Как только стемнело, Тренмор провел Стенио по ложбинам и вывел на
дорогу, ведущую в город. В пути он пытался снова заглянуть в его душевные
раны и облегчить их целительным бальзамом надежды. За это время он
уговорил Лелию внять голосу добродетели и дать ему то, чего она уже не
могла ему дать, следуя влечению сердца: прощение за его раскаяние, награду
за искупленную вину. И теперь он пытался убедить Стенио, что поэт мог еще
заслужить расположение той, которую так любил, и вернуть ее.
Но, к несчастью, для Стенио это было уже слишком поздно. Тренмор,
связанный обязанностями, которые возложила на него суровая миссия, не в
силах был раньше вырвать его из объятий грубых страстей. Но если бы даже
он и успел это сделать вовремя, Стенио, может быть, все равно погрузился
бы в эту бездну. Он был сыном своего века. Никакие твердые принципы,
никакая глубокая вера не могли проникнуть в его душу. Подобно цветку,
покорная капризу ветров, она поворачивалась то на восток, то на запад в
поисках солнца и жизни и была не способна противиться холоду и бороться с
грозой. Жадный до идеала, но не ведая пути к его достижению, Стенио
стремился к поэзии и воображал, что обрел свою религию, нравственность,
философию. Он не подумал о том, что поэзия - всего-навсего форма,
выражение нашей внутренней жизни и там, где за ней не стоят ни обеты, ни
убеждения, она всего только легковесное украшение, звучный музыкальный
инструмент. Он долго преклонял колена перед алтарями Христа, потому что
находил особое очарование в обрядах, установленных предками; но когда
перед ним открылись двери будуаров, сладострастныезапахироскоши
заставили его позабыть аромат ладана в церкви, и он решил, что предметом
его поклонения и стихов может стать не только идеальная красота Марии, но
и вульгарная красота Лаисы. Высокоодаренная Лелия сумела превратить
восторги Стенио в настоящее чувство, и тогда, опьяненный своим тщеславием,
он с подчеркнутым презрением стал относиться к несчастным, которые ищут
забвения в пороке. Но как только он увидел, что в отношении к нему Лелии
больше нежности, чем восторга, что она не склонна слепо ему подчиняться,
чувство его превратилось в ненависть, и он кинулся в порок с еще большей
легкостью, чем все те, кого он же сам осуждал.
Когда Тренмор увидел, с какой горечью Стенио гонит от себя прочь всякие
воспоминания о Лелии, ему стало страшно опустошение, которое неверие
учинило в душе поэта, ибо любовь - это отблеск божественной жизни, который
угасает в нас всегда последним. Сквозь всю жизнь Тренмора прошла мысль об
искуплении и возрождении человеческого рода. Слишком сильный сам, чтобы
поверить в искренность отчаяния или в реальность истощения, он с глубоким
негодованием относился ко всякому проявлению того и другого. Он обвинял
свой век в том, что он поощряет эту нечестивую моду, и считал, что
преступление перед человечеством совершают те, кто проповедует малодушие и
поддается неверию.
- Стыд и позор! - вскричал он, охваченный благородным гневом. - И это
говорит один из наших братьев, мученик за веру, служитель святого дела!
Что же тогда скажут наши преследователи и палачи, если мы сами отрекаемся
от всякой мысли о величии, от всякой надежды на спасение? О юность, ты,
которую я с радостью называл священной, которую я считалдочерью
провидения и матерью свободы! Неужели ты способна только проливать кровь
на арене, подобно борцам олимпийских игр, для того лишь, чтобы получить
никому не нужный венок и услышатьжалкиерукоплескания?Неужели
единственная добродетель твоя - это беззаботность, единственная храбрость
- это дерзание, присущее силе? Неужели ты годишься только на то, чтобы
поставлять неустрашимых солдат? Неужели ты не создашь людей упорных и
поистине сильных? Неужели ты пронесешься сквозь мрак времен подобно
стремительному метеору, и потомство напишет на твоей могиле: "Они сумели
умереть, они не сумели бы жить".
Неужели ты только слепое орудие судьбы и не понимаешь ни причин, ни
целей твоего дела? Как же так! Стенио, ты ведь мог совершить великий
поступок, а теперь уже неспособен на великую мысль или великое чувство! Ты
ни во что не веришь, а ты мог что-то содеять! А все эти опасности, которым
ты себя подвергал, страдания, через которые ты прошел, и пролившаяся кровь
твоих братьев, твоя собственная - все это для тебя лишено всякого
нравственного смысла, все это ничему не может тебя научить! О, раз так, то
я понимаю: ты должен все отбросить, все отрицать, все презирать, все
растоптать ногами. Наше дело - это только несостоявшаяся попытка, наши
погибшие братья - всего-навсего жертвы слепого случая, кровь их пролилась
на сухую землю, и нам остается только каждый день опьяняться, чтобы
усыпить в себе мучительные воспоминания и отогнать ужасный кошмар...
- Вальмарина, - мрачно сказал Стенио, - вы напрасно меня упрекаете. Вы
доверили мне тайну - я ее сохранил; вы потребовали от меня клятвы - я
поклялся. Вы поручили мне дело - я его совершил. Чего вы еще от меня
добиваетесь? Согласитесь, что я верен своему слову, что я умею сражаться,
что не отступлю перед тяготами и опасностями. Чего же вы еще от меня
хотите? Вы знаете, что я дал вам право использовать меня для вашего дела,
располагать мною, как вам понадобится, что, будь я хоть на краю света, я
покорен вашей воле и готов явиться по первому вашему зову. Вы нашли во мне
верного слугу; так пользуйтесь же им и в пылу вашего прозелитизма не
ослепляйте себя, не пытайтесь сделать из меня вашего ученика. Кто дал вам
право навязывать мне ваши верования и вашу надежду? Разве я искал ваших
проповедников, разве я добивался милости быть принятым в число ваших
рыцарей Круглого стола? Разве я явился к вам как герой, как освободитель
или хотя бы как ваш адепт? Нет! Я сказал вам, что больше ни во что не
верю, и вы мне ответили: "Это не имеет значения, следуй за мной и
действуй". Вы воззвали к моей чести, к моей храбрости, и я не мог уже
отступить. Я не хотел, чтобы меня сочли за труса... или за равнодушного,
вы ведь не терпите равнодушия. Вы подвергаете его вашему ужасному суду и
нарекаете подлостью. Я не настолько философ, чтобы согласиться с этим
приговором. Я видел, как шла молодежь, все смелые люди моей страны; я
поднялся, больной и разбитый; я потащился по окровавленной арене. И какое
же зрелище вы для меня приготовили, великий боже! И все это, чтобы
исцелить меня и утешить, чтобы я поверил вашим теориям? Лучших людей моего
времени скосила жестокаяместьсильного:тюрьмыразверзлисвою
отвратительную пасть, чтобы поглотить тех, кого не могли настичь пушечные
ядра и лезвие меча; проскрипции осудили всех, кто сочувствовал нашему
делу; словом, всякая преданность парализована, ум подавлен, храбрость
сломлена, воля убита. И вы все еще называете это делом возрождения,
спасительным уроком, семенем, брошенным в обетованную землю. А я видел
шаги смерти, полное бессилие и последние драгоценные зерна, брошенные на
ветер, рассыпанные по скалам, среди колючек! И высчитаетеменя
преступником, оттого что после этой катастрофы я пал духом и преисполнился
ко всему отвращения. Вы не хотите, чтобы я оплакивал жертвы и чтобы,
охваченный ужасом, сел на краю того рва, где хотел бы лечь и уснуть вечным
сном рядом с бедным Эдмео...
- Ты недостоин произносить это имя! - воскликнул Тренмор и залился
слезами. - Жалкий фразер, ты произносишь его, а глаза твои сухи! Ты хочешь
только оправдать свои нечестивые сомнения, и в этом мертвом теле, лежащем
в гробу, видишь только нечто ужасное, что тебе не хочется вспоминать! Нет,
ты не понял этой высокой души, раз хочешь лишить ее заслуженного
бессмертия, не понял ты и ее священного назначения на земле, коль скоро
сомневаешься в плодах, принесенных этим великим примером. Боже правый! Не
слушай этих богохульных речей! О живущий на небе сын мой, Эдмео, ты
счастлив тем, что не слышишь их!..
Вальмарина упал на землю и, потрясенный столь горьким напоминанием об
Эдмео, с силой сдавил руками свою широкую грудь, чтобы только сдержать
рыдания. Можно было подумать, что он хочет удержать в сердце своем веру,
потрясенную хулою на бога. Он переживал страшную муку, как Христос перед
горькой чашей.
Стенио тоже плакал, он ведь по натуре был добр и чуток; только он
придавал слишком много значения своим слезам. Это были слезы поэта,
которые лились легко и с нежностью смывали следы его страдания. Он не мог
понять, как этот сильный и великодушный человек плачет и слезы не приносят
ему облегчения, а вместо этого огненным дождем низвергаются на его сердце.
Он не знал, что страдания, которые подавляют силой, острее и мучительнее
тех, которым дается воля. А Стенио привык отрицать то, что не знал. Он
думал, что Тренмор устыдился своей мимолетной жалости и что в порыве
дикого неистовства тот хочет уничтожить воспоминание об Эдмео в своем
сердце, как уничтожил его самого в сражении. Он удалился опечаленный,
недовольный и к тому же несчастный, ибо у него были благородные побуждения
и душа его была создана для благородной веры...
Около полуночи он пришел в салон Пульхерии. Куртизанка сидела одна за
туалетом, погруженная в грустное раздумье. Когда она увидела, как Стенио,
которого она считала мертвым, появился позади нее в зеркале, она решила,
что это привидение, и, пронзительно вскрикнув, без чувств упала на пол.
- Достойный прием! - воскликнул Стенио. И даже не подумав поднять ее,
он повалился на диван и, измученный усталостью, тут же уснул, в то время
как служанки Пульхерии суетились вокруг своей госпожи, приводя ее в
чувство.
51
- Милая, ты говоришь, что сестра твоя умерла. Разве у тебя была сестра?
- Стенио, - воскликнула Пульхерия, - может ли быть, чтобы ты так
равнодушно принял это известие! Я говорю тебе, что Лелии больше нет в
живых, а ты делаешь вид, что не понимаешь меня!
- Лелия не умерла, - сказал Стенио, покачав головой. - Могут ли мертвые
умереть?
- Замолчи, несчастный, не усугубляй мое горе твоими насмешками, -
ответила Цинцолина. - Сестры моей больше нет на свете, и я в этом
убеждена, все меня в этом убеждает. Хоть она и была высокомерной и
холодной, каким часто бываешь и ты, Стенио, следуя ее примеру, это было
большое сердце и щедрая душа. В былое время она, правда, не знала ко мне
снисхождения, но когда мы с ней встретились в прошлом году на балу у
Бамбуччи, она смотрела на жизнь более разумно, она тосковала от своего
одиночества и уже большенеудивлялась,чтояизбралапуть,
противоположный тому, которым она шла сама.
- Поздравляю вас, и ту и другую, - с иронической насмешкой сказал
Стенио. - Ваши сердца были созданы друг для друга, очень жаль, что такая
трогательная гармония не смогла долго длиться. Итак, прекрасная Лелия
умерла. Успокойся, милая, это еще ровно ничего не значит. Я встретил вчера
человека, который знает о ней, и, по-видимому, она не только жива, но
сейчас еще больше хочет жить, чем пристало хотеть этой исключительной
натуре.
- Что ты говоришь? - вскричала Пульхерия. - Ты получил какие-то вести о
ней? Ты знаешь, где она и что с ней?
- Да, и вести действительно интересные, - ответил Стенио с гордым
небрежением. - Прежде всего я даже не знаю, где она находится, мне не
сочли нужным об этом сообщить, может быть, правда, потому, что сам я ни о
чем не спрашивал... Что же касается ее настроения, то, как мне кажется,
играть свою величественную роль ей уже порядком надоело, и она не
рассердилась бы, если бы я был настолько глуп, что сталоней
беспокоиться...
- Замолчи, Стенио! - вскричала Пульхерия. - Ты хвастун... Никогда она
тебя не любила... Впрочем, - продолжала она после нескольких минут
молчания, - не поручусь, что за презрением ее не скрывалось особого рода
любви. Я никак не могу позабыть, что моя победа над ней в том, что
касалось тебя, глубоко ее оскорбила; иначе почему она скрылась так
внезапно и даже со мной не простилась? Почему за целый год своего
отсутствия она ни разу о себе не напомнила, хотя, казалось, и была очень
рада, когда мы с ней встретились?.. Послушай, Стенио, теперь, когда ты
меня успокоил и утешил, сообщив, что она жива, я могу сказать тебе, что я
подумала, когда она так таинственно исчезла из города.
- Таинственно? Почему таинственно? Не надо удивляться ничему, что
делает Лелия. Поступки ее всегда отличаются от поступков других людей. Не
так же ли и с ее душой? Лелия исчезает внезапно, ни с кем не простившись,
не увидавшись с сестрой, не сказав приветливого слова тому, кого ласкала
как сына. Что может быть проще? Ее щедрое сердце не болеет ни о ком; ее
великая душа не признает ни дружбы, ни кровных уз, ни снисхождения, ни
справедливости...
- Ах, Стенио, как вы до сих пор еще любите эту женщину, о которой
говорите столько всего плохого!.. Как вы горите желанием ее найти!..
Стенио пожал плечами и, не считая нужнымотвергатьподозрение
Пульхерии, сказал:
- Расскажите же, почтеннейшая, что вы думаете об этом; вам только что
пришла в голову какая-то мысль...
- Вот что, - сказала Пульхерия, - я думала, да и другие также, что в
порыве отчаяния, которое ее внезапно охватило во время празднества на
вилле Бамбуччи, она...
- Бросилась в море, как новоявленная Сафо! - воскликнул с презрительным
смехом Стенио. - Что же, я хотел бы, чтобы это было так; по крайней мере
единственный раз в своей жизни она была бы женщиной.
- Как вы хладнокровно об этом говорите! - сказала Пульхерия, пришедшая
в ужас от его речей. - Уверены ли вы в том, что она действительно жива?
Тот, кто вам это сообщил, уверен ли он был сам? Слушайте, вы же не знаете
подробностей ее бегства? Долгое время вообще никто ничего не знал, потому
что в доме Лелии все так же безмолвны, медлительны, недоверчивы, как и
она. Но вот наконец, так и не дождавшись ее, испуганные слуги стали ее
разыскивать, узнавать о ней, а потом делиться с другими своей тревогой и
рассказывать о том, что случилось... Выслушай меня и суди сам! На третью
ночь празднеств Бамбуччи ты ужинал у меня... помнишь? В эту ночь она
появилась на балу, и, говорят, еще более прекрасная, спокойная и нарядная,
чем всегда... Она, без сомнения, рассчитывала тебя встретить там, но ты не
пришел. И вот в эту ночь Лелия вернулась домой, и с той поры никто ее
больше не видел.
- Как! Она ушла одна и в бальном платье? - воскликнул Стенио. - Дорогая
моя, не могло этого быть. На балу всегда нашелся бы какой-нибудь галантный
кавалер, который бы ее проводил.
- Нет, Стенио, нет! Никто ее не провожал в эту ночь, и с тех пор о ней
ни слуху ни духу. Слуги ее ждут. Двери во дворце открыты день и ночь,
камеристка ее все время сидит у камина. Лошади в стойлах бьют копытами, и
стук их - единственное, что нарушает могильную тишину этого оцепеневшего
дома. Мажордом собирает причитающиеся ей доходы, складывает золото в
ящики, ни от кого не получая приказаний, никому не отдавая отчета. Собаки
воют, как перед покойником. И когда появляется какой-нибудь иностранец,
желающий посетить это роскошное жилище, сторожа встречают его как вестника
смерти.
- Все это в высшей степени романтично, - сказал Стенио. - Вы хорошо
владеете современным стилем, моя дорогая. Пульхерия, неужто ты и впрямь
становишься синим чулком? В эту минуту Лелия, верно, производит фурор
где-нибудь на концерте в Лондоне или небрежноиграетвееромна
каком-нибудь празднике в Мадриде; но я уверен, что она не может так
искусно, как ты, изобразить на своем лице вдохновенную гримасуи
заговорить на байроновском жаргоне.
- Знаешь, где нашли этот браслет? - сказала Пульхерия, показывая Стенио
обруч чеканного золота, который он давно еще видел на руке Лелии.
- Верно в желудке какой-нибудь рыбы! - сказал Стенио тем же насмешливым
тоном.
- На Пунта ди Оро; на другой день после исчезновения Лелии его принес
какой-то охотник, а камеристка ее утверждает, что сама надела этот браслет
на руку своей госпоже, когда та собиралась на последний бал на вилле
Бамбуччи.
Стенио взглянул на браслет; он был сломан во время ее горячего спора с
Тренмором на одной из горных вершин. Увидав его, Стенио задумался. Во
время ее безрассудных блужданий по диким местам Лелию могли убить. Может
быть, какой-нибудь разбойник и выронилпотомэтувещь.Мрачное
предчувствие охватило Стенио, и, поддавшись неожиданному порыву, какие
бывают у натур неуравновешенных, он машинально надел сломанный браслет
себе на руку. Потом он вышел в сад, а через четверть часа вернулся обратно
и прочел Пульхерии только что сочиненные им стихи:
Сломанному браслету
Будем вместе, не надо разлучаться, участь у нас с тобою одна: ты -
золотой обруч, когда-то служивший эмблемою вечности; я - сердце поэта,
когда-то бывшее отблеском бесконечного.
Мы с тобой разделили одну судьбу - мы сломлены оба. Ты теперь стал
эмблемою женской верности, я - воплощеньем мужского счастья.
Оба мы были игрушками для той, которая надевала на руку золотое
запястье и швыряла под ноги сердце поэта.
Чистота твоя осквернена, молодость моя ушла далеко. Будем же вместе, мы
оба с тобой - обломки: нас разбили в один и тот же день!
Цинцолина принялась расхваливать стихи. Она знала, что это лучшее
средство утешить Стенио, а эта легкомысленная особа, которая всегда первая
мгновенно поддавалась грусти и которой первой надоедало видеть эту грусть
вокруг, находила, что Стенио чересчур уж долго печалится.
- Знаешь последнюю новость? - сказала она, когда они кончали ужинать. -
Принцесса Клавдия удалилась в монастырь камальдулов.
- Как? Маленькая Бамбуччи? Что же, она готовится к первому причастию?
- О нет, - сказала Пульхерия, - маленькая Бамбуччи его уже получила. Ты
это отлично знаешь, Стенио: не ты ли был в прошлом году ее духовником?
- Я знаю, что она запачкала ножки, проходя по твоему саду и подымаясь
по твоей лестнице в твое казино. Но ей достаточно сменить туфельки, ибо,
клянусь памятью ее матери - я не хотел бы за этим столом поминать свою, в
тот день никакая другая грязь ее не коснулась. Но так как я ни до этого,
ни после ни разу ее не видел, то если у нее и был какой-то грех, искупить
который она решила в обители камальдулов, мне об этом ничего не известно.
Я не сорвал даже и листика с генеалогического древа Бамбуччи.
- Не о грехе идет сейчас речь, - сказала Пульхерия, - речь идет о
безнадежной любви или о чувстве, натолкнувшемся на непреодолимые препоны,
- называй это как тебе угодно. Одни говорят, что ее внезапно охватил порыв
религиозного рвения; другие - что она воспользовалась этим как предлогом
избавиться от посягательств старого герцога, за которого ее хотели выдать
замуж. Я одна только знаю, чьей любви домогалась молодая принцесса... И уж
если говорить все до конца, то коль скоро она удалилась в эту обитель в
день твоего отъезда, то есть в тот самый день, когда у нее было свидание с
тобой, я боюсь, что проделка ее была обнаружена и что дед и бабка из
соображений осторожности или строгости сами упрятали ее за решетку
монастыря.
- Если это действительно так, - вскричал Стенио, ударив рукой по столу,
- я ее похищу! Или нет, не похищу, а соблазню! Да разразится это несчастье
над ее родными! Я берег невинность маленькой Клавдии, но отнюдь не намерен
беречь гордость ее семьи!.. Да я готов даже на ней жениться, чтобы они
краснели потом, породнившись с поэтом... Только на что мы с ней будем
жить? Нет, небо еще ниспошлет ей благородного супруга! Ей на роду написано
стать принцессой в назидание двору и всему городу. Что же, раз ей
уготована эта высокая участь, пусть она пользуется молодостью своей и
всеми преимуществами своего положения! Неужели, укрытый монастырскою
тенью, цветок этот будет хранить свою невинность, чтобы украсить собою
ржавый герб какого-нибудьстароговельможииувянутьподего
отвратительными ласками? Не понадобится ли рано или поздно какой-нибудь
скромный паж или ловкий духовник, чтобы... Да это, может быть, уже и
случилось... О! отшельник Магнус недаром избрал себе пустынь близ обители
камальдулов! Если бы я в это поверил, я бы сейчас же... Прости меня,
Пульхерия, рои безумных мыслей проносятся у меня в мозгу. Быть может, я
выпил сегодня слишком много мальвазии; но только ночью я непременно учиню
какую-нибудь веселую проделку; во всяком случае, попытаюсь... Вот что! Ты
переоденешь меня в женское платье, и мы вспомним блаженной памяти графа
Ори. У нас же сейчас карнавал, не так ли?
- И не думай о таком беспутстве, - сказала испуганная Цинцолина. -
Малейшая неосторожность может навлечь на тебя подозрения, а Бамбуччи
всесильны на этом маленьком кусочке земли, который они называют своим
государством. Нынешний князь не таков, каким был его отец - галантный
эпикуреец; этот - свирепый фанатик и поклоняется папе, вместо того чтобы
поклоняться женщинам. Стоит ему только заметить, что ты возымел дерзость
мечтать о его сестре, как он велит тебя арестовать. Ты здесь в опасности,
Стенио: опасность грозит тебе всюду под нашим прекрасным небом. Я тебе уже
сказала: уезжай на север, чтобы избежать подозрений, которые возбудило
твое отсутствие.
- Оставь меня в покое, Цинцолина, - сердито сказал Стенио, - и
прибереги свои политические соображения до того дня, когда вино навеет на
меня сон. Сейчас оно вдохновляет меня на великие дела, и я хоть один раз в
жизни да буду героем романа, не хуже всех остальных.
- Стенио, Стенио! - воскликнула Пульхерия, силясь его удержать. -
Неужели ты думаешь, что для кого-нибудь тайна, почему ты так внезапно
исчез три месяца тому назад? Ты видишь, что даже от меня ты не мог это
скрыть. Разве я не знаю, что ты покидал нас, чтобы присоединиться к этим
безумцам, которые хотели...
- Довольно, сударыня, довольно! - резко вскричал Стенио. - Устал я от
всех ваших расспросов.
- Я ни о чем не спрашиваю тебя, Стенио; но ведь не зажила еще твоя рана
на лбу и эта вот - на руке... Ах, бедное дитя, ты искал смерти. Только
небесам не угодно было тебя призвать, подчинись же теперь их решению и не
вздумай ни с того ни с сего...
Стенио не слушал ее, он был уже в перистиле дворца, весь во власти
смелого замысла, целиком завладевшего его воображением.
- Прости меня, о нравственность! - вскричал он, углубляясь в темные
улицы городских окраин. - О добродетель! О благочестие! О великие
принципы, которые интриганы проповедуют дуракам! Простите меня за то, что
мне нет дела до ваших проклятий. Вы сделали порок соблазнительным; суровым
отношением своим вы разбудили в нас притупившиеся чувства, притягательной
силою тайны и опасности вы разожгли внасугасшиестрасти.О
предательство! О лицемерие! О продажность! Вы хотите торговать молодостью
и красотой, и, так как вы царите во всей вселенной, вы думаете, что
сумеете добиться своей цели! Вы объявляете нам войну и толкаете нас на
преступление, нас, тех, кто имеет законное право на все сокровища, которые
вы у нас похищаете! Пусть же с нравственностью будет так же, как со
случайностью на войне! Не вам одним будет принадлежать право закидывать
грязью невинность и лишать человека счастья. Мы бросаем нашу ставку на
весы, а красавица должна сделать выбор между нами... Итак, раз красавица
решает принять нас обоих, с нами вкусить наслаждение, а с вами -
богатство... Горе тебе, общество! Да падетнатвоюголовуэто
преступление, и только на твою, ибо ты одно вынуждаешь восставать против
твоих законов или терпеть гнет твоих избранников и унижение твоих жертв.
Обеспокоенная Пульхерия вышла на балкон. Она долго следила глазами за
огоньком его сигары, который причудливыми зигзагами быстро уходил в
темноту. Наконец красная искорка погасла в глубоком мраке, шум шагов
постепенно затих иПульхерияосталасьодна,охваченнаятяжелым
предчувствием. Ей казалось, что она никогда больше не увидит Стенио. Она
долго смотрела на оставленный им на столе кинжал, а потом вдруг поспешно
его спрятала. Кинжал этот был покрыт какими-то таинственными эмблемами,
знаками, по которым участники общего дела узнавали друг друга. Раздался
звонок, и Пульхерия узнала по робости его и по шороху муаровой мантии, что
это втайне от всех явился прелат.
52. ПРИЗРАК
Достаточно было одной ночи, для того чтобы Стенио мог разведать
окрестности монастыря и освоиться с ними; он прошел по крутому подъему,
соединявшему террасу с вершиной горы опасной тропинкой, пройти по которой
не дрожа может только пылкий любовник или холодный распутник, и по другой
тропинке, не менее опасной, которая начиналась от кладбища и вела к
зыбучим пескам ложбины. Стенио уже подкупил дежурную послушницу, и юная
Клавдия знает, что завтра ночью Стенио будет ждать ее на кладбище под
кипарисами.
Маленькая принцесса никогда не понимала высокого нравственного смысла
того благочестия, к которому она с неких пор была так привержена.
Оскорбленная холодной рассудочностью Стенио, она ушла сама в монастырь и
объявила о своемнамерениипринятьпостриг.Можетбыть,этой
экзальтированной девушкой и руководило искреннее побуждение, но в глубине
души сама она далеко не так храбра, как ей хочется быть. В таких вот
нервных и слабых душах есть как бы два сознания: одно - призывающее к
твердым решениям, и другое - которое отвергает их и которое, вначале с
трепетом их приняв, надеется, что судьба все же воспрепятствует их
исполнению. Крупицы тщеславия, удовлетворенного сожалениями и лицемерными
мольбами родных, большая обида на Стенио и, после того как ей пришлось
краснеть перед ним за свою слабость, желание во что бы то ни стало
доказать ему, что она сильнее, - вот причины, склонившие ее к уходу в
монастырь. Но в этой гордости своей она была не очень тверда, в
религиозной экзальтации у нее, как и у Стенио, было больше от поэзии,
нежели от чувства, и ее брат, получивший воспитание у иезуитов, отлично
понимал, что лучшее средство положить конец этой прихоти - ей не перечить.
Записку Стенио Клавдия получила в один из первых дней, когда она
томилась от скуки. Решение дочери Бамбуччи посвятить себя богу уже
произвело все то впечатление, которое должно было произвести, и перестало
быть притчей во языцех. В городе о нем почти уже не говорили и поэтому
перестали говорить и за монастырской решеткой. Монахини, по-видимому, были
уверены, что замысел ее будетприведенвисполнение.Духовник,
предупрежденный принцем, наставлял свою духовную дочь с таким рвением,
которое начинало ее пугать. Поэтому дерзкое решение Стенио возбудило в
девушке больше радости, нежели гнева, и она отказала ему в свидании,
уверенная, что он тем не менее на это свидание придет. А когда настал
условленный час, она решила все же пойти сама, чтобы встретить его
презрением и унизить за его дерзость. Сердце ее билось, лицо горело, она
шла неуверенно, но быстро. Ночь была темной.
Кладбище камальдулов было очень красиво. Огромные кипарисы и тисы, рост
которых никогда не пыталась умерить рука человека, роняли на могилы такую
густую тень, что даже среди бела дня и то с трудом можно было различить
мраморные фигуры надгробий и бледных девушек, склоненных возле могил.
Жуткая тишина царила в этой обители мертвых. Ветер никогда не вторгался в
таинственную листву деревьев; туда не проникал ни один луч луны; казалось,
что свет и сама жизнь замерли у входа в это святилище, и если когда-нибудь
и пытались пробраться сквозь него, то лишь для того, чтобы уйти в
монастырь или остановиться у края ложбины, еще более пустыннойи
молчаливой.
- Ну и отлично, - сказал Стенио, садясь на надгробную плиту и ставя на
землю свой потайной фонарь, - на этом кладбище я чувствую себя лучше, чем
в монастыре, где все в завитках, а воздух пропитан благовониями. Всему
свое место: роскошь и нега - удел куртизанок, суровость и умерщвление
плоти - удел монахинь.
И он стал терпеливо дожидаться прихода Клавдии, уверенный, так же как и
она, что они непременно встретятся.
Задуманное Стенио предприятие было далеко не безопасно, он это хорошо
понимал. Как он ни был хладнокровен и смел, он чувствовал, что, для того
чтобы насладиться этим приключением сполна, надо быть к тому же и дерзким,
и осушил за ужином несколько бокалов крепкого вина, которые подносили ему
прелестные руки Пульхерии. Опьяненного, его еще больше возбуждал трудный
путь по горам, где надо было преодолевать препятствия и проходить по краям
пропастей. Опершись на мрамор могильной плиты, он чувствовал, что земля
уходит у него из-под ног, а мысли кружатся вихрем, будто во сне. Вдруг
какая-то белая фигура, которую он сначала принял было за статую и которая
стояла коленопреклоненной по другую сторону гробницы, зашевелилась и
медленно встала: и так как она, приподнимаясь, хотела, должно быть,
опереться на мраморную плиту, рука ее, еще более холодная, чем этот
мрамор, коснулась руки Стенио. Он невольно вскрикнул. Тогда призрак
выпрямился перед ним во весь рост.
- Клавдия! - неосторожно вскричал он. Но сейчас же, увидав, что женщина
эта значительно выше Клавдии, он поспешно направил на нее свет своего
фонаря; вместо той, кого ждал, он увидел бледную как смерть Лелию,
окутанную белым покрывалом, будто саваном. Разум его помутился.
- Это призрак! Призрак!.. - пробормотал он сдавленным голосом и, бросив
фонарь, кинулся невесть куда в темноту.
Когда начало светать, он немного пришел в себя и, охваченный страхом,
смешанным со стыдом, огляделся вокруг. Он узнал маленькое озеро, на
противоположном берегу в отвесной стене скалы зияла пещера отшельника
Магнуса. Одежда Стенио промокла и была выпачкана в песке, руки окровавлены
шипами агавы. Волосы были всклокочены, шпага сломана: он еще не пришел в
себя от страшного потрясения. После этой неистовой лихорадки Стенио
почувствовал себя совершенно обессилевшим. Смутное воспоминание о том,
как, охваченный страхом, он бежал, как отчаянно боролся с какими-то
неведомыми ему неуловимыми существами, проносилось в его голове то как
сон, то как действительность, настолько еще недавняя, что томительный ужас
ее не успел рассеяться. Первые лучи рассвета медленно взбирались по
уступам гор: они словно играли с туманом, который поднимался с болот
белыми прозрачными хлопьями. Казалось, что это стая гигантских лебедей,
величественно взлетающих над водой. Это дивное зрелище произвело, однако,
тягостное впечатление на взбудораженные нервы Стенио; в утреннем свете,
рассеянном и неясном, окружающее казалось смутою и обманом. Ветер разгонял
облака, и чудилось, что все неживое, недвижное шевелится и оживает. Стенио
долго вглядывался в скалу, которую он всю ночь принимал за какое-то
фантастическое чудовище, извергнутое волнами к его ногам. Он не решался
оглянуться, боясь увидать над головою гигантский скелет, всюночь
тянувшийся к нему своими костлявыми руками, чтобы его схватить. Когда он
наконец набрался храбрости, то увидал вырванную с корнем засохшую сосну -
она простирала над озером свои мертвые ветви, колыхавшиеся от ветра.
Когда совсем уже рассвело, Стенио, придя наконец в себя и устыдившись
своего бреда, понял, что ему уже не по силам переносить возбуждение,
вызванное вином, и дал себе обещание больше не пить, чтобы не сойти с ума.
"Пока, - думал он, - человек в состоянии пустить себе пулю в лоб или
проглотить смертельную дозу опиума, ему нечего бояться страданий; но в
припадке безумия он может утратить инстинкт, влекущий его к самоубийству,
и продолжать жить, вызывая в других людях ужас и жалость. Если бы я знал,
что меня ожидает такая участь, то я, не медля ни минуты, вонзил бы обломок
этой шпаги себе в грудь..."
Он успокаивал себя мыслью, что нельзя второй раз пережить припадок,
подобный тому, который он только что перенес. Подобного ужаса он еще
никогда не испытывал. Ему приходилось видеть, как его друзья и товарищи
умирали в кровавой схватке. Их еще трепетавшие тела падали на него, и
кровь Эдмео его обагрила. Но во всей действительности не могло быть ничего
ужаснее этого кошмара, во время которого он перестал ощущать в себе силу,
лишился воли.
Он подобрал обломки шпаги и бросил их в озеро; потом, приведя себя в
порядок, направился к пещере отшельника. Она была пуста. Стенио кинулся на
лежавшую на земле циновку и, одолеваемый усталостью, тут же уснул.
Когда он проснулся, отшельник стоял рядом. Вид этого несчастного,
любившего Лелию и отвергнутого ею и презренного, возбуждал в Стенио
чувство какого-то недоброго и жестокого удовлетворения, и он не мог
удержаться от колкостей.
- Отец мой, - сказал он, - простите, что я нарушил ваше святое
уединение; но когда я заснул на этом девственном ложе, мне приснилась
женщина... И как раз та женщина, которая не была безразлична ни вам, ни
мне.
На лице Магнуса изобразилась мучительная тревога.
- Сын мой, - очень кротко сказал он, - не будем будить воспоминания,
которые смерть сделала еще более тягостными.
- Смерть! Какая смерть? - вскричал Стенио, перед глазами которого встал
вдруг призрак, виденный им накануне на кладбище монастыря камальдулов.
- Лелия умерла, вы это хорошо знаете, - сказал отшельник с растерянным
видом, опровергавшим его напускное спокойствие.
- О да! Лелия умерла! - повторил Стенио, горя желанием узнать правду и
вместе с тем продолжая донимать священника своим сарказмом. - Вы говорите,
умерла! Окончательно умерла! Это старая песенка, хорошо намобоим
известная: если она так же мертва, как была в последний раз, нам обоим,
отец мой, грозит опасность: вы прочтете по этому поводу еще не одну
молитву, а я, быть может, сложу еще не один мадригал.
- Лелия умерла, - сказал Тренмор твердым и решительным голосом. Стенио
побледнел.
Стоя у входа в пещеру, он слышал все язвительные шуточки Стенио. Он не
мог их вынести и воспользовался первым же случаем положить им конец.
- Она умерла, - продолжал он, - и, может быть, никто из здесь
присутствующих не может считать себя неповинным в ее смерти перед богом,
ибо ни один из нас не узнал и не понял Лелию...
Он вкладывал в свои слова символический смысл, Стенио же все понял
буквально. Он опустил голову, чтобы скрыть свое смущение, и, резко
переменив разговор, поспешил распрощаться и уйти. Он торопился вернуться в
город засветло, боясь наступления ночи и видя, что не в силах справиться
со своими чувствами, которым был нанесен смертельный удар. Он велел зажечь
сотню свечей и разослал приглашения всем своим собутыльникам, чтобы
провести ночь в веселье и разгуле. Но это не помогло. В глубине сверкавших
в зале зеркал ему все время являлся зловещий призрак. Он дрожал от звука
голоса Пульхерии, и хоть он даже не прикоснулся к вину, друзья его думали,
что он пьян: глаза его блуждали, и речи были несвязны. С этой минуты
рассудок Стенио навсегда помутился, и вел он себя так странно и ни с чем
не сообразно, что все от него отвернулись.
53. SUPER FLUMINA BABYLONIS - НА РЕКАХ ВАВИЛОНСКИХ
"Возьми свой терновый венец, о мученица! И облачись в свои полотняные
одежды, о монахиня! Ибо сейчас ты умрешь для света и сойдешь в гроб.
Возьми свой звездный венец, о благословенная! Надень свое подвенечное
платье, о невеста! Отныне ты будешь жить для небес и станешь невестой
Христа".
Этот гимн поет хор послушниц в монастыре, когда к общине присоединяется
новая сестра, вступающая в мистический брак с сыном божьим.
Церковь убрана как в дни самых больших праздников. Дворики усыпаны
лепестками роз, блестят золотые подсвечники дарохранительниц, мирро и
ладан вздымаются клубами дыма из-под белых рук юных диаконис. Мягкие
восточные ковры, отделанные блестящею канителью с причудливыми разводами
арабесок, разостланы на мраморе паперти. Колонны утопают в шелковых
драпировках, которые слегка колышет жгучее дыхание южного ветра. И тогда
между гирляндами цветов, серебряной бахромой и чеканными бронзовыми
светильниками проглядывает крылатая фигура серафима мозаичной работы,
которая резко выделяется на сверкающем фоне и как будто собирается
взлететь под округлые своды нефа.
Так всегда украшают и окуривают ароматами монастырскую церковь, когда
новая послушница удостаивается принятия пострига и права надеть священное
кольцо. Приближаясь к монастырю камальдулов, Тренмор увидел множество
экипажей, лошадей и лакеев. Из баптистерия, высокой башни в центре здания,
доносился звон больших колоколов, чье строгое звучание оглашало обитель
только по особо торжественным дням. Ворота и церковные двери были открыты
настежь, и народ толпился на паперти. Женщины богатые и аристократки, как
всегда разряженные и говорливые, и молчаливые дочери Альбиона, всегда и
везде падкие до зрелищ, занимали отведенные им привилегированные места.
Тренмор подумал, что теперь не время просить свидания с Лелией. Все были
слишком взволнованы происходящим, шумели, и добраться до нее было бы
трудно. К тому же все двери внутренних помещений монастыря были заперты;
цепочки звонков убраны; все окна закрыты глухими занавесями. Тишина и
таинственность, царившие в этой части здания, контрастировали с шумом и
движением в наружных помещениях, заполненных людьми.
Изгнанник, принужденный прятаться от глаз толпы, воспользовался тем,
что внимание публики было отвлечено, и проскользнул незамеченным в
углубление между двумя колоннами. Он стоял теперьвозлерешетки,
разделявшей неф на две половины и наглухо завешеннойвеликолепным
смирнским ковром. Вынужденный дожидаться конца службы, он не мог не
слышать разговоров, которые велись вокруг.
- Неужели же никто не знает ее имени? - спросил женский голос.
- Нет, - ответила другая. - Имя оглашается только по окончании
церемонии. Пока она не произнесет обета, никто его не узнает. Насколько
монахини свободны после пострига, настолько суровы и страшны правила их
послушнической жизни. Посторонняя публика, присутствующая при совершении
обряда, не сможет разгадать тайну. Вы увидите, как послушница переменит в
вашем присутствии одеяние, но лицо ее от вас будет скрыто. Вы услышите,
как она произносит обеты, но не будете знать, кто их утверждает. Вы
увидите, как она ставит свою подпись, но так и не будете знать, кто она...
Вы будете присутствовать при обряде, который производится на глазах у
всех, и вместе с тем ни один человек из этой толпы не сможет понять, что
же все-таки происходит, и поднять свой голос в защиту жертвы, если он
когда-либо понадобится ей как свидетель. Здесь, в этой жизни, с виду такой
благородной и мерной, творятся ужасные и непоправимые дела. Инквизиция
неотступно следит за этими великолепными обителями гордости и страдания.
- Да, но как-никак, - вступилась другая, - люди обычно знают, кто из
послушниц принимает постриг. А уж тот, кто интересуется, всегда все сможет
узнать заранее.
- Не думайте, что это так просто, - ответили ей. - Капитул пускает в
ход всю церковную дипломатию, лишь бы обмануть всех лиц, заинтересованных
в том, чтобы воспрепятствовать постригу. За этими непроницаемыми решетками
легко бывает сохранить тайну Бывают любовники или братья, которые на
коленях умоляют привратниц и целый год ходят по ночам вокруг монастырских
стен, после того как послушницу уже постригут или втайне переправят в
какой-нибудь другой монастырь. А на этот раз все, как видно, окружается
особыми предосторожностями, чтобы присутствующие не могли узнать имени
принимающей постриг. Одни говорят, что она уже целых пять лет в монастыре,
а другие думают (именно по причине такого рода слухов), что она носит
покрывало послушницы только несколько месяцев. Известно лишь, что духовные
лица очень в ней заинтересованы, что капитул рассчитывает на богатые дары
и что было много причин для недопущения ее к постригу, но все были очень
искусно устранены.
- Странные ходят об этом слухи, - сказала одна из собеседниц. - Кто
говорит, что это принцесса королевской крови, кто - что это обращенная
куртизанка. Некоторые думают, что это знаменитая Цинцолина, появление
которой в прошлом году на балу у Бамбуччи наделало столько шума. Но
вероятнее всего, что это не кто иная, как юная Бамбуччи.
- Говорят, - понизив голос, добавила другая, - что она сделала это с
отчаяния. Она была влюблена в греческого принца Паоладжи, который презрел
ее любовь и вместе с богатой Лелией уехал в Мексику.
- А я знаю из верных источников, - вмешалась третья, - что прекрасная
Лелия находится сейчас в тюрьме инквизиции за свою связь с карбонариями.
- Нет, что вы, - возразила еще одна, - ее же ведь убили в Пунта ди
Оро...
С первыми звуками органа разговор этот прервался. Под величественные
аккорды introit широкаязавесамедленнораздвинуласьиоткрыла
таинственные глубины алтаря.
Из церкви вышла монастырская община в полном составе, и все расселись
по обе стороны в два ряда. Монахини шли первыми. Их одеяние было скромно и
вместе с тем великолепно: на их ослепительной белизны рясу ниспадал до
самых ног пурпуровый скапулярий, эмблема крови Христовой; головы их были
укрыты белым покрывалом, другое,прозрачноепраздничноепокрывало
окутывало всю фигуру как мантия и ниспадало на пол величественными
складками.
Следом за ними шли послушницы, все стройные и белые, уже без пурпура и
прозрачного покрывала. У этих одеяния были короче; их обутые в сандалии
ноги были обнажены до щиколотки, и видно было, что девушки заботятся об их
красоте: им больше нечем было блеснуть - даже лица их были закрыты
непроницаемыми покрывалами.
Когда все они преклонили колена, появилась аббатиса: по ее правую руку
шла мать-казначейша, по левую - мать-деканша. Все присутствующие встали и
низко ей поклонились, после чего она села в свое кресло, поставленное
посередине. Годы согнули ее. На груди у нее сверкал золотой крест, в руке
был легкий серебряный посох тонкой работы.
Тогда раздался гимн "Veni Creator" и будущая монахиня вышла из
внутренних дверей. Эти двери состояли из двух створок; та, через которую
прошла вся община, закрылась; из той, которая открылась для принимающей
постриг, видна была галерея, узкая, длинная и очень мрачная, освещенная
рядом светильников. Послушница двигалась как тень в сопровождении двух
молодых девушек, увенчанных белыми розами, со свечами в руках и двух
прелестных девочек, выглядевших так, как в средние века изображали
ангелов: золотые корсажи, белокурые вьющиеся волосы, острые крылья,
серебряные туники. Эти дети несли корзины, полные розовых лепестков; а
сама послушница держала в руке лилию из паутинной серебряной филиграни.
Это была очень высокая женщина, и хотя она была вся окутана покрывалом, по
походке ее можно было судить, что она молода и хороша собой. Она уверенно
подошла и, став посреди хора, опустилась на колени на богато вышитую
подушку. Все четверо сопровождающих ее тоже встали на колени с четырех
сторон, и церемония началась. Тренмор слышал, как вокруг шептали, что это
скорее всего Пульхерия, прозванная Цинцолиной.
В другом приделе церкви началась втораячастьцеремонии.Все
духовенство собралось у главного алтаря.
Прелаты уселись в роскошные бархатные кресла; несколько капуцинов
смиренно преклонили колена; простые священники выстроились позади, а те,
которым предстояло участвовать в богослужении, вышли последними, одетые в
парадные ризы. Мессу служил кардинал, славившийся своим умом. Патриарх,
слывший святым, прочитал отпущение. Тренмора поразили слова:
"Бывают времена, когда церковь оскудевает и наступает век безверия, ибо
политические события увлекают целое поколение на путь смуты и безумия. Но
и в эти времена церковь одерживает блистательные победы. Поистине сильные
души, поистине великие умы и поистине добрые сердца прибегают к ее лону,
ища в нем любовь, покой и свободу, в которых им отказывает свет. Тогда
кажется, что эра великой преданности и высоких подвигов, совершенных во
имя веры, возрождается вновь. Церковь трепещет от радости; она вспоминает
блаженного Августина, который один воплотил в себе целый век и был
выразителем его дум. Она знает, что человеческий гений всегда смирится
перед ней, ибо только она одна может напитать его и направить по истинному
пути".
При этих словах, вызвавших горячее одобрение всех присутствующих,
Тренмор нахмурился. Он устремил свой взгляд на принимавшую постриг. Ему
хотелось бы обладать магнетической силой, чтобы проникнуть сквозь это
таинственное покрывало. Но никакого признака волнения он заметить не мог -
ни одна складка ее тройного покрывала не шелохнулась. Можно было подумать,
что это статуя Изиды из алебастра или слоновой кости.
В торжественную минуту, когда, выйдя из капитула, она вошла в церковь,
а народ толпился вокруг, со всех сторон началось шушуканье любопытных, и
головы людей, над которыми возвышался Тренмор, колыхались, как волны.
Стража, сопровождавшая прелата, который возглавлял церемонию, встала в два
ряда, ограждая путь медленно продвигавшейся среди них послушнице. Она шла
вперед, сопровождаемая пожилым священником,выполнявшимобязанности
посаженого отца, и почтенной матроны из мирянок, выполнявшейроль
посаженой матери, провожающей дочь к небесному жениху.
Послушница величественно поднялась по ступеням алтаря. Патриарх в
полном облачении ожидал ее, сидя в кресле, похожем на трон, у входа в
главный алтарь. Сопровождающие ее остановились поодаль, и принимающая
постриг, закутанная в белый покров, преклонила колена перед князем церкви.
- О ты - ты, что явилась перед служителем всевышнего, как твое имя? -
возгласил он звучным голосом, предлагая принимающей постриг так же ясно
ответить ему и открыть свое имя перед взволнованной толпой.
Послушница встала, и когда она сняла золотую застежку, придерживавшую
покрывало на лбу, все покровы упали к ее ногам, и под сияющим свадебным
одеянием земной принцессы, под потоками пышных черных волос, перевитых
жемчугами и увенчанныхбриллиантами,подбесчисленнымискладками
серебристого газа, затканного белыми камелиями, присутствующие увидели
светящееся лицо и стройную фигуру самой красивой и самой богатой женщины
этого края. Стоявшие сзади женщины не сразу ее узнали и смотрели на нее с
волнением и любопытством. Наступила такая тишина, что слышно было едва
уловимое потрескивание горевших вокруг свечей.
- Я Лелия д'Альмовар, - ответила принимающая постриг сильным и звучным
голосом, который, казалось, хотел пробудить от вечного сна всех мертвецов,
погребенных в церкви.
- Кто ты, девушка, женщина или вдова? - спросил первосвященник.
- По принятым человечеством законам я не девушка и не женщина, -
ответила она еще более твердым голосом, - перед лицом господа я вдова.
Услышав это откровенное и смелое признание, священники смутились, в
глубине хоров можно было увидеть, как растерянные монахини поспешно
закрывают лица покрывалами; иные начинали спрашивать друг друга, не
ослышались ли они.
На лице кардинала, более спокойного и осторожного, чем его робкое
стадо, не дрогнул ни один мускул, словно он ожидал подобного ответа.
Толпа безмолвствовала. И когда начался опрос, видно было только, как по
губам людей пробежала ироническая улыбка - многие знали, что Лелия вообще
никогда не была замужем и что Эрмолао прожил с нею три года. Но если ответ
Лелии и оскорбил некоторых людей строгой нравственности, во всяком случае
никто не решился над ней посмеяться.
- Чего вы хотите, дочь моя, - спросил кардинал, - и зачем вы предстали
перед служителем всевышнего?
- Я невеста Иисуса Христа, - ответила она тихим и мягким голосом, - и я
прошу, чтобы мой брак с владыкой моей души был сегодня признан и освящен.
- Верите ли вы в единого господа, олицетворенного в трех лицах, в его
сына Иисуса Христа, бога, воплотившегося в образе человека и распятого на
кресте за...
- Я клянусь, - перебила его Лелия, - следовать всем предписаниям
христианской веры и римской католической церкви.
Хоть ответ ее и не соответствовал ритуалу, это было замечено лишь
немногими из присутствующих; на все же остальные вопросы принимающая
постриг ответила формулами, заключавшими в себе некиетаинственные
оговорки; услышав их, иные из духовных лиц, присутствовавших при обряде,
вздрогнули от удивления, страха и тревоги.
Но кардинал пребывал в полном спокойствии, и его властный взгляд,
казалось, повелевал подчиненным принимать все обеты Лелии, каковы бы они
ни были.
Окончив свои вопросы, кардинал обернулся лицом к алтарю и обратился к
небесам с горячей молитвой за невесту Христову. Затем он взял сверкающую
чашу со святым причастием и провел посвященную до самой решетки алтаря.
Там был установлен изящный амвон, а на нем стояла кропильница. Лелия
преклонила перед ним колена и в последний раз повернула свое открытое лицо
к толпе, которая никак не могла на нее наглядеться.
В эту минуту молодой человек, стоявший возле возвышения в углу,
прислонившись к колонне, скрестив на груди руки и, казалось, совершенно
чуждый всему происходившему, внезапно наклонился над балюстрадой: как
будто только что очнувшись от тяжелого сна, он бессмысленно взирал на
толпу. В первую минуту только Тренмор один заметил его и узнал, но вскоре
взоры всех обратились на него, ибо, когда его взгляд встретился как бы
случайно со взглядом посвященной, он пришел в сильное возбуждение и,
казалось, делал над собой невероятные усилия, чтобы проснуться.
- Взгляните же на поэта Стенио, - сказал какой-то ненавидевший его
критик, - он пьян, вечно пьян!
- Скажите лучше - он сумасшедший, - поправил его другой.
- Он так несчастен, - прошептала какая-то женщина. - Разве вы не
знаете, что он был влюблен в Лелию?
На одно мгновение посвященная исчезла и явилась уже без всяких
украшений, в белой полотняной тунике, препоясанная веревкой. Ее роскошные
волосы черными волнами рассыпались по одеянию. Она стала на колени перед
аббатисой, и в мгновение ока эти роскошные волосы, которыми была бы горда
любая из женщин, срезанные ножницами, застлали собоюполцеркви.
Посвященная оставалась невозмутимой; старыемонахиниудовлетворенно
улыбались, как будто в этой потере даров красоты находили утешение и
торжество.
Повязка навсегда сокрыла от всех гордый лоб Лелии.
- Прими это как бремя, - пропела аббатиса сухим и надтреснутым голосом,
- а это - как саван, - добавила она, закутывая ее в покрывало.
Тут посвященную накрыли погребальным покровом. Лежа на полу между двумя
рядами свечей, она приняла окропление иссопом, и над ней пропели "De
profundis".
Тренмор взглянул на Стенио. Стенио взирал на этот черный покров, под
которым лежало существо, полное жизненной силы, красоты и ума. Казалось,
он не понимал того, что произошло, и теперь уже не выказывал никакого
волнения.
Но когда Лелия поднялась с одра смерти и с ясным взглядом и спокойной
улыбкой приняла от аббатисы венок из белых роз, серебряное кольцо и
поцелуй мира, в то время как хор запел гимн "Veni sposa Christi",
охваченный ужасом Стенио сдавленным голосом закричал:
- Призрак! Призрак! - и упал без сознания.
В первый раз за все это время посвященная смутилась. Она узнала этот
голос, он отдался в ее сердце как последний, прощальный звук жизни. Поэта,
который бился словно в припадке падучей, унесли. Жадные до зрелищ зрители,
увидав, что Лелия зашаталась, стали тесниться к решетке, ожидая, что
разразится скандал. Испуганная аббатиса велела тут же задернуть завесу,
однако новопосвященная повелительным тоном, повергшим в оцепенение и
робость всех присутствующих, отменила это приказание и властно заставила
продолжать церемонию.
- Послушайте, - тихо сказала она аббатисе, когда та запротестовала, - я
ведь не девочка и сумею сохранить свое достоинство. Вы решили устроить
зрелище, так позвольте же мне довести до конца мою роль.
Она стала посреди хора, где должна была пропеть положенную по ритуалу
молитву. Четыре молодые девушки приготовились аккомпанировать ей на арфах.
Но в ту минуту, когда она должна была начать этот гимн, не то память
изменила ей, не то вдохновение возымело над ней власть: Лелия взяла одну
из арф и, аккомпанируя себе сама, запела импровизированную песнь на слова
гимна плененных.
"На реках вавилонских мы сидели и плакали, вспоминая о Сионе.
И мы повесили арфы свои на ивах прибрежных.
Когда взявшие нас в плен попросили нас произнести слова песнопения и
развлечь их игрою на арфе, сказав нам: "Спойте нам что-нибудь из
песнопений сионских", мы ответили им:
Как можем мы петь песню господа нашего на чужой земле?
Да забвенна будет десница моя, если я позабуду тебя, Иерусалим!
Да присохнет язык мой к гортани, если я не буду вечно помнить тебя и
если ты, Иерусалим, не станешь единственной моей радостью.
..........................
О предвечный! Дщери твои вспомянут алтари свои и сень зеленых дерев на
высоких холмах!
..........................
Вавилон, ты будешь разрушен. Да не видать тебе всего того зла, которое
ты нам причинил!
..........................
Слушайте, женщины, слушайте слова вседержителя и сохраните их в сердце
своем. Научите дочерей ваших плакать, и пусть каждая из них научит подругу
свою стенать от горя... Ибо смерть проникла к нам в окна, поселилась в
домах наших... Пусть спешат они, пусть громко стенают над нами, и пусть
глаза наши восплачут, и пусть из-под вежд наших потекут потоками слезы!"
Это в последний раз люди слышали великолепный голос Лелии, которому ее
талант придавал неизъяснимую власть над ними. Коленопреклоненная у своей
арфы, с глазами, влажными от слез, с вдохновенным лицом прекрасная как
никогда, в своем белом покрывале и свадебном венке, она производила
глубокое впечатление на всех, кто ее тогда видел. Каждый невольно думал о
святой Цецилии и Коринне. Но один только Тренмор сразу же понял весь
глубокий и горестный смысл пропетых ею стихов песнопения, которое Лелия
избрала и положила на музыку, чтобы проститься со светом и дать ему
понять, что ее заставило с ним расстаться.
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
54. КАРДИНАЛ
- Итак, сударыня, желания ваши исполнятся раньше, чем мы думали.
Тяжелый недуг скоро унесет вашу досточтимую аббатису и приведет к большим
переменам. Произойдет настолько значительное перемещение в должностях, что
вы, вне всякого сомнения, сумеете найти себе занятие, которое будет вам по
душе и даст применение вашему блестящему уму.
- Монсиньор, - ответила Лелия, - я ищу только возможностей приносить
пользу. Но дело обстоит совсем не так просто, как мы думали. Каждое доброе
намерение, разумеется, встречает здесь понимание и сочувствие, но оно
подчас встречает также упорное недоверие и даже прямое противодействие.
Та, которая не может стать первой, - ничто. И вот, монсиньор, прежде чем
просить вас, я все серьезно обдумала: я хочу быть либо ничем, либо первой.
- Вы говорите как истая королева, сестра моя, - сказал кардинал,
улыбаясь. - Я хотел бы иметь власть дать вам трон, но при нашей выборной
системе я могу только помочь вам как можно быстрее пройти различные
ступени иерархии.
- Я не это имела в виду, монсиньор. Я ни за что не соглашусь вступать в
борьбу с мелкими интересами и мелкими страстями. Вы должны согласиться с
тем, что я никак не подхожу для подобной роли.
- Я это понимаю, сударыня. Я знаю это по себе; мне немало пришлось
всего выстрадать на моем еще более долгом пути, и я убежден, что вы не
захотите принимать участие во всех внутренних распрях.Нотолько
действительно ли вы ступили на стезю долга, моя дорогая Аннунциата, если
вы отказываетесь отдать свой ум на служение общине, частью которой вы
являетесь. Я хорошо понимаю, что вы от этого не отказываетесь; но вы
собираетесь действовать в интересах церкви только при условии, что церковь
предоставит вам самое высокое место, какое может занимать женщина.
Аббатиса камальдулов! Но какова бы ни была ваша гордость, каково бы ни
было ваше положение в свете, подумайте, сударыня, вы ведь просите о
многом.
- Да, это много, если я способна на что-то хорошее; если нет - это
ничто, монсиньор. Неужели пурпурная мантия возвышает вас над рядовыми
священниками? Зачем мне золотой крест и серебряный посох, если игра в эти
пустые игрушки ни в малейшей степени не помогает возвысить душу? Неужели у
меня не было других, побогаче, и неужели, подобно большинству женщин, я не
могла удовлетвориться этим тщеславием?
- Это верно, сударыня; вот вы и станете аббатисой.
- Скажите мне, что я уже стала ею, монсиньор. Иначе я отвечу вам, что
никогда ею не буду...
- Сестра Аннунциата, вы до странности властолюбивы!
- Да, монсиньор, потому что я так же презираю всякую показную и
мелочную сторону этих вещей, как и вы сами. Я не боюсь потребовать того, в
чем мне могут отказать, ибо отказ этот отнюдь не разочарует меня и не
вызовет во мне сожаления. Я пришла сюда совсем не для того, чтобы
удовлетворять свое честолюбие. Я пришла сюда для того, чтобы, удалившись
от света, жить в уединении. Я не подхожу ни для хозяйственной должности,
ни для выполнения каких-либо мелких обязанностей. Я не хочуэтим
заниматься, ибо знаю, что хорошего из этого ничего не выйдет: либо я
перенесу на этот труд мою любовь к порядку и не позволю никому мне
перечить, либо я впаду в состояние небрежения, и оно усыпит меня, сузив
круг моих мыслей и меня принизив. Вы ведь не хотели ни того, ни другого,
не правда ли?
- Ну конечно нет! - воскликнул прелат. - Ваш недюжинный ум и сильный
характер для меня священны. Может быть, я один только способен их понять.
Мне, во всяком случае, льстит сознание, что я первый их угадал, и я
оберегаю эти дары небес ревностно, как отец или как брат. Это ведь
сокровища, и господь назначил меня как бы хранителем их и в один
прекрасный день спросит с меня отчет. Поэтому я буду следить за тем, чтобы
тратились они на его прославление. О Лелия, вы можете много, я это знаю;
поэтому я много сделаю для вас, можете в этом не сомневаться!
- А что именно? - спросила Лелия.
- Сегодня вы будете второй, а завтра - первой.
- Не значит ли это, что я буду исполнительницей чужой воли до тех пор,
пока смерть не положит этой воле предел? Нет, монсиньор.
- Но ведь вы же будете распределять милостыню, вы будете опекать
бедных, утешать скорбящих; вы сможете полными пригоршнями раздавать золото
всем тем, кто будет возбуждать ваше сострадание!..
- А разве я не была свободна делать это и до того, как я принесла сюда
мои богатства? Разве я не старалась всемерно помочь людям деньгами? Разве
я уже не пресытилась этой радостью? К тому же, даже если бы такого рода
благотворительность пришлась мне по душе, разве может распределение
монастырских богатств зависетьотрешениятой,котораязовется
матерью-казначейшей?
- Сама аббатиса, и та не может ничем распорядиться без согласия высшего
совета.
- Так вот, не этого я хочу, монсиньор. И вы это хорошо знаете. Я хочу
не только раздавать хлеб беднякам, я хочу наставлять богатых; я хочу,
чтобы дети их получали хлеб насущный, то есть идеи и принципы, которым их
никто никогда не учил. Вы открыли для их сыновей школы, вы поощряли
развитие их способностей, горячо добиваясь для них высокого нравственного
смысла всего, что они делают. Вы знаете, что я смогла и сумела бы сделать
то же самое для их дочерей. Вы подали мне эту мысль; вы потребовали от
меня обещания взяться за дело храбро, преданно и упорно. Но вам известны
мои условия: никаких промежуточных должностей, никакой середины между
безмятежнымспокойствиемсамогонизкогоположенияи почетными
обязанностями самого высокого.
- Ну хорошо, сударыня, вы будете аббатисой, но, помните, мы с вами
играем в большую игру, мы втайне совершаем отступничество от церкви.
Церковь - мы не можем закрывать на это глаза - не очень хорошо понимает
свое назначение. Ключи святого Петра не всегда находятся в самых умелых
руках. Я не знаю, открывают ли они врата рая, но я убежден, что они
закрывают врата церкви и что они отталкивают от католицизма всех людей
значительных, просвещенных, всех аристократов ума. Поглощенные пустой и
опасной заботой сохранять в неприкосновенности букву последних соборов,
служители церкви забыли о духе христианства, который заключается в том,
чтобы возвысить людей до идеала и открыть настежь двери храма всем душам
так, чтобы лучшие места достались избранным. Они поступили как раз
наоборот: грубая чернь восседает у алтаря, а патриции ума вынуждены стоять
у дверей и так близко к выходу, что, пользуясь этим, уходят и больше не
возвращаются. Неужели вы думаете, сестра моя, что мы с вами, решив
поставить каждого на свое место и подчинить неведение советам разума,
суеверие - назиданиям истинного благочестия, - неужели вы думаете, что мы
можем что-нибудь сделать против столь тесно сплотившейся злосчастной
котерии, возомнившей себя церковью?
- Я совсем этого не знаю, монсиньор; если я на минуту и поверила этому,
то лишь потому, что вы постарались меня убедить.
- Как! Вам больше нечем ободрить меня, сударыня? Меня это пугает.
Иногда душа моя изнемогает под гнетом всех огорчений и страха. Быть может,
после целой жизни, полной непрестанного труда и изнурительных тягот, меня
прогонят, как ни на что не годного слугу, или будут держать в стороне, как
опасного союзника! Неужели же в часы этого грустного предчувствия я в
вашей душе, как и в моей, найду одни только сомнения и расслабленность?
Неужели в дружбе высокой и святой мое опечаленное сердце не найдет
утешения?
Монахиня и прелат пристально посмотрели друг на друга, и с таким
спокойствием, от которого обоим стало даже страшно. Потом, как два орла,
которые, прежде чем кинуться друг на друга, ерошат перья и прикидывают
силы противника, каждый приготовился к обороне. Лелия постаралась не дать
князю церкви почувствовать, что между ними завязываются отношения более
серьезные, чем он мог предполагать, и кардинал отлично понял, что ни ради
честолюбивого желания управлять общиной, ни во имя восхищения, которого он
по многим причинам был вправе от нее ожидать, монахиня не поступится
своими суровыми идеями и непреклонными решениями. Поэтому он тут же
отступил со всем благоразумием и достоинством искусного стратега, и, как
подобает мудрому и учтивому победителю, Лелия сделала вид, что не поняла
его атаки. Взглядов, которыми они обменялись, было достаточно, чтобы
навсегда определить их отношение друг к другу. Это был первый взгляд,
который после целого рода смятения и неуверенности в себе кардинал
осмелился устремить в черные очи Лелии. До этой минуты он боялся, что
потеряет ее доверие и она будет вынуждена оставить обитель. Теперь же,
скованная и, может быть, одолеваемая честолюбием, она показалась ему не
такой страшной. Но при первом же столкновении с ней он увидел, что, по
примеру великих побежденных, гордость ее растет в цепях.
Монсиньор Аннибал был человеком отнюдь не заурядным. Если его и
одолевали сильные страсти, он был достаточно высок душою, чтоб все их
вместить. Овладев предметом своих неуемных желаний, он могначать
презирать его, но тому, кто отвергал его притязания, не приходилось
бояться трусливой мести, Это был человек своей эпохи, а никак не былого
времени: человек, полный пороков и величия, слабостей игероизма.
Приверженный в силу воспитания и привычки к благам и радостям земным, он,
однако, оставался верен своему идеалу, постигая его каким-то чутьем. Он не
шел к нему прямыми путями (это уж было не в его власти), но в самом
разгаре сомнений и смятений ощущение будущегоявилосьемунеким
провидческим откровением, овладело им и толкнуло на высокие дела. Дурные
деяния все еще омрачали блеск его жизни, но они не сковывали ее. Тот, кто
видел только одну его сторону, легко мог преисполниться к нему презрения;
но Лелия с самого начала увидела обе: она остерегалась его, не испытывая,
однако, страха, и уважала его, хоть и не одобряла его действий.
- Монсиньор, - ответила она после продолжительного молчания, - я не
вижу, чего нам бояться в деле, к которому мы относимся стаким
бескорыстием. Я не знаю, может быть, я и обольщаюсь, но, повторяю, я не
вижу во внешней стороне избранной нами роли никаких преимуществ, к которым
бы мы особенно стремились и потерю которых стали бы оплакивать. Надо
применить на деле веру, которая внутри нас. В течение долгих лет вы
трудитесь без передышки и вас поддерживает надежда. А я еще ни в чем не
пробовала своих сил и поэтому не изведала ни доверия, ни страха. Я готова
следовать по пути, который вы мне открыли, и если я потерплю неудачу, то
мне кажется, что страдать я буду отнюдь не оттого, что духовенство станет
плохо ко мне относиться. Монсиньор, нам надо будет искать повыше истоки
наших слез, если мы не найдем в обществе нужной поддержки, чтобы
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000