вознаградить себя за все анафемы, которым нас предает церковь.
- Лелия, - сказал прелат, с благородной откровенностью протягивая ей
руку, - вы правы, вы смелее, чем я, и всякий раз, после того как я вас
вижу, я чувствую, что душа моя возвышается от соприкосновения с вашей.
Может быть, в известном отношении я значу гораздо меньше, чем вы думаете.
Боюсь, что я не настолько еще отрешился от людского тщеславия, и вы
оказываете мне чрезмерную честь, считая меня выше, чем я есть на самом
деле. Но я чувствую, что могу отрешиться от него еще больше, и я не
покраснею, признав, что великим примером этой отрешенности для меня стала
высокая мудрость женщины. Положитесь на меня: вы будете аббатисой.
- Как вам будет угодно, монсиньор, сейчас меня это меньше всего
волнует, и я не дерзнула бы просить вас об этом свидании, если бы не
должна была молить ваше преосвященство о милости более высокой.
"Ах, вот еще что!" - подумал кардинал, и в глазах его неожиданно для
него самого блеснул огонек надежды. - Сестра моя, - сказал он, - я вижу,
что вы относитесь ко мне с большим доверием, и я за это вам благодарен.
- Да, я очень верю в вас, монсиньор, - многозначительно сказала Лелия,
- от вас потребуются доблесть, великодушие, смелость - и вы их в себе
найдете.
- Так чего же вам от меня угодно? - спросил кардинал, и от мысли, что
он сможет удовлетворить свое благородное тщеславие, глаза его заблестели
еще ярче.
- Надо спасти Вальмарину, - ответила Лелия. - Вы можете это сделать! Вы
этого хотите!
- Да, хочу, - решительно ответил Аннибал. - Знаете вы, сударыня, что на
этот раз на карту поставлена моя жизнь? Если дело окончится неудачей, я не
только попаду в опалу, но меня осудят как гражданина: короче говоря, -
добавил он со смехом, - меня повесят.
- Да, это так, монсиньор, я об этом уже думала.
- Лелия, Лелия! - воскликнул кардинал, начав от волнения ходить взад и
вперед. - Вы глубоко меня уважаете, и я должен этим гордиться!..
Последние слова он произнес с грустью, но это было выражение наивного и
почтительного сожаления, за которым не скрывалось никакой задней мысли.
- Где Вальмарина? - решительно спросил кардинал.
- По ту сторону оврага, - сказала Лелия, показывая пальцемв
направлении окна.
- Они еще не напали на его след... И все-таки времени терять нельзя...
Ему надо бежать за границу.
- Лесом, монсиньор, там всего только четыре лье.
- Да, но для этого нужен паспорт!..
- Если он поедет в вашей карете вместе с вами, монсиньор, ничего этого
не понадобится.
Кардинал в удивлении развел руками, потом улыбнулся. Он был смущен тем,
что Лелия говорит с ним как равная с равным, лишая его всякой надежды. Но
смелость эта ему нравилась: она открывала перед ним новый мир и возвышала
его в собственных глазах.
- А в котором часу я должен прийти на свидание? - спросил он, радостный
и растроганный.
- Есть одно лицо, которому ваше преосвященство может довериться, -
ответила Лелия, - это женщина, и она сообщила мне сегодня утром, что
изгнаннику уже небезопасно в его убежище и он придет к ней сегодня
вечером...
- А что это за женщина?
- Вот ее записка.
Кардинал взял бумажку.
"Моя дорогая праведница, тот, кого ты называешь Тренмором, попросил у
меня приюта на эту ночь. Ему опасно оставаться в его убежище, но и у меня
он не будет в безопасности. Ты знаешь, что ко мне приходят разные люди -
его могут встретить и узнать. Я больше всего боюсь..."
Кардинал за один миг прочел и имя этого особенно опасного человека и
подпись в конце записки. Он сделал над собой усилие, чтобы судорожным
движением не смять ее в руках, и посмотрел на Лелию с негодованием и
ужасом.
- Вы что, играете со мною, сударыня? - спросил он дрожащим голосом.
- Монсиньор, - ответила Лелия, - момент для этого не очень-то
подходящий. Вальмарина в опасности, и я доверяю вам его жизнь. Эта женщина
- моя сестра, моя родная сестра, и я также вручаю вам ее судьбу.
- Она ваша сестра!.. Это невозможно!
- При всей ее порочности это возвышенная душа;онанастолько
великодушна, что скрывает мое родство с ней. Ну, а мне всегда было
совершенно безразлично мнение света, и я этого не скрываю. Говорить о ней
для меня мучительно, я ведь любила ее; но и скорбя о ней, я все же за нее
не краснею.
- Ну, так вы и на этот раз победили, - сказал кардинал, возвращая Лелии
записку, которую она тут же сожгла, - вы женщина храбрая, вы не
отрекаетесь от правды. Вы холодная и острая, как меч правосудия, сестра
Аннунциата; но кто же решился бы противиться вам?
- Аннибал, - сказала Лелия, в свою очередь протягивая ему руку, -
уважайте меня так, как я вас уважаю.
- Да, сестра моя, - ответил он, с силой пожимая ей руку, - в полночь я
буду у... у вашей сестры. Карета моя и слуги будут ждать у городских
ворот. Завтра днем я приду рассказать вам о моей поездке... если останусь
жив!..
- Господь не допустит, чтобы вы погибли, - сказала Лелия.
- Только, - продолжал кардинал, вернувшись уже с порога, - вы должны
мне сказать всю правду... Я такой человек, который может, который должен
все знать, Лелия... Если вы будете щадить меня, вы меня этим убьете...
Тогда я, должно быть, вас возненавижу... Признайтесь во всем добровольно,
раз уже вы помимо моей воли исповедуете меня. Вальмарина явился сюда ради
вас?
- Да, монсиньор.
- Он вас любит?
- Как брат.
- Значит, как я вас люблю?
Подумав, Лелия ответила:
- Как я вас, монсиньор.
- Но вы его все-таки любили?
- Я никогда не любила его иначе, чем люблю сейчас.
Кардинал некоторое время молчал, а потом спросил:
- По совести, сестра Аннунциата: что вы думаете о вопросах, которые я
вам задаю?
- Я думаю, что вы ищете нового случая быть великодушным и благородным.
Вы тщеславны, монсиньор.
- С вами - да, - сказал Аннибал.
Кардинал молча на нее смотрел: лицо его выражало пламенную страсть, но
без надежды и без мольбы.
- Ах, - прибавил он по вполне понятной ассоциации мыслей, но тоном,
который неминуемо должен был удовлетворить гордость Лелии, - я совсем
забыл, что вы хотите стать аббатисой. Я сейчас же об этом похлопочу.
И он быстро вышел.
55
"Сестра моя, я не могу принести вам эту добрую весть сам, но радуйтесь:
друг ваш спасен, и теперь ему легко будет давать знать о себе. Вы, со
своей стороны, можете тоже передать мне письмо для него. Я думаю, что вам,
в вашем уединении, приятно будет переписываться сэтимдостойным
всяческого уважения человеком.
Да, Лелия, этот страдалец, который все силы свои отдает добродетели и
скрывается от славы так же старательно, как иные ее домогаются, поразил
меня. Сердце мое преисполнилось грусти и уважения. Он решился открыть мне
свою тайну, рассказать о своей молодости, о своем преступлении и о своем
несчастье. Удивительная щепетильность сердца, которое не хочет принимать
от другого знаков внимания и участия, не испытав его сначала суровым
признанием. Необыкновеннаяичудеснаясудьбакающегося,который
исповедуется в том, что любой другой хотел бы скрыть, и который, в
противовес всем тем, кого общество унижает, делает такие признания, что
никто не считает возможным его предать!
Да, этот человек с ужасающей настойчивостью ищет позора, страдания,
искупления. Он никакой не христианин, и, однако, в нем есть весь пыл, все
самоотречение, весь энтузиазм первых христиан. Это живое воплощение
великого и неисчерпаемого источника божественности, бьющего из глубин
человеческой души. Это энергический протест против слабости и глупости
человеческих суждений. Он отказался от всякой личной жизни, чтобы жить
единственно ради людей. Все его помыслы принадлежат огромной семье
несчастных. Ей он посвящает свои труды, свои страдания, свои бессонные
ночи, свои желания, каждое движение ума, каждое биение сердца. И самая
обыкновенная награда пугает его. Самые законные знаки одобрения или
уважения его смущают! На первый взгляд можно было бы подумать, что это
ловкий способ восстановить свое доброе имя в глазах общества; когда же
заглядываешь в глубь его мыслей, видишь, что избыток его смирения - это
избыток гордости. Но какая это благородная и благочестивая гордость! Он
знает людей; жестоко надломленный ими, он больше уже не может ни ценить их
одобрение, ни домогаться их сочувствия. Он бы, верно, их презирал, если бы
в нем не было глубокого чувства любви и жалости, которое заставляет его
жалеть их. И вот он отдает им себя безраздельно: в том, как они поступают
с ним, он видит только доказательство их заблуждения. И он хотел бы, чтобы
то, что они сделают для него, они сделали друг для друга.
"Что же, - говорил он мне, в то время как, под прикрытием темноты, мы
стремительно проезжали лесом, - даже если весь труд моей жизни приведет к
тому, что через несколькостолетийкакой-нибудьодинпреступник
окончательно примирится с богом и всем человеческим родом, разве это не
будет для меня достаточною наградой? Господь взвешивает на верных весах
человеческие поступки; но так как в его законах идея справедливости
включает в себя также идею великодушия и всепрощения, он создал для наших
преступлений чашу несравненно более легкую, чем та, куда кладутся наши
добрые деяния, которые должны искупать совершенные нами грехи. Одно чистое
зернышко, брошенное на эту чашу, перевешивает целые годы несправедливости,
нагроможденные на другой, и это благословенное зерно я посеял. Это,
конечно, очень мало на земле, но много на небе, потому что там пребывает
источник жизни, нужный для того, чтобы это зерно проросло, созрело и
размножилось".
О Лелия! Пример этого человека возымел на меня удивительное действие -
он заставил меня оглянуться на себя и увидеть, что я, облеченный властью
здесь, на земле, благословляющий людей, простертых намоемпути,
возносящий гостию над склоненными головами королей, идущий по аллеям,
усыпанным цветами, влача за собой золото и пурпур, как будто кровь у меня
чище, чем у всех остальных, как будто я принадлежу к некоей высшей породе
людей, - что сам я до крайности ничтожен, пуст, смешон рядом с этим
изгнанником, который бродит ночью по дорогам, спасаясь от преследования,
как загнанный зверь, - ему ведь каждую минуту грозит эшафот или кинжал
первого наемного убийцы, который узнает его лицо. И этот человек носит в
душе своей идеал, всем существом своим он глубоко человечен! А у меня в
груди одна только гордость, муки самого заурядного честолюбия и грязь моих
пороков.
О Лелия! Вы меня исповедали. Вы хорошо сделали, за это я вам
благодарен. Мне кажется, что я очистился бы от моих грехов, если бы мог до
конца вам открыть свою душу. Подумайте только: мы становимся на колени
перед рядовым священником и рассказываем ему наши грехи, но это еще не
означает настоящую исповедь. Мы, власть имущие, не можем отрешиться от
мысли, что если мы стоим на коленях перед человеком, который по своему
положению ниже нас, то в душе этот человек сам падает ниц перед блеском
наших титулов. Он выслушивает, дрожа, то, что мысвысокомерной
снисходительностью ему поверяем. Он в страхе, когда слышит признания в
наших грехах, ибо он боится, что по должности своей ему придется нас
поучать; и выходит, что судия смущается, отшатывается в испуге, а
кающийся, который только улыбается, видя это его смущение, и есть истинный
судия, гордо презирающий всякую человеческую слабость. Или же, если нам
приходится исповедоваться перед равными, мы больше всего беспокоимся о
том, чтобы в признаниях наших не было каких бы то ни было обстоятельств,
могущих дать пищу интриге или сделаться оружием в руках ревности. Может
ли, однажды поддавшись этим мелочным соображениям, хоть одна душа стать
столь благочестивой, хоть одно раскаяние - столь пламенным,чтобы
устремиться к богу, отрешась от всякой земной заботы? Нет, Лелия, никогда
еще мне не приходилось со всей откровенностью признаваться в моих грехах;
и, однако, никто больше меня не проникнут возвышенностью и величием этого
таинства, которое избавило бы Тренмора от всех ужасов каторги, если бы дух
христианского покаяния и святости религиозногоочищениямогхоть
сколько-нибудь повлиять на законы общества.
О да, я понял значение и благостное действие этого высокого обряда! Я
хотел бы укрепить им ослабевшие силы и возродить душу в спасительных водах
этого второго крещения! Но я не мог этого сделать, ибо не находил
духовника, достойного моей исповеди. Я видел, что каждый раз в духовенстве
ум соединяется с гордостью или хитросплетениями интриги, душевная чистота
- с суеверием или неведением. Когда кающийся поднимается до высоты
таинства, исповедник оказывается ниже, и напротив: когда исповедник готов
освободить душу от нечистых оков, пленник не стоит того, чтобы его
освобождали. Вот почему, для того чтобы могло свершиться высшее таинство
отпущения грехов, нужно сочетание двух одинаково верующих душ, в равной
степени преисполненных божественного чувства.
Так вот, Лелия, мне кажется, что раз нет такого священника, нет такого
праведника, я могу призвать сестру, даже, если хотите, мать; ибо хотя вы и
на много лет моложе меня, вы самая сильная и самая мудрая из нас, и я,
человек с уже редеющими волосами дрожу перед вами и покоряюсь вам, как
ребенок. Исповедаете меня, коль скоро вы не испугались сказать мне в
глаза, что я грешник, согласитесь спуститься в глубины моей совести и,
если вы обнаружите там истинное страдание и раскаяние, отпустите мне мои
грехи! Мне думается, что небо утвердит ваше решение и что впервые в жизни
душа моя очистится.
Скажите мне откровенно все, что вы думаете обо мне, и осудите меня со
свойственной вам суровостью. Неужели оттого только, что я уступаю влечению
сердца, - я ведь стыжусь этого как мужчина, а как священник вынужден это
скрывать, - я становлюсь лицемером? Если бы я так думал, я содрогнулся бы
от ужаса перед самим собой и, по правде говоря, мне не кажется, что мне
можно приписать эту отвратительную роль. Неужели для нашего времени такого
рода поведение, которое вообще-то говоря я далек от мысли оправдывать, это
то же самое, что поведение Тартюфа в семнадцатом веке? Нет, ни за что не
поверю! Этот святоша былых времен был в душе атеистом, а я нет. Он смеялся
над богом и над людьми, а я, хоть я и не боюсь ни бога, ни людей, я,
однако, продолжаю все так же чтить всевышнего и любить себе подобных.
Только я постарался заглянуть в глубь, я исследовал самую сущность
христианской религии, и, думается, я лучше понял ее, чем все те, которые
называют себя ее апостолами. Я считаю, что она прогрессирует и может
совершенствоваться, что на это есть соизволение ее творца, что это ни в
чем не перечит его святой воле. И хоть я отлично знаю, что с точки зрения
существующей церкви я еретик, в душе я убежден в том, что моя вера чиста,
а принципы верны.
Я отнюдь не атеист, когда я нарушаю предписанное церковью, ибо эти
предписания представляются мне недостаточными для нашего времени, а у
церкви есть право их переделать и они в силах это право осуществить. Ее
задача - согласовать свои установления с изменяющимисяправамии
потребностями людей. Она поступала так из века в век со времени своего
основания: так почему же теперь она остановилась на своем провиденциальном
пути? Почему жеона,котораябылавыражениемпоследовательного
совершенствования человеческого рода и, осененная великой славой, шла во
главе цивилизации, вдруг задремала к концу пути, не думая о том, что есть
еще завтрашний день? Неужели она считает, что исчерпала себя? Что же
мешает ей идти вперед - головокружение от гордости или измождение и
усталость? Ах, я вам часто говорил это, я мечтаю о ее пробуждении, я его
предчувствую, я верю в него, для него я тружусь, я жду его с нетерпением и
призываю его всем моим существом! Поэтому я и не хочу покидать ее лоно и
быть исключенным из ее общины: я не думаю, чтобы вышедшая из нее схизма,
подняв новое знамя, оказалась бы на истинном пути религиозного прогресса.
Чтобы открыто отколоться, надо отделиться от тела церкви, порвать и с
прошлым и с настоящим, потерять одну за другой всевыгоды,все
преимущества, все, чего достигло прошлое, богатое, могущественное и
славное. Человечество, привыкшее идти широкой и прямой дорогой церкви,
может отклоняться в сторону только отдельными группами, и то лишь по
временам. Оно всегда будет чувствовать в своих религиозных учреждениях,
как, впрочем, и в учреждениях светских, неодолимую потребность в единении.
Обществу нужен культ, единый и неделимый. Католическая церковь - это
единственный храм, достаточно обширный, достаточно древний, достаточно
прочный, чтобы вместить в себя все человечество и его оградить. Для
многочисленных наций, разбросанных по поверхности земли, у которых пока
еще очень нетвердая вера и грубые обряды, католицизм - это единственная,
ясно представленная и просто сформулированная высокая мораль, призванная
смягчить дикие нравы и осветить темные закоулки сознания. Насколько я
знаю, ни одна современная философия не дошла до такого совершенства, как
церковь, и ни одна не способна осветить младенчество наций таким ясным
светом.
Итак, я верю в будущее и в вечную жизнь католической церкви и не хочу
отделяться от постановлений соборов (хоть я и считаю сделанное ими
недостаточным и незавершенным), ибо никакой новый авторитет никогда не
сможет быть столь священным. Несмотря на все мое восхищение Лютером и
сочувственное отношение к идеям Реформации, живи я в эпоху этого высокого
потрясения основ, я никогда не встал бы под его знамя. Мне кажется, что я
тогда еще понял бы, что порывая с великими силами, освященными столетиями,
протестантизм в день своего рождения уже подписывает себе смертный
приговор. Да, я считаю, что под остывшим пеплом этой одряхлевшей и,
казалось бы, уже умирающей церкви скрыта искра вечной жизни, и я хочу,
чтобы все труды и все усилия веры и разума оживляли бы эту искру и на
алтаре снова зажглось бы пламя. Я за то, чтобы сохранить всемогущество
папы и непогрешимость конклава, дабы собирались все новые конклавы, дабы
они проверяли деятельность предыдущих и перешивали бы одеяния культа в
соответствии с ростом людей, которые мужают и крепнут.
В числе других реформ, обсуждение и проведение которых мне хотелось бы
видеть, я назову одну - о ней я больше всего думал с тех пор, как сделался
священником: это отмена безбрачия для духовенства. И не думайте, Лелия,
что на меня оказывают влияние мои собственные чувства или ропот молодых
священников. Мы считаем этот обет трудно выполнимым и жестоким и не
настолько свято его соблюдаем, чтобы могла понадобиться публичная санкция
нашей неверности. Я старался заглянуть выше, чтобынайтипричину
опасностей и гибельных неудобств, связанных с безбрачием священников, и
нашел его в истории. Я увидел, сколько могущества, высокого ума и
просвещенности было в жреческих кастах древних религий. И все это
благодаря тому, что священнослужители были женаты и специальное воспитание
давало возможность отцам подготовить достойных преемников в лице своих
сыновей. Я видел, что в христианской церкви, пока ряды ее пополнялись
изнутри, была та царственность ума, которой она превосходила царей земных;
но едва только она потребовала обета безбрачия для своих служителей, она
подвергла себя такой опасности, что удивительно, как она до сих пор еще
окончательно не пала, что, вообще-то говоря, неминуемо произойдет, если
она не постарается отменить этот гибельный закон. Я не сомневаюсь, что она
это сделает; она поймет, что, набирая левитов из всех классов общества,
она вводит в лоно свое самые различные, самые разнородные и несоединимые
элементы; тут уж не останется ни цельности, ни единства, ни самой церкви.
Церковь теперь уже отнюдь не место, где право наследования сковывает души
и посвящает в священники. Это мастерская, где каждый работающий приходит
получать свой законный заработок даже тогда, когда он втайне презирает
свою работу. И отсюда - лицемерие, этот омерзительный порок, одна мысль о
котором приводит в негодование каждого честного человека, но без которого
духовенство не могло бы продержаться до этих пор, как ему это удалось -
худо ли, хорошо ли - среди великого множества смут, низости и лжи, которые
церковь вынуждена хранить втайне, вместо того чтобы выявлять и наказывать:
великое свидетельство ее слабости и развращенности!
Я должен был дать вам эти объяснения, чтобы в известном отношении
оправдаться. Я не верю в абсолютную святость безбрачия. Христос, сын
божий, проповедовал преимущества безбрачия, но никогда не вменял его в
обязанность. И он проповедовал его людям, предававшимся грубым излишествам
и потерявшим человеческий облик, людям, которых он пришел поучать и
цивилизовать. Если он облек апостолов своих вечной властью, то он сделал
это потому, что в безмерной мудрости своей предвидел грядущее; он знал,
что настанет день, когда безбрачие сделается опасным для исполнения его
божественных заветов и когда преемникам апостолов придется его уничтожить.
Час настал, я в этом уверен, и церковь не замедлит объявить о его отмене.
А пока это не случилось, мы нарушаем наши обеты. Заслуживаем ли мы
прощения? Разумеется, нет, ибо наше святое учение проповедует предельное
совершенство, к которому мы должны неустанно стремиться, чего бы нам это
ни стоило. И в трудном положении, в котором мы находимся, добродетель и
высшее совершенство для нас должны состоять в том, чтобы преодолевать наши
страсти и жить непорочной жизнью в ожидании, что нашим естественным
инстинктам будет дана воля. Я проклинаю эту презренную слабость, которая
мешает мне так поступить, я себя за нее корю. Осудите же и вы меня, моя
праведница! Только ради бога не смешивайте меня с наглыми пошляками,
которые хвастают ею, или с теми трусливыми лжецами, которые от нее
отпираются. На такой обман способны сейчас только последние из людей. Если
мы в силах хоть что-нибудь чувствовать, мы не сомневаемся в том, что
главное наше назначение на земле отнюдь не расхаживать по улицам с бледным
лицом и опущенными глазами, вызывая в людях ужас и уважение, - подобно
индийским йогам или средневековым монахам. Не очень-то много для нас
значат эти суровые правила, а тем более то поклонение, которое некогда
вызывали соблюдающие их люди. У нас есть другие работы, которые мы должны
делать, другие истины, которые мы должны преподать людям, новые пути,
которые мы должны проложить. Мы побуждаем к жизни - или, во всяком случае,
призваны побуждать к ней, - а вовсе не сторожить могилу.
И все-таки мы умалчиваем о наших слабостях, скажете вы! Нам не хватает
смелости провозгласить это право, которое каждый из нас признает за собой,
а меж тем, решительно проводя его в жизнь, мы этим стали бы громко
призывать к новому статусу. Но этого мы не можем сделать, ибо не хотим
отдаляться от церкви и потерять свои гражданские права - участвовать в
собраниях священного города. Мы терпим неудобства и муки этого ложного
положения, в которое нас ставит тупое упорство или нерадивость наших
законодателей. И из-за этого нам не приходится прибегать к плутовству, ибо
наше распутство встретило бы сегодня даже некоторое сочувствие, между тем
как раньше пороки наши возбуждали только негодование и ненависть. Да,
уверяю вас, я хорошо знаю свет и людей, которые налагают запреты и
определяют общественное мнение, у нас больше любят легкие нравы, даже
распутство, чем свирепую суровость, ибо наши заблуждения, видите ли,
свидетельствуют об упоении прогрессом, тогда как добродетели их знаменуют
собою только слепую косность.
Только, ради всего святого, не обвиняйте меня в трусости, сестра моя,
ибо в наши дни для того, чтобы молчать, нужно больше храбрости, чем для
того, чтобы открыть душу. Обвиняйте меня в слабости другого рода, я
соглашусь. О да, поругайте меня за то, что я не применил своих идеалов на
деле и что жил в противоречии с самим собой. Мне кажется, что вы можете
вернуть меня на стезю добродетели, ибо вы заставляете меня с каждым днем
относиться к ней все нежнее, о благородная грешница, удалившаяся в
пустыню, чтобы созерцать и пророчествовать! Увы! Говорите со мной,
подбодрите меня и помолитесь, за меня, вы, которую полюбил господь!
Прощайте! Я только что получил разрешение предложить вас на должность
аббатисы вашей общины. Это предложение равносильно приказу. Итак, вы
теперь княгиня церкви, сударыня. Теперь вам надо послужить церкви. Вы это
можете, вы должны. Весь ваш пол глядит на вас!"
56
"Господь вознаградит вас за то, что вы сделали. Он ниспошлет покой
вашим ночам и силу вашим дням. Я не благодарю вас. Я далека от мысли
приписывать дружескому участию поступки, которые были продиктованы вам
благородными побуждениями, монсиньор. Вы завоевали себе доброе имя среди
людей, но вы стяжали себе еще большую славу на небесах, и перед нею-то я и
преклоняюсь.
Вы хотите, чтобы я ответила на очень трудные вопросы и чтобы я
высказала свои мысли о вещах, которые, может быть, превышемоего
разумения. Я все же попытаюсь это сделать, не потому, что беру на себя
почетную роль исповедника, которую вам угодно мне доверить, но потому, что
я настолько восхищена вами, что испытываю потребность со всею искренностью
открыть вам душу.
Я не позволю себе осуждать вас за те стороны вашей жизни, в которых вы
призываете меня быть судьей Но я огорчаюсь, видя, что вы вступаете в
противоречие с самим собой. Вы, очевидно, хорошо это понимаете сами, если
не стремитесь себя защитить и хотите лишь оправдаться. Да, конечно, вы
заслужили прощение. Господь не позволяет нам пренебрегать священной
свободой нашей совести и правом пересматривать религиозные установления,
которые Иисус Христос завещал нам как нескончаемую задачу, для того чтобы
мы умножали их и не давали им окостенеть; но у этой свободы совести, когда
дело идет о применении ее отдельными людьми, есть определенные границы. И,
может быть, если вы серьезно задумаетесь над тем, чтобы провести эти
границы, противоречия, от которых вы страдаете, разрушатся сами собой, без
всякого усилия с вашей стороны. Мне кажется, что, когда наши поступки не
согласуются с нашими принципами, можно сделать вывод, что сами принципы
еще не окончательно установились. Во всяком случае, для таких натур, как
ваша, твердые идеи должны так подчинить себе инстинкты, чтобы, однажды
решив, что есть долг, применять этот принцип на практике было бы до того
естественным, больше того - необходимым, что не было бы возможности от
этого уклоняться. Подумаем же вместе, монсиньор, не великое ли это зло -
пользоваться свободой, которую церковь еще не санкционировала, и в то же
время находиться в лоне церкви, и не будут ли люди, привыкшие судить о
других по делам их, вправе упрекать вас в двоедушии - упрек, которого вы
очень боитесь и которого вместе с тем вы ни с какой стороны не
заслуживаете, что ясно всякому, кто сумеет заглянуть в вас поглубже.
В одном отношении вы гораздо менее католик, чем я, монсиньор, в другом
- гораздо более. Я привязалась к римско-католической вере из принципа и
своего рода убеждения, которое никак нельзя назвать лицемерием, ибо я
решила строго подчиниться всем принятым правилам. Эта сторонавас
отталкивает, вы нарушаете предписание церкви, и вместе с тем вы сердцем
своим привязаны к ней и сочетались с ней, если можно так выразиться,
браком по любви, тогда как для меня это брак по расчету. Вы верите в ее
будущее, и для вас прогресс человечества осуществляется в ней и благодаря
ей. Она вас мучит, раздражает, сердит; вы видите ее недостатки, вы
замечаете ее промахи и заблуждения. Но вы все так же привязаны к ней, вы
предпочитаете жертвовать длянееспокойствиемсовести,дажеее
достоинством, лишь бы не порвать с этой властной женой, которую вы так
любите.
У меня все по-другому. Позвольте же мне продолжить эту параллель между
вами и мною, монсиньор; она нужна мне, чтобы ясно высказать мои мысли. Без
рвения и без радости вернулась я в недра этой церкви, которой я когда-то
служила восторженно и влюбленно. Этого благоговения моих юных лет, этого
слепого доверия, этой экзальтированной веры душе моей уже не обрести
вновь; я о них больше не думаю, и я спокойна, потому что я, должно быть,
нашла если не истинную мудрость, то, во всяком случае, прямой путь к моему
личному совершенствованию, избрав, за отсутствием лучшего, эту особую
разновидность всеобщей религии. Я искала наиболее четкого выражения этой
религии идеального, которая была мне нужна. Здесь она, правда, еще не
вполне совершенна, но выше всех остальных, и я укрылась в лоне ее,
особенно не заботясь об ее будущем. Так или иначе, монсиньор, она
просуществует дольше, чем мы, и провидение будет поддерживать в людях
нравственную силу и оказывать помощь человечеству в формах, предвидеть
которые не так легко, как вы думаете. Я не смею доверяться моим
инстинктам; я слишком много выстрадала от сомнений, чтобы устремить сейчас
в грядущее испытующий взор. Мне было бы страшно увидеть там еще больший
ужас, и я смиренно преклоняю колена в настоящем, прося господа научить
меня, как исполнить мои сегодняшние обязанности. Я сделаю все, что смогу;
это будет не много, но, как говорит Тренмор, господь даст зерну принести
плод, если найдет его достойным своего благословения. Я не могу не думать
о том, что мы переживаем время смут между гаснущей и занимающейся зарею,
пока еще неясной и такой бледной, что мы ступаем почти что в потемках. Во
мне жила большая уверенность в себе, но усталость и страдание ее охладили.
Я жду - молча и с разбитым сердцем, решив, что, во всяком случае, буду
воздерживаться от зла, и отказавшись от надежды на всякую личную радость,
ибо развращенность нашего времени и неопределенностьгосподствующих
доктрин сделали все наши права незаконнымиивсенашижелания
неосуществимыми. Несколько лет тому назад, когда у менянебыло
сложившегося мнения об обязанностях, гражданских и религиозных, когда я
ясно видела недостатки обоих законодательств и, не зная, какими средствами
их исправить, дерзнула искать света истины собственным жизненным опытом, я
поддалась самому благородному побуждению моей души - любви.
Это был горький опыт, я пожертвовала ради него моим покоем на этом
свете, моей силой в обществе, незапятнанностью моего имени. Какое мне было
дело до того, что думают обо мне люди? Я хотела идти к идеалу и думала,
что уже на пути к нему, ибо чувствовала, как в сердце моем пробуждаются
самыевозвышенныеспособности:преданность,верность,стойкость,
самоотречение. Последователей у меня не было. Да их и не могло быть. Люди
моего времени думали, чувствовали и поступали в соответствии со своими
прежними законами, а мой новый закон, целиком основанный на инстинкте и
наитии, не мог быть понят и развит. Страдание довело меня до изнеможения,
отчаяние сломиломеня,яслишкомдолгобродилаполабиринту
противоречивших друг другу обетов и надежд, до того дня, когда от неудачи
нового опыта едва не упала духом, - и вдруг чужие слабость и ослепление
вывели меня к силе и свету. Тогда меня осенила дерзкая мысль, что я
опередила человечество и должна пострадать за мое нетерпение. Брачного
союза, такого, каким он представлялся мне, каким я стала бы требовать его,
на земле тогда не существовало. Мне пришлось удалиться в пустыню и ждать,
чтобы предначертания господни созрели. Перед глазами у меня был печальный
пример моей сестры, одаренной, как ия,сильнымстремлениемк
независимости и огромной потребностью в любви и низвергнутой в бездны
порока за то, что она осмелилась искать осуществления своей мечты. У меня
не было выбора между ее путем и тем, которым я пошла. Я избрала для себя
монастырь, и он удочерил меня; помните, монсиньор, именно монастырь, а не
церковь.
Отнюдь не слава одной касты может прельстить меня и стать целью, к
которой я буду стремиться: спасение половины человечества - вот что
заботит меня и мучит. Увы! Это спасение человечества в целом, ибо мужчины
не меньше, чем женщины, страдают оттого, что живут без любви, и все, чем
они пытаются заменить ее - честолюбие, разврат, владычество, - повергает
их в муки и глубокую тоску, причины которой они тщатся узнать, но так и не
знают. Они уверены, что чем крепче они будут стягивать наши узы, тем
сильнее мы воспламенимся к ним любовью, они видят, что пламя это с каждым
днем угасает, и даже не подозревают, что стоит только освободить нас от
грубо навязанного нам бремени, и мы добровольно возложим на себя бремя
священное. Коль скоро они не хотят решиться на это сами, мы должны их
заставить. Но как? Бросаться каждый день в объятия идола, которого наутро
мы разобьем? Нет! Ибо так мы скоро разобьем и себя. Затевать позорные
распри под сенью домашнего очага? Нет, ибо законы отказывают нам в своей
поддержке, и борьба эта нередко калечит наших детей. Может быть, наконец,
предавшись разгулу, обманывая наших повелителей, беспрерывно изменяя
предметам наших минутных желаний? Нет! Ибо мы этим совершенно загасим
священное пламя, оно исчезнет с лица земли. Мы станем тогда атеистами в
любви, такими же, как мужчины. И будем ли мы тогда вправе жаловаться на
то, что нас подчиняют царству силы?
Итак, у нас имеется одно-единственное средство бороться за наше
освобождение - это замкнуться в справедливую гордость, это повесить,
подобно девам Сиона, арфы на ивы вавилонские и отказаться услаждать
любовью и песнопениями слух поработителей-чужеземцев. Мы, правда, будем в
трауре и в слезах; мы себя похороним заживо, мы откажемся от священных
радостей семейной жизни и от пьянящих наслаждений, но мы сохраним память
об Иерусалиме, культ идеала. Это будет наш протест против грязи и грубости
нашего времени, и мы заставим мужчин, которые скоро устанут от своих
бесстыдных радостей, уготовить нам новое место подле них и приносить нам
ко дню свадьбы такую же чистоту в прошлом, такую же верность в будущем,
каких они требуют от нас.
Вот мое мнение, монсиньор. С этой целью я и хотела первой повесить мою
арфу, отныне умолкшую для сынов человеческих. Я убеждена, что другие
благоразумные женщины последуют моему примеру и придут плакать вместе со
мной на холмы. Я хотела пользоваться авторитетом среди этих женщин, дабы
убедить их в важности и в величии их обета. В этом, монсиньор, я верна
самому чистому христианству и хочу возвратить монастырской жизни дух его
первых установлений. Помните вы эти смутные и несчастные времена, которые
предшествовали и следовали за евангельским откровением, тогда еще не всюду
распространенным и весьма несовершенно изложенным; помните об ессеях,
которые, как пишет Плиний, собрались на берегах Каспийского моря: "Сильный
народ, где никто не рождается на свет и где некому умирать, одинокое,
дружащее с пальмами племя!". Подумайте об отцах пустынниках, о непорочных
женах, об апостоле Иоанне, вдохновенном поэте, о блаженном Августине,
пресытившемся радостями земными и возжаждавшем жизни небесной! Пресыщение,
толкнувшее всех этих адептов идеала в глубину пустынь, душевная тревога,
которая заставляла их блуждать в уединенных вертоградах,аскетизм,
державший их в кельях, - разве все этонесвидетельствовалоо
невозможности жить одною жизнью со страшными поколениями, среди которых
они родились и выросли? Разве они хотели утвердить как некий принцип,
абсолютный,всеобщий,вечный,преимуществоцеломудренной жизни,
необходимость отрешения от всего мирского? Разумеется, нет: они прекрасно
знали, что человечество не может кончить жизнь самоубийством и не должно
этого хотеть; но они самоотверженно приносили создателю себя в жертву,
дабы люди, становившиеся свидетелями их предсмертных мучений, углубились в
себя и почувствовали необходимость себя переделать.
Поэтому, монсиньор, обитель кажется мне сейчас, как и прежде, пещерой,
где укрываются от бури, убежищем, где находят защиту от кровожадных
волков. Монастырь, находящийся под покровительством католической церкви,
должен признать ее авторитет и подчиниться ее правилам. Община может и
должна пополняться не за счет девушек, обездоленных природой и судьбой, но
за счет избранных из числа девственниц или вдов. У него есть еще одно
назначение: это давать религиозное воспитание множеству других девушек, не
удерживая их потом в своих стенах. Там, мне кажется, следовало бы
закладывать такие прочные нравственные основы поведения, которые бы юные
души эти потом никогда не забыли и могли черпать в них и духовную силу и
достоинство, которые понадобятся им на протяжении всей их жизни. Может
быть, в основу их обучения следует положить некие более основательные
принципы, а не те, на которых оно строилось до сих пор и которые принесли
так мало плодов и так быстро изгладились из их памяти. Я уверена, что, и
не удаляясь от апостольской доктрины, можно достичь лучших результатов,
таких, каких у нас не было уже давно. Монастырь, настоятельницей которого
вы делаете меня сейчас, был основан святой, чья жизнь для меня - источник
размышлений, полных очарования и весьма плодотворных. Дочь и сестра
короля, она оставила свои шитые золотом сапожки у порога дворца. Босая,
она прошла по скалам и питалась одними кореньями, пила только воду из
родника. Направив в экстазе все помыслы свои к небесам, она презрела и
роскошь богатства и блеск власти; она употребила свое приданое на то,
чтобы собрать подле себя подруг, а дары своего ума - на то, чтобы научить
их презирать людей подлых и воздержаться от наслаждений, не увенчанных
идеалом. О, разумеется, чтобы все это понять, она должна была сама
испытать любовь.
Так вот, я хочу, следуя примеру этой поистине царственной принцессы,
научить обманутых женщин утешиться и обрести новые силы, вверив себя
создателю; девушек доверчивых и простодушных - сохранять чистоту и
гордость свою в браке. Им чересчур много говорят о счастье, которое,
возможно, и узаконено обществом: это ложь! Их заставляют верить, что,
смирившись и отказавшись от собственной воли, они встретят в мужьях своих
ту же любовь и верность: это обман! Говорить им надо не о счастье, а о
добродетели; надо научить их в мягкости быть твердыми, в терпении
непоколебимыми, в преданности мудрыми и благоразумными. Надо научить их
любви к богу, такой ненасытной, чтобы они находили в ней утешение от всех
жизненных зол и чтобы, увидав, что доверие их предано, а земная любовь
растоптана, они не кидались в распутную жизнь, ищавнейтого
единственного счастья, которому их поучали, для которого их воспитали.
Надо, наконец, чтобы они были готовы страдать и отказаться от всякой
надежды: ибо всякая надежда эфемерна, всякое обещание обманчиво, кроме
надежды и обещания господа. Я надеюсь, что это вполне в духе церкви.
Почему же подобные наставления больше не приносят уже плодов?
Вы видите, монсиньор, что, хоть я и не так предана, как вы, интересам
церкви, самый ход моих рассуждений заставляет меня служить ей более
преданно, чем вы. Отчего же у нас с вами все так по-разному? Боже сохрани,
чтобы я поднялась выше вас! Вы обладаете способностями, равных которым у
меня нет: твердым характером, сильной волей, светомнауки,пылом
прозелитизма, огромной силою убеждения; но вы хотите примирить два
непримиримых начала - покровительство церкви и вашу независимость. Боюсь,
что церковь не очень благосклонно встретит те порядки, которые вы хотите
установить. Мне не дозволено судить о вашем протесте против безбрачия
духовенства; я лично не очень-то его одобряю. И это потому, что я не
очень-то убеждена, что будущее мира в руках церкви; я вижу только, что
церковь служит этому будущему. В этом смысле мне кажется, что церковь
может лишь ускорить свою гибель, отказавшись от всех суровых правил,
единственной поддержки для душ, которых поток нашего века не влечет к краю
бездны. Тренмор верит в приход новой религии, которая должна возникнуть из
обломков прежней, сохранив все, что в ней было бессмертного, и обратив
взор на новые горизонты. Он считает, что эта религия облечет всех своих
адептов священническим авторитетом, то есть правом проповедовать и быть
судьей поступков и мыслей. Каждый человек будет гражданином, то есть
супругом и отцом, и, наряду с этим, - священником и богословом. Все это
вполне возможно, но тогда, монсиньор, этоужебольшенебудет
католицизмом, и церкви тоже не будет. Если церковь перестанет быть
необходимой, она вскоре уже сделается опасной; и тогда кто будет о ней
жалеть? Достойный прелат, вы слишком озабочены ее славой, потому что ваш
высокий ум сам нуждается в славе и хочет, чтобы его осветили лучи славы
церковной. Но попробуйте хотя бы на мгновение отделить вашу личную славу
от славы всей церкви в целом, и вы увидите, что у вас нет другого пути,
кроме как восстать против всех ее предписаний. В этом случае вы плохой
прелат, но великий человек. Но ведь вы не хотите отделиться от церкви?
Вместе с тем вы не можете подавить в себе страсти, и вы соглашаетесь
играть лицемерную роль, вы готовы навлечь на себя упрек, который несет вам
горечь и боль, лишь бы не покинуть ряды духовенства. В этом случае вы
великий прелат, но вы самый заурядный человек. Поступитесьвашими
страстями, монсиньор, и вы тут же станете вновь тем, чем вас создали небо
и люди: великим человеком и великим прелатом".
57. МЕРТВЫЕ
"Каждый день, поднимаясь еще задолго до рассвета, я потом гуляю по
испещренным надписями длинным надгробным плитам, положенным здесь, чтобы
стеречь чей-то непробудный и вечный сон. Я ловлю себя на том, что мысленно
спускаюсь в эти склепы и спокойно ложусь там, чтобы отдохнуть от жизни.
Время от времени я предаюсь мыслям о небытии, таким сладостным для
разума, стремящегося от всего отрешиться, и для утомленного сердца; и видя
в этих склепах, по которым я ступаю, только дорогие мне священные
реликвии, я ищу среди них себе место, я вглядываюсь в мраморное надгробие,
прикрывающее немое и безмятежное ложе, где я буду скоро покоиться, и дух
мой счастлив расположиться в нем.
В другие минуты я поддаюсь очарованию христианской поэзии. Мне кажется,
что дух мой явится еще, чтобы тихо скользить под этими сводами, привыкшими
повторять эхо моих шагов. Иногда мне кажется, что я только призрак,
который с наступлением сумерек должен скрыться, уйти под этот мрамор, и я
взираю тогда на прошлое, даже на настоящее, как на жизнь, от которой меня
уже отделяет могильная плита.
Под этими прекрасными византийскими аркадами монастыря есть одно место,
которое я особенно люблю. Это у самого края монастырского дворика, где
ряды надгробий утопают в пахучих травах, которыми поросли аллеи, где
расцветающие в неволе бледные розы склоняются над человеческим черепом,
изображение которого высечено в углу каждой плиты. Большой олеандр
захватил легкий свод последней арки. Ветви его повторяют округлость купола
галереи. Плиты усыпаны чудесными лепестками, которыепрималейшем
дуновении ветра отрываются от своих крохотных чашечек и усыпают ложе
смерти Франциски.
Франциска была аббатисой, предшественницей той, которую я сменила. Она
прожила около ста лет, сохранив в полной силе добродетели свои и ясный ум.
Говорят, что это была праведница и женщина очень умная. Она явилась
Марии дель Фиоре через несколько дней после своей смерти, в ту минуту,
когда робкая послушница молилась у нее на могиле. Девушка так испугалась,
что неделю спустя умерла, то улыбаясь, то леденея от страха, говоря, что
аббатиса ее призвала и приказала готовиться к смерти. Ее похоронили в
ногах у Франциски, под олеандрами.
Я хочу, чтобы там похоронили и меня. Там есть плита без надписи над
пустой могилой, которую поднимут для меня, а потом за мной замуруют, -
между женщиною большой силы духа и твердой веры, вынесшей бремя столетней
жизни, и девушкой благочестивой и робкой, которая погибла при первом же
дуновении ветра смерти, между этими двумя столь дорогими для меня образами
- воплощением силы и воплощением нежности, между сестрою Тренмора и
сестрою Стенио.
Франциска увлекалась астрономией. Она глубоко ее изучила и немного
подсмеивалась, над страстью Марии к цветам. Говорят, что когда вечером
послушница звала ее посмотреть, как она убрала за день цветочные клумбы,
старая аббатиса, показывая своей костлявой рукой на звезды, голосом все
еще сильным и уверенным говорила: "Вот мой цветник".
Мне интересно было расспросить монахинь об обеих усопших и собрать
сведения об этих двух жизнях, которые скоро канут в забвение.
Как грустно это наше полное отчуждение от мертвых. Вырождающееся
христианство старалось внушить к ним ужас, смешанный с ненавистью. В
основе этого чувства лежит, может быть, тот отвратительный способ, которым
мы хороним своих покойников, и эта необходимость внезапно расставаться
навсегда с останками любимых существ. У древних не было этого ребяческого
страха. Мне приятно смотреть, как они несут в руках урну с прахом
родственника или друга; и мне кажется, что я вижу, как часто они на нее
смотрят, как призывают ее в самых важных случаях жизни, как посвящают ей
свои самые высокие деяния. Она становитсячастьюихнаследства.
Погребальные церемонии не поручаются наемной силе; сын не отворачивается с
ужасом от трупа той, чье чрево выносило его. Он не дает касаться его
посторонним рукам: он сам отдает ей последний долг и сам умащает
благовониями, свидетельством любви, останки любимой матери.
В религиозных общинах я отыскала частицу этого уважения и этой античной
любви к мертвым. Руки сестер завертывают тело усопшей в саван, украшают
цветами ее лицо, открытое целый день для прощания. Гроб ставится в доме,
где жила покойная и где все для нее привычно. Ей надлежит спать вечным
сном среди людей, которые и сами будут спать с нею рядом, и все, кто
придет на ее могилу, здороваются с покойницей как с живой. Монастырский
устав охраняет память об умершем как о живом и увековечивает почести,
которые ему воздают. -Правила- - такая замечательная вещь, насущно
необходимая человеку, подобие божества на земле: они оберегают людей от
злоупотребления своими силами, помогают великодушно хранить добрые чувства
и старые привязанности, они становятся другом для тех, у кого больше нет
друзей. Они напоминают нам каждый день в молитвах о множестве умерших, от
которых на земле не осталось ничего, кроме имени, написанного на могильной
плите и произнесенного за вечерней мессой. Обычай этот пришелся мне так по
душе, что я вписала немало стертых имен, вычеркнутых когда-то, чтобы
сделать молитвы короче; я требую строго перечислять их все и слежу за тем,
чтобы толпа молодых послушниц, возвращающихся с шумной прогулки, проходила
по галереям монастыря сосредоточенно и тихо.
Что же касается забвения обстоятельств жизни, то для умерших оно здесь
наступает быстрее, чем где бы то ни было: причина этому - отсутствие
потомства. Целое поколение монахиньуходитизжизнипочтичто
одновременно, ибо отсутствие событий, одинаковые привычки почти в равной
степени продлевают жизнь всем. Случаев долголетия здесь очень много, но
жизнь кончается вся сполна. Особые интересы или фамильная гордость не
оказывают предпочтения ни единому имени, и ввиду того, что никакого
соперничества не существует, всех торжественно уравнивает могила. Это
равенство очень скоро стирает чертыбиографий.Правилазапрещают
записывать их, если не произошло формальной канонизации, и в этом
предписании много силы и мудрости. Оно обуздывает гордость, порок самый
распространенный среди добродетельных душ; оно не дает живущим смиренной
жизнью рассчитывать на удовлетворение тщеславия своего за гробом. Поэтому
спустя пятьдесят лет очень редко бывает, чтобы предание сохранило какие-то
подробности из жизни той или иной монахини, а в силу этого подробности эти
тем более драгоценны.
Так как запрещение писать не распространяется на меня, я хочу упомянуть
об Агнессе Катанской, романтическая история которой передается здесь из
уст в уста.
Это была послушница, исполненная религиозного рвения, и накануне того
дня, когда ей предстояло принять постриг, отец ее, человек непреклонной
воли возвратил ее в мир. Ее выдали замуж за старого французского
дворянина, и она очутилась при дворе Людовика XV. Но она и там хранила
верность обету, оставшись девственницей и телом и духом, несмотря на то,
что ее исключительная красота была предметомсамоговосторженного
поклонения. Наконец, после десяти лет изгнания -на земле Ханаанской-,
когда отец ее, а потом и муж умерли, она обрела свободу и снова посвятила
себя Иисусу Христу. Когда она ехала сюда горной дорогой, она была богато
одета, и ее сопровождала многочисленная свита. У входа собралась толпа
любопытных, и каждому не терпелось на нее взглянуть. Монахини вышли из
церкви, и с поднятыми хоругвями процессия их направилась к воротам
монастыря; возглавляла шествие аббатиса. Они пели хором: "In exitu Israel
de Egypto". Решетка отворилась, чтобывпуститьприехавшую.Тогда
прелестная Агнесса сняла со своего корсажа букети,улыбнувшись,
перебросила его через плечо, как первый и последний залог, который мир мог
от нее получить; вслед за тем, быстро вырвав из рук маленького мавра шлейф
своего плаща, она стремительно ступила за решетку, которая закрылась за
ней навсегда. Тут аббатиса приняла ее в свои объятия, а монахини одна за
другой запечатлели на ее лбу поцелуй, в знак того, что теперь они сестры
по духу. На другой день она принесла покаяние за десять лет, проведенных в
миру, и исповедник нашел жизнь ее на протяжении этих лет такой чистой и
прекрасной, что позволил ей вернуться в ту степень послушничества, на
которой он ее оставил, как будто это было не десять лет, а всего один
день; и день, исполненный такой чистоты и такого рвения, что он не смутил
совершенства ее души, когда накануне принятия пострига она была увезена к
иным алтарям.
Это была одна из самых непривередливых и смиренных монахинь, каких
только когда-либо знал этот монастырь. Кроткая, набожная, терпимая и
всегда приветливая, она сохранила вместе с тем то изящество, к которому с
детства была приучена. Рассказывают, что ее монашеское одеяние всегда было
очень изысканно, и когда на исповеди ее упрекнули в тщеславии, она
простодушно ответила в духе своего времени, что ей непонятен этот упрек и
что она, вовсе об этом не думая старается всегда приодеться, просто из
привычки повиноваться родителям, усвоенной ею еще в мирской жизни; что в
общем-то она нисколько не огорчена тем, что, по мнению всех, -хорошо
выглядит-, ибо считает, что цветущая молодость и признанная всеми красота
более достойный дар небесному жениху, чем увядшая красота и уже угасающая
жизнь. История эта показалась мне прелестной.
Знайте, Тренмор, как велико обаяние привычки, как радостно созерцание,
которое ничто не смущает. У непоседливой женщины, которую вы знали раньше,
не было родины, да она и не хотела ее иметь: она продавала и перепродавала
замки свои и земли, не умея привязать себя к определенному месту; этой
душе странницы, которая нигде не находила себе приюта, везде было тесно, и
в поисках места для могилы она колебалась между вершинами Альп, кратером
Везувия и глубинами океана. И вот наконец она так горячо полюбила
несколько туазов земли и груду камней, что мысль быть похороненной где-то
в другом месте ей была бы мучительна. Она прониклась такой нежной любовью
к мертвым, что иногда она простирает к ним руки и среди ночи кричит:
"О тени, подруги мои! Возлюбленные моей души! Девственницы, которые,
как и я, ходили в тишине по могилам ваших сестер! Вы, дышавшие ароматами,
которыми теперь дышу я, и улыбавшиеся этой луне, которая теперь отвечает и
мне своей улыбкой! Вы, которые, может быть, тоже испытали грозы жизни и
светскую суету! Вы, которые стремились к великому покою и которые
предвкушали его здесь, под сенью этих священных сводов, укрытые от всего в
этом добровольном узилище! И прежде всего вы, препоясавшие себя крестом
веры и перешедшие из объятий незримого ангела в объятия небесного супруга,
непорочные возлюбленные Надежды, сильные жены Воли! Благословляете ли вы
меня, скажите, и молитесь ли вы непрестанно за ту, которая предпочитает
быть с вами, а не с живыми? Ваши ли золотые кадильницы источают по ночам
эти вот благовония? Ваши ль нежные голоса слышатся сейчас в воздухе? Вы ли
это священным волшебством своим придаете столько красоты, обаяния и
целительного покоя этому участку земли, этому уголку зелени, мрамору и
цветам, где теперь отдыхаете и вы и я?
Каким чудом удалось вам сделать его таким драгоценным и желанным, что я
привязалась к нему всеми фибрами души, что он горячит мне кровь, что жизнь
кажется мне теперь слишком короткой, чтобы насладиться ею сполна, и я
хочу, чтобы мне отвели в нем уголок для моих костей, когда божественное
дыхание их оставит?"
Тогда, раздумывая над смутами прошлого инадумиротворенностью
настоящего, я призываю их в свидетели моего смирения.
О души усопших, - говорю я им, - о девственницы - сестры! О красавица
Агнесса! О кроткая Мария дель Фиоре! О премудрая Франциска! Взгляните, как
сердце мое отрешается от своей прежней неприязни и как покорно соглашается
на жизнь в те времена и на том пространстве, которое ему отвел господь!
Взгляните и скажите тому, на кого вы смотрите с открытым лицом:
"Лелия больше не проклинает того дня, который ты повелел ей заполнить;
она идет к ночи своей, ведомая духом разума, который тебе угоден. Она
больше не воспламеняется страстью к мгновениям, которые проходят. Она не
стремится удержать иные из них, не торопится сократить другие. И вот она
идет мерно и непрестанно, подобно земле, которая совершает кругооборот
свой без потрясений и которая, видя, как от вечера до утра меняются звезды
на небе, не останавливается ни под одним знаком зодиака, не желая
бросаться в объятия прекрасных Плеяд, не убегая от пылающего дротика
Стрельца, не отступая перед растрепанными волосами похожей на привидение
Вероники. Она покорилась, она живет! Она исполняет закон. Она не боится
смерти, но и не хочет ее; она не противится порядку вселенной. Без
сожаления смешает она прах свой с нашим; она уже касается наших ледяных
рук, и в ней нет страха. Не дозволишь ли ты, милосердный господь, чтобы
испытанию ее пришел конец и чтобы, как только солнце начнет всходить, она
последовала за нами туда, куда идем мы?"
И тогда в борющемся с зарею ветерке мне чудятся голоса слабые и
смутные, таинственные они звучат то громче, то тише и пытаются призвать
меня к себе из-под камня, но все еще никак не могут справиться с
навалившейся на меня тяжестью.
На какое-то мгновение я останавливаюсь и смотрю, не приподнимается ли
моя каменная плита и не стоит ли со мною рядом столетняя старуха, не
показывает ли она мне Марию дель Фиоре, тихо уснувшую на первой ступеньке
нашего склепа. В это мгновение страшный шум слышится из подземелья, и под
ногами у меня раздаются чьи-то вздохи. Но все глохнет, все умолкает, как
только Полярная звезда исчезает с ночного неба. Тонкие тени кипарисов,
которые свет луны чертит на стенах, а ветер каждым порывом своим колеблет,
словно вдыхая жизнь в изображения святых на фресках, понемногу начинают
бледнеть. Тогда фигуры на стенах снова застывают в своей неподвижности:
шелест листвы умолкает, и раздаются голоса птиц. Жаворонок просыпается в
клетке, и в воздух врывается его отчетливое, звучное пение, большие белые
лилии на клумбах вырисовываются из полумрака и, омытые обильной росой,
цепенеют от наслаждения. В ожидании солнца замирает тревожная рябь, все
смутные отсветы сбрасывают свой волшебный покров. Вот тогда-то призраки
действительно исчезают в прояснившемся воздухе и необъяснимыешумы
уступают место чистым гармониям. Время от времени последнее дуновение ночи
колышет олеандр, судорожно мнет его ветки, парит, кружась, над его
цветущей верхушкой и замирает издавая совсем слабый вздох, как будто это
Франциска взяла за руку Марию дель Фиоре и уводит ее от цветника, а той
трудно оторваться от любимого деревца, и она уходит в объятия мертвых,
исполненная какой-то досады и сожаления.
Наконец все иллюзии исчезают; металлические купола сверкают золотом в
первых лучах солнца. Звон колокола как бы проводит в воздухе глубокую
борозду, в которой тонут все разрозненные, парящие тут и там шумы; павлины
слетают с насестов и долго отряхают влажные перья на блестящий песок
садовых дорожек; двери дортуаров со скрипом повертываются на своих петлях,
и звуки "Ave Maria", которую поет хор послушниц, гулко разносятся под
сводами огромных каменных лестниц. Нет ничего торжественнее, чем этот
первый звук человеческого голоса, когда только еще занимается день. Здесь
все исполнено величия, все запоминается, потому что даже всамом
незначительном проявлении домашней жизни есть черты единства и цельности.
После всех метаний, после всех восторженных прозрений в часы бессонницы,
слыша эту утреннюю молитву, чувствую, как по жилам моим пробегает трепет
наслаждения и страха. Монастырские правила, этот великий закон, которому
все никак не нарадуется мой ум и суровость которого иногда чрезмерно
поэтизирует мое воображение, тут же простирают надо мной свою власть, о
которой я забываю в романтические ночные часы. Тогда я покидаю могилу
Франциски, где простояла, неподвижная и сосредоточенная, пока свершалось
это обновление света и пробуждение природы, и схожу с камня, как античная
статуя, которая вдруг оживает и при первых лучах солнца обретает в груди
свой голос. Как она, я начинаю петь гимн радости, и вот я уже иду
навстречу моей пастве и пою громко и восторженно, в то время как девушки
двумя стройными рядами спускаются по большой лестнице, ведущей в церковь.
Я всегда замечала в них какой-то инстинктивный страх, когда они видели,
как я выхожу из обители мертвых, чтобы стать во главе их, раскрыв свои
объятия и воздев глаза к небу. В часы, когда мысли их еще отягчены сном и
когда чувство долга борется в них со слабостью природы, они поражаются,
видя, что я полна сил и жизни, и, несмотря на все мои усилия разубедить
их, они продолжают упорно считать, что я по ночам общаюсь с мерными,
покоящимися на монастырском кладбище под сенью олеандров. Я вижу, как они
бледнеют, когда, скрестив свои белые руки на пурпурных скапуляриях,
опускают головы, преклоняя передо мною колена, и как невольно вздрагивают,
когда, заворачивая за угол, одна за другой касаются моего одеяния".
58. СОЗЕРЦАНИЕ
"Одна из дверей помещения, где я живу, выходит на скалы. Изъеденные
временем и поросшие мхом уступы окружают со всех сторон обрывистый утес,
на котором стоит эта часть здания, и крутыми переходами соединяют
монастырь с горою. Это единственный путь, каким можно подняться на нашу
крепость; но идти им страшно, и после святой Франциски никто не решается
туда взбираться. Идти по неровным ступенькам очень трудно,некуда
поставить ногу, и кружится голова от соседствующих с ними крутых обрывов.
Мне хотелось узнать, не потеряла ли я за время моей уединенной и
бездеятельной жизни прежнюю храбрость и физическую силу. И вот однажды,
среди ночи, когда ярко светила луна, я решила спуститься по этим
ступенькам. Без труда добралась я до того места, где обвал, казалось,
разрушил всю работу монахов. Повиснув на мгновение между небом и бездонной
пропастью, я задрожала от мысли, что мне предстоит возвращаться той же
дорогой. Я очутилась на выступе - таком узеньком, что ноги мои едва на нем
помещались. Я долго простояла так, не шевелясь, чтобы дать глазам
освоиться с этим положением, и раздумывая о том, какую власть над нашими
чувствами имеют, с одной стороны, воля, с другой - воображение. Если бы я
уступила силе воображения, я бы бросилась на дно пропасти, которая,
казалось, каким-то магнитом притягивала меня к себе; но холодная воля
обуздала все мои страхи и помогла мне держаться твердо на моем узеньком
пьедестале.
Нельзя ли предложить этот пример тем, кто говорит, что соблазны
непреодолимы, что всякое принуждение, предписанное человеку, противно
природе и преступно по отношению к богу? О Пульхерия! В эту минуту я
подумала о тебе; я сравнивала всю тщету погубивших тебя наслаждений с этим
обманом чувств, который я испытала, стоя на краю пропасти, - как он
соблазнял меня сократить мой томительный путь, поддавшись охватившей меня
слабости. Я сравнивала также добродетель, которая могла бы тебя уберечь, с
инстинктом самосохранения, с силой мысли, помогающей человеку побеждать в
себе всякую изнеженность и страх. О, вы наносите оскорбление милости
господней, и вы глубоко презираете его дары, вы, принимающие за самую
благородную и здоровую часть вашего существа слабость, которуюон
ниспослал вам лишь для того, чтобы уравновесить силу, которой бы вы без
этого чересчур гордились.
Внимательно осмотрев все вокруг, я заметила, что лестница идет дальше
вниз по другой скале, как раз под площадкой, где я стояла. Без труда я
перебралась на этот новый уступ. Стоило мне все спокойно обдумать, как
казавшееся с первого взгляда невозможным сделалось вполне осуществимым.
Вскоре я была вне опасности на естественных террасах горы. Глаза мои давно
уже привыкли к виду этих неприступных мест. Пять лет в воображении я
прогуливалась по ним, при этом даже не мечтая, что нога моя на них
когда-нибудь ступит. Но я видела только снаружи эту величественную
каменную громаду, зубцы которой врезаются в облака. Каково же было мое
удивление, когда, подойдя к этим зубцам совсем близко, я обнаружила, что
могу проникнуть в глубь скалы сквозь трещины, которые издали казались
такими узкими, что по ним едва ли могла пролететь даже птица. Долго не
раздумывая, я устремилась туда и, по обломкам камней, по грудам базальта,
прорываясь сквозь густую сеть вьющихся растений, крадучись по трудным
неведомым переходам, добралась до мест, куда никогда не проникал взгляд,
по которым никогда не ступала нога человека с того времени, когда святая
уединялась там, чтобы творить молитву вдали от всякого шума и суеты.
Здесь существует поверье, что каждую ночь дух господень поднимал ее на
эти неприступные вершины, что незримый ангел взносил ее на кручи, и с тех
пор ни один житель этих мест не решался разгадать это чудо, совершавшееся
с помощью веры - веры, которую люди недалекие называют слабостью,
суеверием, глупостью! Веры, которая есть не что иное,какволя,
соединенная с доверием, - великолепная способность, дарованная человеку,
чтобы перейти границы животной жизни и беспредельно раздвинуть границы
разума.
Гора, вершина которой была срезана извержением вулкана, потухшего еще в
первые тысячелетия нашей планеты, являла взгляду обширные нагромождения
обломков, обрамленных неровными зубцами и зиявшими меж ними расщелинами.
Черная зола, металлическая пыль, выброшенная извержением; кучи хрупкого
шлака, которого состояние остекленения оберегает от действия стихий и
который хрустит под ногами, словно мелкие кости; пропасть, заполненная
наносной землей и поросшая мхом; естественные стены из красной лавы,
которую можно принять за кирпич; гигантские кристаллы базальта, и всюду,
на всех минералах, - застывшие капли расплавленного металла, когда-то
выброшенного бурей из недр земли; большие, грубые лишаи, поблекшие, как
сами камни, на которых они выросли; потоки, которых не видно и которые
только бурлят где-то под скалами, - вот как выглядел этот дикий край, где
нельзя было обнаружить ни единого следа живых существ. Я так давно не была
в пустыне, что в первую минуту мной овладел ужас при виде этих руин
вселенной, существовавших еще задолго до появления человека. Меня охватило
какое-то странное и неприятное чувство, и я не могла заставить себя сесть
и спокойно посидеть среди этого хаоса. Мне казалось, что это владения
нечистой силы, призванной нарушать покой человека. И я все шла, поднимаясь
выше и выше, до тех пор, пока не достигла самых высоких гребней,
образующих вокруг этого огромного кратера великолепный венец странной и
затейливой формы.
Там я увидела необъятное небо, море, город, окружающие его плодородные
долины, реку, леса, мысы, и чудесные острова, и вулкан. Этобыл
единственный гигант, возвышавшийсянадомной,единственноежерло
подземного канала, куда ринулись все потоки огня, бушевавшие в недрах этой
земли. Возделанные поля, деревушки и виллы, покрывающие живописные склоны
холмов, тонули вдалеке в прозрачной мгле. Но, по мере того как над морем
занималась заря, все вокруг становилось отчетливее, и вскоре я могла
убедиться, что почва еще плодородна, что человечество еще существует.
Когда я сидела на этом воздушном троне, там, куда, может быть, никогда не
поднималась и сама святая, мне показалось, что я овладела краями,
неподвластными человеку. Отвратительный циклоп, нагромоздивший здесь эти
каменные глыбы, чтобы сбросить их вниз, в долину, и извлекший из неведомых
подземелий адский пламень, чтобы сжечь юные всходы земли, навлек на себя
гнев мстительного бога. Мне казалось, что я пришла сюда заклеймить его
последним клеймом раба, ступив ногою на его разбитую голову. Недостаточно
было, чтобы вседержитель позволил цивилизованной расе заполонить своими
победами и трудами всю эту землю, отвоеванную у стихий; надо было, чтобы
женщина взошла на эту последнюю вершину, поднялась к пустынному и
безмолвному алтарю поверженного титана. Надо было, чтобы человеческий
разум, орел, способный охватить полетом своим бесконечные пространства и
владеющий сокровищем всех миров, прилетел и опустился на этот алтарь и
расправил крылья, чтобы склониться к земле и братски благословить ее,
пробуждая в первый раз сочувствие человека к человеку среди бездны
пространства. Повернувшись тогда к пустынным местам, по которым я только
что шля, я попыталась уяснить себе ту перемену, которая произошла во
вкусах моих и привычках. Почему это раньше мне все время казалось, что я
недостаточно далеко ушла от человеческого жилья? Почему теперь мне так
хочется быть к нему ближе? Я ведь не открыла в человеке никаких новых
добродетелей, качеств, которых бы я до сих пор не знала. Общество не стало
ведь лучше с того дня, когда я с ним рассталась. Издали, так же как и
вблизи, я до сих пор нахожу в нем все те же пороки, все ту же косность,
мешающую ему переделать себя в соответствии с благородными и истинными
потребностями. Что же касается дикой красоты природы, то я отнюдь не
потеряла способности восхищаться ею.
Ничто не может погасить в поэтических душах чувства прекрасного, и то,
что им сначала кажется гибельным, развивает в них неведомые способности,
неистощимые силы Между тем прежде мне казалось, что где-то, должно быть,
есть какая-то еще более недоступная пещера, еще более безлюдная пустошь,
еще более дикий морской берег, что лишь он один удовлетворит одолевающий
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000