньше времени изборожденный морщинами, едва только зазвучит католический
колокол? По какой нелепой слабости почитаешь ты единственною своей
надеждой, единственным утешением обряды религии, которая освящает всю
нищету и продлевает твое рабство до скончания века? Ты остаешься глух к
голосу сердца, которое кричит тебе: "Храбрость и месть!", и ты склоняешь
голову, как только воздух задрожит от унылого звука, возвещающего миру
удел, на который ты осужден навеки: малодушие, унижение, страх!
Тварь, не достойная жизни! Взгляни, с каким сожалением солнце изливает
на тебя свет, как скупа и неблагодарна природа, как неохотно покидает ночь
пределы твоего унылого края! Твой никогда не утолимый голод - единственная
сила, еще имеющая над тобой власть. Это она побуждает тебя в бессилии и
слепоте твоей искать жалкого пастбища на земле, истощенной трудом твоих
неумелых и грубых рук, которые одна лишь нужда приводит в движение,
подобно рычагам механизма. Ступай и дроби булыжники на дороге, они ведь не
так тверды, как твой мозг, чтобы, когда мои чистокровные кони гордо по ним
побегут, они не повредили себе копыт! Засей илистые берега, чтобы псы мои
кормились отборным зерном и чтобы потом твои голодные детижадно
выпрашивали объедки! Ступай, захиревшее отродье, ублажай сосущую твою
кровь нечисть! Прозябай, как зловонная трава на болотах! Ползи, как червяк
по грязи! А ты, солнце, не показывай своего лика этим пресмыкающимся,
недостойным тебя созерцать. Кровавые тучи, разверзающиесяприего
приближении, закройте собою, как саваном, его сияющее лицо и заволоките
всю египетскую землю, доколе этот жалкий народ не принесет покаяния и не
смоет с себя клеймо постыдного рабства.
Юный влюбленный мой, ты не отвечаешь мне, ты меня не слышишь? Голова
твоя покоится на мягкой подушке. Неужели ты боишься, как бы я не увидела
твоих чистых слез? Неужели ты оплакиваешь отвратительный день, который
лишь занимается над этой презренной породой людей, пробуждающейся ото сна?
Неужели ты мечтаешь о кровопролитии и о свободе? Неужели ты стонешь от
страдания и от гнева? Ты спишь? Волосы твои покрылись испариной, плечи
потеряли силу в любовных утехах. Тело твое и мысли тяжелеют от невыразимой
истомы... Неужели и сил и жара сердца тебе хватает только на одни
наслаждения? Как! Ты спишь? Значит,молодостьтвоябезостатка
удовлетворяется сладострастием, и у тебя нет никакого другого влечения,
кроме страсти к женщине? Странная молодость! Она даже не знает, ни в какой
мир, ни в какой век забросила ее судьба! Все твое прошлое - в тщеславии,
все настоящее - в наслаждении жизнью, все будущее - в безответственности.
Ну что же, раз у тебя столько безразличия и презрения к несчастью другого,
удели мне немного твоей холодной подлости. Пусть же вся сила наших душ,
пусть весь пыл нашей крови сольются воедино, чтобы сообщить особую
пряность нашим исступленным ласкам. Ну что ж! Раскроем объятия и закроем
сердца! Опустим занавес, скрывающий от дневного света наши постыдные
радости! Помечтаем, разогретые жаром похоти, о мягком климате Греции, об
античных наслаждениях и о языческом разврате! И пусть слабый, бедный,
угнетенный, простодушный трудятся в поте лица и страдают, оттого что им
приходится есть черный хлеб, орошенный слезами; мы будем жить среди оргий,
и наши шумные наслаждения заглушат их стоны! И пусть святые кричат в
пустыне, пусть пророки вернутся и их еще раз побьют каменьями, пусть евреи
еще раз распнут Христа! Будем жить!
Или, хочешь, умрем? Задохнемся от любви! Покинем жизнь, сломленные
усталостью, как иные влюбленные покидали ее, охваченные фанатизмом любви.
Надо, чтобы наша душа погибла под тяжестью материи, или чтобы наше тело,
поглощенное духом, избавилось от всего ужаса человеческой доли.
Он все спит! А мне не найти ни минуты покоя, я сопоставляю нищету
других с моим проклятым богатством, и в сердце мое вторгаются угрызения! О
небо! До чего же груб этот юноша, который вчера еще казался мне таким
красивым! Взгляните же на него, мерцающие звезды,устремленныев
беспредельность, и скройтесь от него навсегда! Солнце, не заглядывай к
нему в комнату, не озаряй его лица, истомленного развратом; на нем ни разу
не было ни тени упрека, ни проклятия провидению, которое о нем позабыло!
А ты, вассал, жертва, оборванец, посмотри на него... Ты раб, ты
труженик, посмотри на меня, бледную, растрепанную, безутешную, у этого
окна... Посмотри хорошенько на нас обоих. Юноша, богатый и красивый,
который платит деньги за любовь женщины, и погибшая женщина, презирающая
этого юношу и его деньги! Вот те, кому ты служишь, кого боишься, кого
чтишь... Подыми же свою кирку и молот, орудия твоего проклятого навеки
труда, и ударь! Разрази этих трутней, которые едят твой хлеб и крадут у
тебя все, даже твое место под солнцем! Убей этого мужчину, который спит,
убаюканный своим эгоизмом, и эту женщину, которая проливает слезы,
бессильная порвать со своим пороком!"
61
Однажды вечером отшельник увидел, как в келью к нему входит какой-то
молодой человек, которого он с трудом мог узнать, ибо одежда его, манеры,
походка, голос и даже черты лица - все изменилось, все, если можно так
выразиться, потеряло свой национальный облик, на всем был след иноземной
цивилизации.
Когда Стенио разделил с Магнусом его скудный ужин, тот взял его за руку
и спустился с ним к берегу озера. Он любил приходить в эти дикие места
глядеть на склонившиеся над пропастью огромные кедры, на посеребренный
луною песок и на эту неподвижную воду, в которой отражались звезды, такие
спокойные, как будто они мерцали где-то в другом мире. Ему нравились и
стрекотание цикад, и жужжанье жуков в прибрежных камышах, и тихий полет
летучих мышей, описывавших над его головою таинственные круги. В келье
отшельника, на краю обрыва, в глубине этого безбрежного озера душа его
искала мысль, надежду, улыбку судьбы.
Видя, что лицо его спокойно и он так долго молчит, Магнус решил, что
господь сжалился над ним и открыл наконец этому страждущему сердцу
сокровища божественной надежды. Но неожиданно Стенио, остановив его в
светлом и чистом сиянии луны, сказал, пронизывая его своим циничным
взглядом:
- Расскажи мне, монах, про твою любовь к Лелии, о том, как она сделала
из тебя безбожника и ренегата, а потом свела с ума.
- Господи, - вскричал отшельник, растерянный и бледный, - да минует
меня чаша сия!
Стенио разразился горьким смехом,снялшляпуиснарочитой
торжественностью сказал:
- Приветствую вас, любезный отшельник. Насколько я вижу, вожделение
сопутствует вам всюду; вам нельзя задать даже самого пустячного вопроса:
тысячи кинжалов вонзаются вам в сердце. Так не будем больше об этом
говорить. А я-то думал, что достойная настоятельница монастыря камальдулов
сделалась настолько важной персоной, что больше уже не тревожит ваше
воображение. Скажите мне, Магнус, вы видели ее, с тех пор как она там?
И он показал рукой на монастырь, купола которого, посеребренные луной,
возвышались над кипарисами кладбища.
Магнус покачал головой.
- А что это вы делаете тут, так близко от вражеского лагеря? - спросил
Стенио. - Почему это вы раскинули палатку под его батареями?
- Я уже целый год был здесь, когда узнал, что она приняла постриг, -
ответил Магнус.
- И с тех пор вы боретесь с желанием перебраться через овраг и
посмотреть сквозь какую-нибудь замочную скважину, хороша ли еще собой
аббатиса? Я восхищаюсь вами и вас одобряю. Храните свою иллюзию и свою
любовь, отец мой. Может быть, для того, чтобы выздороветь, вам достаточно
взглянуть на ту, которую вы так любили. Но в чем бы тогда состояли ваши
заслуги, если бы вы вдруг выздоровели? Ладно уж, попадайте на небо, оно
ведь создано для дураков. Что до меня, - добавил он голосом, который сразу
сделался мрачным и страшным, - то я знаю, что в снах людских нет и доли
правды и что как только истина открылась, человеку остается либо терпеливо
скучать, либо в отчаянии на что-то решиться. И когда я как-то говорил, что
он может найти силу в себе самом, я лгал и другим и себе, ибо тот, кто
достиг обладания бесполезною силой, кто упражняет свои способности, сами
по себе ничего не стоящие и не ведущие ни к какой цели, - сумасшедший,
которого надо остерегаться.
В моих юношеских мечтах, в экстазах моей самой чистойпоэзии,
беспрестанно витал призрак любви и открывал мне небо. Лелия, моя мечта,
моя поэзия, мой Элизиум, мой идеал, что стало с тобой? Куда скрылся твой
легкий дух? В каком неуловимом эфире исчезла твоя нематериальная сущность?
Дело в том, что глаза мои открылись, и когда я узнал, что ты для меня
недостижима, жизнь предстала мне во всей своей наготе, во всем цинизме,
иногда прекрасная, чаще отвратительная, но всегда похожая на самое себя в
красоте своей и в ужасе: всегда ограниченная,всегдаподчиненная
незыблемым законам, которые человеческая фантазия бессильна преодолеть! И
по мере того как фантазия истощалась и теряла свое обаяние (фантазия,
умеющая представить себе неосуществимое и этим внести поэзию в жизнь
человека и на несколько лет привязать его к легкомысленным наслаждениям),
по мере того как душа моя уставала искать в объятиях распутных женщин тот
экстатический поцелуй, подарить который могла только Лелия, в вине -
поэзию и лесть, опьянение, для которого достаточно было одного слова
любви, произнесенного Лелией, и только ею одной, я прозрел и узнал, что...
Послушайте меня, Магнус, и пусть слова мои пойдут вам на пользу. Я
просветился настолько, что узнал, что Лелия такая же женщина, как и всякая
другая, что поцелуи ее губ нисколько не слаще поцелуев других губ, что в
словах ее не больше веса, чем в словах, других женщин. Теперь я знаю Лелию
всю до конца, как будто владел ею, знаю, отчего она была такой красивой,
такой чистой, такой божественной; причиной этому был я сам, моя молодость.
Но по мере того как увядала моя душа, увядала и Лелия. Теперь я вижу ее
такой, какая она есть. Она бледна; губы ее поблекли;вволосах
проглядывают те первые ниточки серебра, которые потом заполняют голову
сплошь, как разросшаяся на могиле трава; лоб перерезан неизгладимой
чертой, которую проводит старость, сначала легкой и снисходительной рукой,
потом ногтем жестоким и резким. Бедная Лелия, до чего же вы изменились!
Когда вы являетесь мне во сне в ваших прежних бриллиантах, в драгоценных
уборах, которые вы когда-то носили, я не могу удержаться от горького смеха
и от слов: "Ваше счастье, что вы аббатиса, Лелия, и что вы очень
добродетельны; ибо, честное слово, вы уже потеряли свою красоту, и если бы
вы меня пригласили сегодня на небесное празднество в честь вашей любви, я
бы предпочел вам юную танцовщицу Торквату или куртизанку Эльвиру".
Но в конце-то концов Торквата, Эльвира, Пульхерия, Лелия, кто вы все,
чтобы опьянить меня, чтоб привязывать меня к железному ярму, от которого у
меня на лбу кровь, чтобы вздевать на виселицу, переломав руки и ноги?
Толпа женщин, белокурых, черноволосых, с ногами цвета слоновой кости, со
смуглыми плечами, стыдливые скромницы, смешливые потаскухи, вздыхающие
девственницы, меднолобые Мессалины, все вы, которые были моими и о которых
я только мечтал, чего ради вам приходить сейчас в мою жизнь? Какую тайну
можете вы открыть мне? Дадите вы мне крылья ночи, чтобы я мог облететь
вселенную? Расскажете тайны вечности? Заставите все звезды сойти с неба,
чтобы меня увенчать? Заставите распуститься для меня хотя бы один цветок
нежнее и прекраснее тех, которыми усеяна земля, где живут люди? Бесстыдные
обманщицы! Что же особенного в ваших ласках, чтобы ценить их так высоко?
Тайны каких небесных радостей в ваших руках, чтобы желания наши так могли
вас украсить? Иллюзия и мечта, так это вы истинные царицы мира! Когда
светильник ваш гаснет, мир необитаем.
Бедный Магнус! Перестань грызть себя, перестань бить себя в грудь,
чтобы загнать внутрь нескромные порывы твоих желаний! Перестань заглушать
твои вздохи и кусать одеяло, когда Лелия является в твоих снах! Полно,
ведь это ты сам, бедняга, делаешьеетакойкрасивойитакой
обольстительной; священное пламя озарило недостойный алтарь - женщина эта
смеется в душе над твоими страданиями. Ибо она отлично знает, что ей нечем
ответить на такую любовь. Она ловчее других, она окутывает себя туманом.
Она не дается тебе в руки, хочет стать для тебя божеством. Но разве она
стала бы кутаться так, если бы тело ее было красивее, чем тело продажных
женщин? Неужели душа ее стала бы прятаться от излияний любви, если бы она
была действительно более нежной и величественной, чем наша!
О женщина! Ты только ложь! Мужчина, ты только тщеславие! Философия, ты
не более чем софизм; благочестие, ты всего-навсего трусость!
62. ДОН ЖУАН
В эти годы, развеявшие, подобно осенним листьям, людей, когда-то
близких друг другу, Стенио покинул благодатные, солнечные берега - то ли
потому, что ему просто наскучила его прежняя жизнь, то ли потому, что его
подозревали в участии в заговоре и ему приходилось скрываться. Он
отправился в наши холодные страны, чтобы познакомиться с чудесными
открытиями, сделанными там, с изощренными наслаждениями и, может быть,
также с гордыми софизмами наших философов. Стенио был богат. Роскошь,
веселье, развлечения, игра, разврат - все средства прожигания жизни были
ему доступны. Но больше всего его пленяло то, что он нашел уже сложившиеся
устои жизни под стать своему эгоизму и людей, в силу самих привычек своих
и вкусов ставших такими, каким его сделали слабость и отчаяние. Его
восхитило возведение в принцип и систематическое разумное применение на
практике того, что до сих пор ему приходилось делать с вызовом и
ожесточением. Он услышал, как профессора с позиций своей философии
оправдывают все капризы, все дурные желания, все злые причуды тем, что
человек в поступках своих руководствуется одним только разумом, а разум
есть не что иное, как инстинкт. Он узнал у нас все чудеса психологии, все
тонкости эклектизма, всю науку и всю мораль века, узнал, что мы должны
внимательно изучить самих себя, не заботясь друг о друге, и что каждый
должен делать только то, что ему нравится, при условии, что будет это
делать очень умно. Итак, Стенио уже оставил свои безрассудства: он
сделался остроумным, элегантным и равнодушным. Он стал посещать салоны и
таверны, неся в таверны изысканные манеры именитого дворянина, а в салоны
- наглость распутника. Публичные девки находили его очень милым, светские
дамы считали оригиналом. Стенио фанатически следовал моде: он испещрял
стихами альбомы и каждый вечер вдохновенно пел перед тремястами зрителей,
после чего вел споры о страсти и о гениальности, о науке, о религии, о
политике, об искусстве, о магнетизме. А в полночь он шел ужинать с
проститутками.
Разорившись, он опять заболел: это был сплин; от его блестящего ума не
осталось и следа, и он стал поговаривать, что надо пустить себе пулю в
лоб. Один известный в стране государственный деятель вообразил, что
разгадал причину его хандры, и предложил ему денег за стихи. Обида эта
вернула Стенио присутствие духа. Он уехал, глубоко оскорбленный, и
вернулся к себе на родину, снедаемый печалью и привезя с собой, в качестве
итога своих путешествий, великую истину, что люди богатые презирают того,
у кого нет денег, и что человек должен скрывать свою бедность как позор,
если не хочет выходить из нее низкими путями. Он нашел, что в его
провинции за это время произошли немалые перемены. Кардинал Аннибал и
аббатиса камальдулов произвели целую революцию в нравах и привычках людей.
Прелат привлекал своими проповедями толпу, но избранномуобществу,
состоявшему из представителей высших классов, больше всего нравилось
слушать его в монастыре камальдулов. В этой привилегированной обители и
среди избранной публики его красноречие, казалось, превзошло самое себя.
То ли присутствие аббатисы за занавесью на хорах, то ли особое доверие,
которое ему внушала аудитория, более привлекательная и менее многолюдная,
чем в базиликах, но кардинал чувствовал, что на него снисходит настоящее
вдохновение, и умел с большой изобретательностью облечь в мистические
формы едкий и проникновенный смысл своего просвещенного либерализма. Со
своей стороны, аббатиса завела в стенах обители теологические чтения, куда
допускались родственницы и подруги юных воспитанниц монастыря. Эти чтения
посещались очень охотно и имели не меньше влияния, чемпроповеди
кардинала. Лелия была первой женщиной, в ясных и изящных выражениях
заговорившей о вещах отвлеченных, и перед ее слушательницами открылся
совершенно новый для них мир. Лелия умела убедить их в своей правоте, не
задевая их предрассудков и не зарождая сомнения в их благочестивых душах.
Она знала, в каких положениях христианской морали искать опоры, чтобы
проповедовать дорогие ее сердцу взгляды - чистоту мыслей, возвышенность
чувств, презрение к тщеславию, такому гибельному для женщины, стремление к
бесконечной любви, так мало им известной и такой для них непонятной.
Незаметным образом она завладевала их душами, и католическая вера, которая
до этого сводилась для них только к обрядам, начала пускать глубокие корни
в их убеждениях. Надо признать также, что мода способствовала успеху этого
предприятия; это было время заката католической веры. Великие умы,
жаждавшие идеала, посвятили себя тому, чтобы ее возродить; на самом деле
они только ускорили падение церкви, ибо церковь их предала, оттолкнула и
осталась одна в своем ослеплении, окруженная равнодушием народов.
Когда Стенио вошел в будуар Пульхерии, он увидел, чтокомната
превращена в молельню. На том месте, где была статуя Леды, стояла теперь
статуя кающейся Магдалины. Великолепное жемчужное ожерелье превратилось в
четки, увенчанные бриллиантовым крестом. На месте дивана стояла скамеечка,
а изящный кубок работы Бенвенуто Челлини, вделанный в раковину из
ляпис-лазури, был превращен в кропильницу.
Стенио не успел еще оглядеться, как Цинцолина вернулась с проповеди.
Она вошла, одетая в черный бархат; голова ее была укутана покрывалом. В
руках у нее была книга в шагреневом переплете, с серебряными застежками,
на шее висел большой золотой крест. Стенио покатился со смеху.
- Что это за маскарад? - вскричал он. - С каких это пор мы стали
молиться богу? Говорят, что дьявол становится отшельником, когда... только
да хранит меня господь от того, чтобы применить к вам эту обидную
пословицу, о моя высокочтимая римская матрона! Вы еще красивы, хотя вы и
раздобрели и в ваших золотистых волосах появились отсветы серебра...
Было время, когда Пульхерия в расцвете молодости, уверенная в своих
победах, только посмеялась бы, слушая саркастические речи Стенио; но, как
Стенио верно заметил, красота ее близилась к закату, и горькие остроты
молодого поэта ее только раздражали. Душа Пульхерии была еще более измята
чем лицо; благочестивым порывам было бы трудноомолодитьсердце,
изнуренное множеством неисправимых пороков и эфемерных желаний. Она ходила
в церковь для того, чтобы следовать моде, и для того, чтобы объяснить
людям, почему она перестала пользоваться успехом, но так, чтобы ее
тщеславие при этом не пострадало. Она пыталась доказать, что искренне
набожна; но у нее это так плохо получалось и Стенио так жестоко ее
высмеял, что после его слов она почувствовала себя побежденной и принялась
плакать.
Когда слезы ее перестали развлекать Стенио, то, для того чтобы не
тратить сил на утешение, он стал ее поучать и в назидание повторил
общеизвестные истины, успевшие в северных странах все уже надоесть,
полагая, что на юге они могут быть восприняты как откровение. Он позволил
ей исповедовать католицизм, не слишком деликатно, однако, дав понять, что
религия создана для людей ограниченных, что народ нуждается в ней и что
поэтому не худо ее поощрять. Потом он стал говорить, что Пульхерия подает
хороший пример своей горничной и что к тому же люди всегда привыкли
сообразоваться с веянием времени. Заканчивая свои разглагольствования, он
сказал, что поведение ее, хоть вообще-то оно и выглядит вполне пристойным,
в узком кругу будет сочтено проявлением самого дурного тона, и призвал ее
молиться богу по утрам, а вечера свои посвящать галантным забавам.
Выслушав его речь, Цинцолина захотела отплатить ему тем же и стала
высмеивать его, особенно когда узнала, что он разорился. После этого она
сделалась великодушной и предложила ему свой стол и карету, и, разумеется,
от чистого сердца, ибо Цинцолина была щедра, как и все ей подобные; но тот
покровительственный тон, каким она стала говорить со Стенио, окончательно
сразил поэта. Влиятельное лицо хотело купить плоды его вдохновения;
проститутка обещала ему дары своих любовников. Разъяренный, он вскочил и
ушел от нее, чтобы больше не возвращаться.
Когда он увидел, что религиозное рвение распространилось повсюду, и
узнал, каким огромным влиянием стала пользоваться аббатиса камальдулов,
ироническое настроение его достигло своего апогея. Чувство горькой обиды,
с которым он всегда думал о Лелии, пробудилось с новой силой при мысли,
что она счастлива и облечена властью. Ведь страдая от того, что он называл
ее местью, он находил утешение в сознании, что ей это дорого обойдется,
что скука отравит ей жизнь, что общество монахинь ей будет тягостно и что
с ее непреклонным характером она неминуемо учинит какой-нибудь скандал и
будет вынуждена покинуть обитель. Когда же он увидел, что обманулся в
своих ожиданиях, ему стало казаться, что ее успех его унижает, и он впал в
еще более глубокое уныние. Взгляд его на собственную жизнь до крайности
сузился, и он готов был завидовать всем, кто не был, подобно ему, изможден
и повержен во прах. Он завидовал даже высоким званиям и богатству других.
Он начал испытывать какую-то безотчетную ненависть к кардиналу и самым
оскорбительным образом ставил под вопрос чистоту отношенийегос
аббатисой. Он утратил ту деликатную терпимость скептика, которой его
научила цивилизация, и, переняв от покинутой им партии именно то, что во
взглядах ее было ошибочного и узкого,резковысказывалсяпротив
благочестия и обвинял в иезуитизме не только людей, интриговавших против
государства, но и всех тех, кто стремился достичь прогресса путем религии.
Как поэт, он раньше вел себя достойно, отвергая низменные соблазны
корысти; теперь он потерял это достоинство, заставляя себя слагать полные
желчи сатиры и пышущие ненавистью памфлеты. Таким образом, вместо того
чтобы протянуть руку людям искренним и благородным, мечтавшим о свободе и
служившим ее делу как только могли, современная Стенио молодежь, считая,
что спасает свободу, обвинила в коварстве и грубо оттолкнула тех, кто,
безусловно, помог бы торжеству истины, если бы только просвещение и
справедливость могли одержать верх над человеческими распрями.
Однажды Стенио вздумалось переодеться в женское платье и пробраться в
монастырь, чтобы присутствовать на одной из бесед аббатисы камальдулов. Он
стоял слишком далеко от нее, чтобы видеть ее черты, но хорошо слышал ее
речи.
Вынужденная соблюдать обычаи католицизма, Лелия облекла это религиозное
собеседование в наивную форму спора, где поборник дурного дела выставляет
свои положения, которые защитник истины каждый раз блистательно разбивает.
Первое время роль зачинщика спора исполняла молодая девушка, робко
высказывавшая свои сомнения, или монахиня, делавшая вид, что сожалеет о
мирских радостях. Но мало-помалу присутствовавшие на этих собеседованиях
несколько женщин из числа более развитых стали просить аббатису разрешить
им вступить с нею в открытый спор, дабы высказать ей свои сомнения или
излить свои горести. И пусть уж она наставит их и утешит. Она согласилась
исполнить это желание и, отвечая на их неожиданные вопросы, замысловатые и
каверзные, все очень разумно им разъясняла и поучала так проникновенно,
что сердца ее собеседниц наполнялись умилением и восторгом.
Стенио, слышавший это плавное чередование благородных и благочестивых
речей, восхищенный искусством, с каким Лелия вела спор, и вместе с тем
несколько раздраженный тем, что она так легко одерживала победы над
аргументами, казавшимися ему легковесными и слабыми, решил попросить,
чтобы и ему дали слово. Он уже давно не показывался в этих краях; вида его
никто здесь не помнил; к тому же переоделся он очень искусно, красота его
сохранила в себе что-то женственное, а голос был нежен, как у ребенка.
Никому не могло прийти в голову, что это переодетый мужчина, и в первую
минуту Лелия сама поддалась обману.
- О мать моя, - сказал он голосом сладостным и грустным, - вы все время
советуете мне быть благоразумной! Вы велите мне в выборесупруга
руководствоваться не блеском ума и не красотою тела, а добротою сердца и
прямодушием. Я понимаю, что, соблюдая эти предосторожности, я смогу
избежать обмана и уберечь себя от страданий; но разве истинная христианка
непременно должна в этой жизни бежать от страданий и, эгоистически
отчуждаясь от всех, думать только о том, чтобы сохранить собственное
спокойствие? Я полагала, что,напротив,перваянашаобязанность
самоотвержение и что если небо наделило неотразимым могуществом молодость
и красоту, то оно хотело открыть людям некий идеал и заставить его
полюбить. Этими дарами, которые вы, сударыня,разумеетсясчитаете
пагубными - вы ведь ими владели и вы их похоронили под власяницей, - люди
были наделены отнюдь не без пользы; всемогущий не вкладывал ничего
бесполезного, а тем более вредного, в существо, которому дарована жизнь и
которое не имеет права от нее отказаться. Я вот думаю, что поелику мы
созданы, чтобывнушитькому-толюбовь,мыдолжныповиноваться
предначертаниям неба, открывая душу нашу любви, любви великодушной, верной
и исполненной самоотречения. Милосердие - самый прекрасный из атрибутов
божества. Отчего же вы закрываете сердца наши милосердию, предписывая нам
любить только тех, кто не нуждается в нашей любви и никогда не даст нам
повод проявить это чувство? Велика ли заслуга стать женою праведника?
Праведник обеспечит мне спокойную жизнь в этом мире; но в каком отношении
он сделает меня достойной лучшего мира? И когда, представ перед судом
всевышнего, я не принесу ему сокровища моих слез, чтобы смыть ими мои
грехи, не ответит ли он мне так, как Иисус ответил надменным фарисеям:
"Разве вы уже не получили свою награду?".
Послушайте, госпожа аббатиса: людям мудрым и сильным женская нежность
ни на что не нужна. Господь предназначил ее, чтобы укреплять и облегчать
ею сердца грешников, заблудших и слабых. Вы, значит, не хотите, чтобы эти
несчастные, чьи грехи Христос искупил своей кровью,вновьобрели
добродетель и счастье? Разве не ради них он принес себя в жертву, и разве
мы не должны почесть сострадание и милосердие Христовы примером, которому
мы должны подражать, стараясь применить самые высокие наши способности?
О мать моя, вместо того чтобы ненавидеть злых, надо было бы подумать о
том, как их исправить. И так как сами они ничего не могут сделать друг для
друга, ибо общение с падшими женщинами, во власть которых вы их отдаете,
может только еще больше развратить их и погубить, господь, может быть,
велит нам спуститься до них, чтобы тотчас же возвысить их до него.
Разумеется, нам придется страдать от порывов их страстей,отих
неверности, от всех недостатков и пороков, в которые их повергла дурная
жизнь; но мы вытерпим все это зло во имя как их спасения, так и нашего
собственного, ибо в Писании сказано, что один раскаявшийся грешник -
большая радость для небес, нежели сто праведников.
Позвольте мне, госпожа аббатиса, рассказать вам сейчас одну легенду,
которую вы, конечно, знаете, ибо она создалась в вашей стране и поэты
перевели ее на все языки. Жил некогда распутный человек, которого звали
Дон Жуан... Пусть невинные не смущаются, услыхав это имя, в рассказе моем
речь будет идти только о вещах возвышенных. Человек этот совершил немало
преступлений, на его совести множество жертв. Он похитил невинную девушку,
а потом убил оскорбленного отца несчастной; он бросал самых красивых и
самых невинных женщин; говорят, он даже соблазнил и бросил монахиню...
Господь осудил его и позволил духам тьмы завладеть им; но у Дон Жуана был
на небе защитник - его ангел-хранитель. Этот прекрасный ангел пал ниц
перед троном всевышнего и попросил его позволить переменить свою высшую
божественную сущность на смиренную и страдальческую участь женщины.
Господь разрешил ему эту перемену. И знаете, сестры мои, что сделал ангел,
когда его превратили в женщину? Он полюбил Дон Жуана и заставил его
полюбить себя, дабы очистить его и направить на путь истинный.
Стенио умолк. Речь его повергла всех в большое смущение. Как мирские
девушки, так и большая часть монахинь слышали эту легенду впервые. Многие
с явным любопытством взирали на незнакомку. Голос ее взволновал их, а ее
огненные глаза невольно притягивали к себе их взгляды. Иные в испуге
обернулись к аббатисе и с нетерпением ждали ее ответа.
Первые минуты Лелия растерялась от дерзкой выходки Стенио и уже думала,
не изгнать ли его сразу из святой обители. Но потом она решила, что
поднимется шум и это произведет на все еще худшее впечатление, чем только
что произнесенная речь, и почла за благо ему ответить.
- Сестры мои, - сказала она, - и вы, дети мои, вы не знаете конца этой
легенды; сейчас я вам его расскажу. Дон Жуан полюбил ангела, но на путь
истинный он не обратился. Он убил своего родного брата и снова принялся за
прежние злодеяния. По натуре он был человеком коварным и трусливым, и
стоило ему напиться пьяным, как он начинал трепетать перед адом. А наутро
снова богохульствовал, осквернял алтарь всевышнего и попирал ногами
прекраснейшие его творения. Превратившись в женщину, ангел потерял разум,
позабыл о своей небесной отчизне, о своей божественной сущности, о надежде
на бессмертие. Дон Жуан умер без покаяния, мучимый демонами - угрызениями
совести, запоздалыми и бессильными. На небе стало одним ангелом меньше, а
в аду - одним дьяволом больше.
Знайте же, дети мои, что в те времена - времена необыкновенных
приступов отчаяния и необъяснимые причуд - Дон Жуан сделался неким
символом, героем, почти что божеством. Женщинам нравятся мужчины, похожие
на Дон Жуана. Женщины воображают, что они ангелы и что небо возложило на
них миссию - спасать всех этих Дон Жуанов и наделило их силою осуществить
это свое назначение. Но, подобно ангелу легенды, они не обращают его на
путь истинный, а сами погибают вместе с ними. Что же касается мужчин, то
знайте, что нелепая мысль окружить ореолом величия и поэзии олицетворение
порока - один из самых пагубных софизмов, когда-либо ими созданных. О Дон
Жуан, отвратительный призрак, сколько душ ты погубил безвозвратно! Это их
глупое восхищение тобою растлило столько юных жизней и низвергло стольких
женщин в бездонную пропасть! Идя по твоим следам, они надеялись подняться
над средним уровнем людей.
Будь же проклят, Дон Жуан! Люди находили в тебе величие там, где на
самом деле было только безумие. Прах от ног твоих все равно что пепел,
развеянный ветром. Путь, которым ты шел, ведет только к отчаянию и к
гибели.
Наглый хвастун, кто дал тебе бессмысленные права,которымиты
пользуешься всю жизнь? Когда и где господь сказал тебе: "Вот земля, она
твоя: ты будешь господином и царем над всеми семьями; стоит тебе выбрать
любую женщину, и она разделит с тобою ложе. Любые глаза, которых ты
удостоишь своей улыбкой, станут в слезах молить тебя о великой милости.
Самые священные узы порвутся, как только ты скажешь: "Хочу". Если отец
откажется отдать тебе дочь, ты вонзишь свою шпагу в его удрученное сердце
и осквернишь его седины кровью и грязью. Если разъяренный муж с оружием в
руках будет отстаивать отбитую у него жену, ты только посмеешься над его
гневом и не отступишься от своей цели. Ты будешь спокойно его ждать, не
торопясь нанести удар, который должен его поразить. Ангел, которого я
пошлюктебе,затмитеговзглядиповедетего навстречу
смертоубийственному железу".
Выходит, что господь управлял миром ради твоих утех? Он повелевал
солнцу встать, чтобы осветить деревни и таверны, монастыри и дворцы, где
ты давал волю загоревшемуся в тебе желанию; а когда наступала ночь, когда
твое неуемное тщеславие насыщалось вздохами и слезами, он зажигал на небе
тихие звезды, чтобы помочь тебе скрыться и указывать, к каким новым
похождениям тебе лучше всего направить твои стопы.
Учиненная тобою подлость считалась честью, достойной зависти. Клеймо
твоего позора сделалось печатью славы, великолепной, неизгладимой, и
печать эта отмечала путь твой, как повергнутые молнией дубы отмечают путь
огненных туч. Ты не признавал ни за кем права сказать: "Дон Жуан подлец,
ибо он пользуется чужою слабостью; он обманывает беззащитных женщин". Нет,
ты не отступал перед опасностью. Если кто-нибудь решал отомстить тебе за
жертвы твоего распутства, ты готов был уложить его на месте и не боялся
споткнуться, задев ногой окоченевшее тело.
День без обещаний и без обмана, ночь без прелюбодеяния и без дуэли
казалась тебе несмываемым позором. Ты шел с высоко поднятой головой, и
глаза твои дерзко искали добычу, на которую надлежит кинуться. Начиная от
робкой девушки, которая дрожала, заслышав твои шаги, и кончая бесстыдною
куртизанкой, которая бросила тень на доблесть твою и честь, ты не хотел
поступиться ни одним наслаждением души или чувств; ты мог уснуть и на
мраморных плитах храма и на зловонной соломе конюшни.
Чего же ты хотел, Дон Жуан? Чего ты добивался от этих несчастных
женщин? Разве в их объятиях ты искал счастья? Разве, устав от всех своих
бурных скитаний, ты действительно стремился к передышке? Ужели ты думал,
что, для того чтобы обуздать твое непостоянство в любви, господь пошлет
тебе наконец женщину, которая окажется выше всех тех, которых ты обманул?
Но почему же ты их обманывал? Или, расставаясь с ними, ты ощущал
раздражение и разочарование от потерянной иллюзии? Или их любовь была ниже
твоих тщеславных мечтаний? Может быть, одержимый своей одинокой чудовищной
гордостью, ты подумал: "Они должны мне дать безграничное счастье, какого я
им дать не могу; их вздохи и стоны - пленительная музыка для моего слуха;
их муки и страх перед моими первыми объятиями - услада для моих взоров;
это покорные и преданные рабыни, и мне нравится смотреть, как они
стараются напустить на себя притворную радость, чтобы не омрачить мое
наслаждение. Я не позволяю им тешить себя даже самой далекой надеждой, я
не позволю им рассчитывать, что за ихсамопожертвованиезаплатят
верностью"?
Не дрожал ли ты от гнева всякий раз, когда угадывал на дне их души
непостоянство, которое делало их равными тебе и, может быть, даже тебя
опережало? Чувствовал ли ты себя пристыженным и посрамленным, когда клятвы
их угрожали тебе упорной и пылкой любовью, которая могла заковать в цепи
себялюбие твое и твою славу? Читал ли ты где-нибудь в веленьях господних,
что женщина создана для наслаждения мужчины и не способна противиться ему
и ему изменить? Неужели ты думал, что эта высшая степень отречения
существует и должна обеспечить тебе непрерывное обновление твоих радостей?
Неужели ты думал, что может настать такой день, когда с губ твоей жертвы
сорвется нечестивое обещание и она воскликнет: "Люблю тебя, потому что
страдаю; люблю тебя, потому что ты вкушаешь неразделенное наслаждение;
люблю тебя, потому что чувствую по твоей слабеющей страстности, по
объятиям, которые постепенно отпускают меня, что скоро ты пресытишься мной
и меня позабудешь. Я привязываюсь к тебе, оттого что ты отталкиваешь меня;
я буду вспоминать о тебе, оттого что ты хочешь вычеркнуть меня из памяти.
Я воздвигну тебе в сердце моем нерушимый алтарь, оттого что ты впишешь мое
имя в архивы твоего презрения"?
Если ты хотя бы один миг лелеял в себе эту нелепую надежду, ты был
безумцем, о Дон Жуан! Если ты хотя бы один миг думал, что женщина может
дать мужчине, которого любит, нечто иное, кроме своей красоты, любви и
доверия, ты был просто глупцом; если ты полагал, что она не вознегодует,
когда рука твоя швырнет ее прочь, как негодную одежду, ты был слеп. Да, ты
был всего-навсего бессердечным распутником с душою бесстыжего светского
льстеца в теле мужлана.
О, как плохо тебя поняли те, кто считал твою судьбу воплощением славной
и упорной борьбы с действительностью! Если бы они сами повторили на себе
твой опыт, они бы не восхваляли тебя так: они бы во всеуслышание
признались в ничтожестве твоих побуждений, в скудости твоих чаяний; если
бы они, как ты, грудью сражались с нечестием и развратом, как бы хорошо
они знали, чего недоставало тебе, который никогда не знал любви и который,
вместо того чтобы взлететь со своим добрым ангелом на небеса, низверг его
вслед за собою в ад!
Вот почему, Дон Жуан, смерть твоя страшит их и приводит в оцепенение, и
они преклоняют перед тобою колена. Взгляды их не проникают за пределы
твоего горизонта; да, они счастливы, как и ты, но при этом они скрежещут
зубами. Измождение и страдание, которыми отмечены твои последние дни,
жестокий поединок твоего заблудившего разума с холодеющей кровью, корчи и
хрипенье твоих бессонных ночей - все это наполняет их ужасом и кажется
каким-то зловещим пророчеством.
В ослеплении своем они не знают, что жалобы твои были богохульством и
что смерть для тебя всего лишь справедливое наказание. Они не знают, что
господь карает в тебе эгоизм и тщеславие, что он послал тебе отчаяние,
чтобы отметить за жертвы, голоса которых взывали к нему, обвиняя тебя.
Но ты не вправе жаловаться; поразившее тебя наказание всего лишь
возмездие. Ты не был прозорлив, Дон Жуан, если ты не предвидел роковой
развязки всех сыгранных тобою трагедий. Ты плохо изучал жизни людей, с
которых брал пример и чей опыт хотел возродить. Ты, оказывается, не знал,
что преступление, когда оно гонится за величием и за властью над миром,
должно жить, постоянно памятуя о наказании, которое его ожидает, ибо
каждым днем своим оно его заслужило? Тогда еще, пожалуй, оно сможет
хвастать своею храбростью, ибо знает какой конец ему уготован. Но ты ведь
думал, что избежишь небесного отмщения, Дон Жуан, значит ты был трусом?
О сестры мои, о дети мои, вот что такое Дон Жуан. Любите его теперь,
если можете. Пусть воображение ваше воодушевляется мыслью отдать сокровища
вашей души отравленному дыханию нечестивца. Пусть романы, поэмы, драмы
покажут вам торжествующее распутство презревшего вас грубияна. Опуститесь
перед ним на колени, откажитесь ради него от всех даров неба, раскидайте
их на дороге, которую от обагрит кровью и польет грязью! Да, склоните
перед ним головы, покиньте лоно господне, юные ангелы, живущие в боге.
Станьте жертвами, станьте рабынями, станьте женщинами!
Или нет, лучше не давайте себя заманить в плохо скрытую западню,
которую расставляет вам порок. Чтобы наилучшим способом расположить вас к
себе он прикинется приятным, он изберет особую тактику: он захочет
заинтересовать вас собою. Он скажет вам, что страдает, что вздыхает по
небу, которое его отвергло, что он дожидается только вас, чтобы вернуться
туда, но он уже расточал эту подлую ложь и эти коварные обещания женщинам
столь же чистым, как вы, и когда он так же надругается над вами и так же
разобьет вашу жизнь, он бросит и вас, как их, и спокойно занесет ваши
имена в список своих развратных деяний.
Правда, есть случаи, по счастью, весьма редкие, когда прощение и
терпеливость женщины направляются на осуществление воли божьей и обращают
таких людей на путь истинный. Когда в нашей жизни происходит нечто
подобное, не зависящее от нашей воли и неожиданное, надо принять это
испытание. Есть страдания, которые нам посылает господь; пустьже
преданность, кротость и самоотречение станут средствами защитыдля
женщины, которую провидение заставляет страдать, послав ей такого мужа. Но
у этой преданности должны быть свои пределы, ибо нет ничего хуже, чем
забывать, что всякий порок ненавистен, и любить его. Если, как привыкли
говорить мужчины, женщина - существо слабое, невежественное и легковерное,
то кто им дал тогда право призывать нас, чтобы их обращать? Мы,
разумеется, не можем этого сделать, а они, будучи выше нас, будучи нашими
господами, могут, оказывается, развращать нас и губить наши души? Видите,
сколько лицемерия и сколько нелепости в их рассуждениях.
Если есть страдания, идущие от бога, поверьте мне, есть и гораздо
больше других, которые проистекают от нас самих и на которые мы сами
безрассудством своим себя обрекаем. Хотеть любви человека дурного, искать
свой идеал в общении с пороком!.. Можно ли это допустить, можно ли этому
поверить? Зло настолько заразительно, что ангелы, и те подпадают под его
власть. Какой безрассудной и самоуверенной надо быть, чтобы избрать себе
подобную участь! Ах, если кому-нибудь из вас выпадет в жизни подобное
испытание, пусть она хорошо проверит себя, и она увидит, что за ее
прозелитизмом скрывается тщеславие. Сколько красоты в том, чтобы обратить
Дон Жуана! Сколько славы в том, чтобы восторжествовать там, где столько
других потерпели неудачу! Ну что же, вы красивы, вы неотразимы, вы
исключительное существо; может быть, вы оставите заметный след в жизни Дон
Жуана. Он никогда не любил одну и ту же женщину больше одного дня; может
быть, вам он будет верен два дня подряд. Это будет великой победой; люди
станут о ней говорить. Но что будет с вами на третий день? Осмелитесь ли
вы предстать перед господом и просить его вернуть вам покой, который у вас
был и которым вы поступились ради чести стать избранницей Дон Жуана? Вы
обещали богу возвратить ему эту заблудшую душу, а возвращаетесь одна,
приниженная и оскверненная. Душа ваша потеряла свою чистоту, красота -
силу, молодость - надежду. Дон Жуан обдал вас своим дыханием. Кайтесь;
надо много молиться, много плакать, прежде чем вы смоете это пятно и рана
ваша перестанет кровоточить. Но что это! Примирение с господом вас пугает.
Вы боитесь угрызений совести, ужаса одиночества! Вы кидаетесь в суету! Вы
надеетесь опьянить себя и забыть свое горе. Но свет смеется над вами и вас
презирает. Свет жесток, безжалостен. Ваши слезы, которые умилостивили бы
господа, для него были бы только поводом к смеху. Тогда вам приходится
противиться наглости света и спасать ваше ущемленное тщеславие какими-то
новыми победами. Вам нужна чья-то любовь, вам нельзя оставаться одинокой и
покинутой. Вы не можете допустить, чтобы другие женщины вас жалели. Вы
непременно должны добиться внимания Дон Жуана. Вернитесь к нему; ваше
упорство преисполнит его гордостью, и еще один день вам будет казаться,
что вы на вершине счастья и славы. Но с Дон Жуаном всегда наступает
неумолимый завтрашний день. Он словно во власти какого-то колдовства:
скука преследует его всюду и отовсюду гонит. Она вырвет его и из ваших
объятий, как и из объятий всех других женщин. Следуйте за ним, если
смеете!
Или нет, дайте волю гневу, мести. Забудьте Дон Жуана, докажите ему, что
вы такая же сильная, такая же легкомысленная, как он, ищите того, кто мог
бы загладить вашу обиду, утешить вас в вашем горе. Явится другой Дон Жуан
- в наше время их ведь немало. Он будет красивее, элегантнее, бесстыднее
первого. Этот не стал бы вас даже искать, пока вы были чисты. Он любит
только неприкрытый порок и когда узнает, что над вами надругались, увидит,
что нашел как раз то, что искал. Он будет преследовать вас, он без труда
убедит вас, ибо знает, что толкает вас к нему отнюдь не потребность в
любви, а досада и раздражение. Он слишком опытен, чтобы поверить в любовь,
которой у вас к нему нет и которой нет и у него к вам, он не боится
обманывать вас самой вздорной ложью. С первым у вас было два или три дня
ласки, со вторым не будет ни одного.
Я кончаю: довольно рисовать вам омерзительную картину заблуждения и
отчаяния. Отвратите от нее ваши взоры, о мои кроткие и целомудренные
подруги! Возведите их к небу и посмотрите, не скучают ли там ангелы в
обществе всевышнего! Посмотрите, верна ли легенда и действительно ли
блаженные отказываются от несказанных радостей ради обществалюдей
развращенных!
Прелестная Клавдия плакала...
Стенио не слышал окончания речи аббатисы. Как всегда, она склонила всех
на свою сторону, и слава Дон Жуана померкла. Когда поэт заметил, что,
несмотря на внимание, с каким все слушали аббатису, время от времени
нерешительные и любопытные взгляды останавливаются на нем, он испугался,
что его могут узнать, если он будет выходить вместе с толпой. И он скрылся
незаметно и бесшумно и вернулся к себе, чтобы переодеться.
В голове его роилось множество проектов мести, один сумасброднее
другого.
63
Перебирая в мыслях разные планы действий, Стенио вышел, так и не приняв
никакого определенного решения. Он снова переоделся в мужское платье, и
туалет его был очень изыскан. Он долго ходил, а потом снова задумался над
тем, что же ему все-таки делать. Он оказался возле монастыря камальдулов.
Инстинкт и судьба привели его туда незаметно для него самого.
Когда-то Стенио удавалось уже пробраться в эту обитель. В течение двух
ночей бродил он тогда по террасам, по крытым галереям, обходил вокруг
келий. Он без труда отыскал келью Клавдии и, карабкаясь по веткам жасмина
возле ее окна, уже подумывал о том, чтобы выдавить стекло и туда влезть.
Стенио во что бы то ни стало хотелось оскорбить гордость Лелии. Не
будучи в состоянии сломить ее, он хотел по крайней мере ее помучить и
только спрашивал себя, с кого начать свою первую попытку? Может быть, с
Клавдии, этой девочки, которая когда-то так внимательно его слушала? Она
превратилась теперь в высокую и красивую девушку, полную достоинства, ума
и самого искреннего благочестия. Наставляя ее, аббатиса превзошла самое
себя, так как ни одна душа не была так близка к падению и ни одной не
приходилось делать таких усилий, чтобы открыться для мудрости и прямоты.
Клавдия понимала, сколько зла причинили ей неправильным воспитанием, и,
борясь с дурными влияниями прошлого, она была в таком страхе перед
будущим, что каприз ее превратился в непоколебимое решение. Она пошла в
монастырь и стала послушницей.
Сколько славы бы стяжал Стенио и как была бы унижена Лелия, если бы ему
удалось вырвать у нее эту добычу - эту новообращенную! Как бы он мог
хвастать своей победой над Клавдией, ведь он встретил ее презрением у
куртизанки, куда она пришла за ним, а потом не явился на свидание, которое
ей назначил; и вот теперь он заставит ее отказаться от принятых ею
серьезных решений, доставшихся молодой девушке ценою долгих раздумий!
Может быть, в эту минуту гордая аббатиса рассказывает старым монахиням,
что узнала в явившейся на собеседование незнакомке светского хлыща,
которого она ответом своим высмеяла и посрамила! Может быть, завтра же
болтливые монахини разнесут по всему городу весть о том, какую блестящую
победу Лелия красноречием своим одержала над Стенио. Нужно какое-то
скандальное происшествие, чтобы смеяться стали не над ним, а над ней. Но
кого же он будет соблазнять, Клавдию или самое Лелию?
Повиснув на решетке, он различил при слабом свете лампады, зажженной
перед статуей божьей матери, белую фигуру, небрежно раскинувшуюся на
невысоком и узком ложе. Это была красавица Клавдия; она спала в своей
кровати, имевшей форму гроба. Сон ее был не очень спокоен. Время от
времени глубокий вздох, смутное воспоминание о горе, страхе и раскаянье,
вырывался у нее из груди. Лента у нее на голове развязалась, и ее длинные
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000