Жорж Санд. Лелия
-----------------------------------------------------------------------
George Sand. Lelia (1833-39). Пер. с франц. - А.Шадрин.
В кн.: "Жорж Санд. Собрание сочинений в десяти томах. Том II".
СПб., "Славия" - СП "Интербрук", 1993.
OCR & spellcheck by HarryFan, 8 November 2002
-----------------------------------------------------------------------
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Когда, поддавшись легковерной надежде, кто-то решается
окинутьучастливымвзглядомсомненияистерзанной,
опустошенной души, стремясь проникнуть вглубь, чтобы ее
исцелить, он повисает над бездной, в глазах у него
темнеет, голова кружится - это холод смерти.
Неизданные мысли отшельника
1
"Кто ты? И почему любовь твоя приносит столько зла? В тебе, должно
быть, скрыта некая тайна, неведомая людям и страшная. Можно с уверенностью
сказать, что ты вылеплена не из той глины, что все мы, - в тебя вдохнули
другую жизнь! Верно ты или ангел, или демон, но уж никак не человеческое
существо. Почему ты скрываешь от всех нас свое происхождение, свою
природу? Почему ты продолжаешь жить среди нас, если мы не можем тебя
понять? Если ты послана богом, говори, и мы будем тебя чтить. Если же ты
явилась из ада... Ты - из ада? Ты, такая прекрасная, такая чистая! Может
ли быть у духа зла такой божественный взгляд, такой гармонический голос?
Может ли злой гений изрекать слова, которые возвышают душу и возносят ее к
престолу господню?
А меж тем, Лелия, в тебе есть что-то от дьявола. Горькая улыбка
омрачает твой обещающий счастье взгляд. Иные слова твои повергают в
отчаяние, как все безбожное: временами ты как будто заставляешь усомниться
- и в боге и в тебе самой. Почему, почему вы такая, Лелия? Где ваша душа,
ваша вера, когда вы решаетесь отрицать любовь? О, небо! Вы в силах
произносить кощунственные слова! Но кто же вы, если вы действительно
думаете так, как порой говорите?"
2
"Лелия, я боюсь вас. Чем больше я вижу вас, тем меньше я вас понимаю.
Вы кидаете меня в море тревог и сомнений. Вы как будто забавляетесь моей
мукой. То вы подымаете меня к небу, то втаптываете в землю. То увлекаете
меня за собою к сияющим облакам, то низвергаете в темный хаос! Моему
слабому разуму не выдержать таких испытаний. Лелия, пощадите меня!
Вчера, когда мы блуждали по горам, вы были такой величественной, такой
возвышенной, что мне хотелось стать перед вами на колени и целовать
благоуханные следы ваших ног. Когда Христос преобразился в золотистое
облако и, на глазах у своих учеников, воспарил среди пламени, они
простерлись перед ним ниц и сказали:
- Господи, воистину ты сын божий!
И потом, когда облако растаяло и пророк спустился со своими учениками с
горы, те в тревоге стали вопрошать друг друга:
- Неужели этот человек, что идет вместе с нами, говорит на нашем языке
и собирается разделить нашу трапезу, это тот самый, которого мы только что
видели окутанного пламенем и осиянного духом господним?
Так вот и вы, Лелия! Каждое мгновение вы преображаетесь на моих глазах,
а потом сбрасываете свою божественность, чтобы сделаться равной мне, и
тогда я в ужасе спрашиваю себя, не есть ли вы небесная сила, некий новый
пророк, еще раз воплотившееся в образе человека слово, и не хотите ли вы
поступками своими испытать нашу веру и распознать среди нас истинных
христиан.
Но Христос, эта великая мысль в образечеловека,этовысшее
олицетворение бессмертной души, всегда раздвигал пределы, которые ему
ставили его плоть и кровь. Напрасно он снова принимал человеческий образ,
ему не удавалось затеряться среди людей - он неизменно становился среди
них первым.
Вот что меня больше всего пугает в вас, Лелия: когда вы спускаетесь со
своих высот, вам не удается удержаться даже на том уровне, на котором
находимся все мы, вы падаете еще ниже и развращенным сердцем своим как
будто хотите владычествовать над нами. Иначе - что означает эта глубокая,
жгучая, незатухающая ненависть к нам, людям? Можно ли любить бога так, как
любите вы, и так жестоко ненавидеть его творения? Допустимо ли, чтобы
высокая вера, уживалась с закоренелым безбожием, порывы, устремленные к
небу, - с наущением дьявола? Еще раз, скажите, откуда вы, Лелия? В чем
ваше назначение на земле - спасать или мстить?
Вчера, когда солнце садилось за ледником, окутанное голубовато-розовой
дымкой, когда нежный воздух чудесного зимнего вечера овевал ваши волосы и
заунывные звуки колокола эхом отдавались в долине, знайте, Лелия, тогда вы
были настоящей дочерью неба. Ласковые лучи заката отблеском своим озаряли
ваше лицо, окружая вас каким-то волшебным ореолом. Глаза ваши, воздетые к
лазурному своду, где еще только начинали загораться одинокие звезды,
пламенели священным огнем. Поэт лесов и долин, я слушал таинственные
шепоты вод, я глядел на едва заметное колыхание сосен и вдыхал нежный
запах фиалок, которые в первый же теплый день, с первым же лучом
согревшего их солнца раскрывают под высохшим мхом свои голубые цветы. Но
вас это нисколько не занимало; ни цветы, ни лес, ни водный поток не
привлекали к себе вашего взгляда. Ничто земное не пробуждало в вас никаких
чувств, вы вся были на небесах. И когда я хотел обратить ваше внимание на
изумительную картину, расстилавшуюся у ваших ног, вы сказали мне воздев
руку к воздушному своду: "Взгляните ввысь!". О Лелия, вы воздыхали по
вашей отчизне, не правда ли? Вы спрашивали бога, почему он так надолго
оставил вас среди смертных; почему он не возвращает вам ваших белых
крыльев, чтобы вы могли улететь к нему.
Но когда в зарослях вереска поднялся холодный ветер и нам пришлось
искать убежища в городе, когда, привлеченный звуками колокола, я просил
вас войти со мной в церковь и прослушать вечернюю мессу, увы, Лелия,
почему вы тогда не покинули меня? Почему вы, владеющая силой совершать и
более трудные деяния, не приказали облаку сойти на землю и окутать ваше
лицо? Увы! Зачем я увидел вас, когда вы стояли, нахмурив брови, надменная
и жестокая? Зачем вы не опустились на каменные плиты, не столь холодные,
как ваше сердце? Зачем вы не скрестили рук на своей груди, которую
присутствие бога должно было бы наполнить умилением или ужасом? Откуда это
гордое спокойствие и это открытое презрение к нашим обрядам? Неужели же вы
не чтите истинного бога, Лелия? Или вы явились сюда из знойных краев, где
поклоняются Браме, или с берегов больших безымянных рек, где люди молятся
злому духу, отвергая доброго? Мы ведь не знаем ни вашей семьи, ни страны,
где вы родились. Никто этого не знает, окружающая вас тайна помимо нашей
воли заставляет пускаться в догадки, вселяя в нас суеверный страх.
Вы бесчувственная! Вы нечестивая! Нет, не может быть! Но скажите мне,
бога ради, что же творится в эти ужасные часы с душою, проникнутой
поэзией, с великой душою, объятой восторгом и трепетом, исторгающей пламя,
которое перекидывается и на нас, увлекая за собою в область неизведанных
ощущений? О чем вы думали вчера, что сделали вы с собой, когда, немая и
холодная, вы стояли в храме, как фарисей, взирая на бога без трепета, не
внемля песнопениям, не чувствуя запахов ладана и облетающих цветов, не
слыша звуков органа, не ощущая всей поэзии, заполнившей благословенные
стены? А сколько красоты было в этой церкви, напоенной влажными ароматами,
где все трепетало от торжественных песнопений. Как пламя серебряных
светильников, бледное и тусклое, вливалось в опаловые клубы раскаленных
смол, в то время как из золоченых кадильниц вились, поднимаясь к самому
своду, кольца благоуханного дыма! Сколько изящества было в золоченых
гранях дарохранительницы, как они сверкали, отражая сияние свеч! А когда
священник, этот высокий, красивый ирландский священник, черноволосый, с
величественной осанкой, суровым взглядом и звучной речью,медленно
спустился со ступенек амвона, влача по ковру свою длинную бархатную
мантию; когда он заговорил своим громким голосом, грустным и пронизывающим
насквозь, как ветры его страны, когда, вынося блистающую дароносицу, он
произнес это слово, с такой силой прозвучавшее в его устах: "Adoremus!"
[Помолимся! (лат.)], тогда, Лелия, я почувствовал, что меня охватывает
священный трепет, я упал на колени прямо на мраморные плиты, я ударил себя
в грудь, я опустил глаза.
Но ваши мысли так тесно связаны в моей душе со всеми великими мыслями,
что я почти тотчас же повернулся к вам, чтобы разделить с вами это
сладостное волнение или, может быть, да простит меня господь, чтобы
обратить к вам половину моих смиренных молитв.
Но вы, вы продолжали стоять! Вы не преклонили колен, не опустили глаз!
Ваш гордый взгляд холодно и испытующе обвел священника, гостию, простертую
толпу; вам ни до чего не было дела. Одна-единственная среди нас всех, вы
не стали молиться богу. Неужели же вы - существо более могущественное, чем
он?
Так вот, Лелия (да простит меня еще раз господь!), на какую-то минуту я
этому поверил и едва не отпрянул от бога, чтобы все молитвы свои вознести
к вам. Я дал себя ослепить и поработить таившейся в вас силе. Увы! Надо
признаться, никогда еще я не видел вас такою красивой. Вы были бледны, как
одна из тех статуй белого мрамора, что стоят у надгробий, в вас не
осталось уже ничего земного. Глаза ваши горели темным огнем, и ваш высокий
лоб, с которого вы смахнули черные пряди волос, величественно и гордо
высился над толпой, над священником, над самим господом богом. Глубина
вашего нечестия вселяла страх, и при виде того, как вы окидываете взглядом
пространство между нами и небом, все окружающие ощущали свое ничтожество.
Не вас ли видел Милтон, изобразивший таким благородным и таким прекрасным
чело своего падшего ангела?
Говорить ли вам об ужасе, который меня тогда охватил? Мне казалось, что
в ту минуту, когда священник, возносивший символ веры наднашими
склоненными головами, увидел вас - а вы возвышались, как и он, над толпой,
вы стояли так, будто вас было в мире только двое, - да, мне показалось,
что тогда взгляд его, глубокий и строгий, встретив ваш бесстрастный
взгляд, невольно потупился. Мне показалось, что священник побледнел, что
чаша едва не выпала из его задрожавших рук и что голос замер в его могучей
груди. Что это, бред моего расстроенного воображения или действительно,
когда служитель всевышнего увидел, что вы противитесь изреченному им слову
божию, негодование сдавило вдруг ему горло? Или в эту минуту у него, как и
у меня была необыкновенная галлюцинация: ему почудилось в вас что-то
сверхъестественное, сила,исторгнутаяизбездныилиоткровение,
ниспосланное небом".
3
"Какое тебе до этого дело, юный поэт? Зачем тебе хочется знать, кто я и
откуда явилась?.. Я родилась, как и ты, в долине слез, и все несчастные,
что ползают по земле, - мои братья. А так ли уж велика эта земля - ее ведь
можно обнять мыслью, а ласточка облетает ее вокруг за несколько дней? Что
может быть необычайного и таинственного в человеческом существе? Можно ли
приписывать столь большое влияние солнечному лучу, который всюду почти под
прямым углом падает нам на головы? Полно! Мир этот очень далек от солнца;
он очень бледен, очень тесен. Спроси лучше у ветра, сколько часов ему
нужно, чтобы растрясти его весь от полюса и до полюса.
Родись я на противоположном конце земли, мы и то очень мало бы
рознились друг от друга. Мы обаосужденыстрадать,обаслабы,
несовершенны, надорваны всеми нашими радостями, вечно в смятении, жадные
до неведомого счастья, вечно не в себе, - вот наша общая участь, вот что
сближает нас как товарищей, как братьев на этой земле, где все изгнание и
рабство.
Вы спрашиваете, не есть ли я существо иной природы, чем вы? Неужели вы
думаете, что я не страдаю? Я встречала людей более несчастных, чем я, по
положению, но куда более счастливых по характеру. Не все люди способны в
одинаковой степени страдать. В глазах великого мастера, ниспосылающего нам
страдания, эти различия наших натур, разумеется, значат не так уж много.
Что же касается нас, существ с ограниченным кругозором, то мы целых
полжизни разглядываем друг друга и примечаем различие оттенков, которые
принимает явившееся к нам в жизнь горе. Какое это имеет значение для бога?
Не больше, чем для нас различие травинок где-нибудь на лугу.
Вот почему я не молюсь богу. О чем мне просить его? Изменить мою
участь? Он посмеялся бы надо мной. Дать мне силу справиться с посланным
мне страданием? Но ведь он уже дал ее, и мне надо только воспользоваться
ею.
Вы спрашиваете, не поклоняюсь ли я злому духу. Злой дух и добрый дух
едины, это и есть бог: это неведомая и таинственная воля, которая превыше
воли каждого из нас. Добро и зло - понятия, созданные нами самими. Бог не
знает их, как не знает он счастья и несчастья. Поэтому не спрашивайте
тайны моего предназначения ни у неба, ни у ада. Это я могу упрекнуть вас в
том, что вы заставляете меня беспрерывно то кидаться куда-то выше себя
самой, то опускаться ниже. Поэт, не ищите во мне этих глубоких тайн: душа
моя - родная сестра вашей, вы огорчаете, ее, и вы отпугиваете ее тем, что
хотите измерить ее глубину. Берите ее такой, какая она есть, как душу,
которая страдает и ждет. Если вы будете так жестоко все у нее выпытывать,
она затворится в себе и больше не дерзнет вам открыться".
4
"Я слишком откровенно высказал свое назойливое беспокойство о вас,
Лелия; я оскорбил этим вашу целомудренную душу. Я ведь тоже несчастен,
Лелия! Вы думаете, я разглядываю вас с любопытством, достойным философа.
Вы ошибаетесь. Если бы я не чувствовал, что принадлежу вам, что с этой
поры мое существование неразрывно слито с вашим, словом, если бы я
страстно вас не любил, у меня не хватило бы смелости расспрашивать вас,
будь вы даже -объектом-, на редкость интересным для физиолога.
Все, кто видел вас, разделяют то недоумение, которое я осмелился
высказать. Люди в удивлении спрашивают, кто вы - проклятое или избранное
существо, любить вас или бояться, принять или оттолкнуть, грубая чернь
оставляет присущую ей беспечность, чтобы устремить все свое внимание на
вас Ни выражение ваших губ, ни звук вашего голоса ничего для нее не
значат, и стоит только послушать нелепые их разговоры, как убеждаешься,
что все эти люди в равной степени готовы и бросаться перед вами на колени
и проклинать вас как наваждение. Люди более образованные внимательно
наблюдают за вами, одни из любопытства, другие из симпатии; но ни для кого
из них это не вопрос жизни и смерти, как для меня. У меня одного есть
право быть смелым и спрашивать вас, кто вы, ибо (я это ощущаю всеми
фибрами души и чувство это слито для меня со всею жизнью) отныне я
сделался частью вашего существа, вы завладели мною, может быть сами того
не замечая; но так или иначе, я уже порабощен, я больше себе не
принадлежу, душа моя не может больше жить сама по себе Ей уже недостаточно
бога и поэзии: бог и поэзия - для нее теперь вы, а без вас нет ни поэзии,
ни бога, нет вообще ничего.
Так скажи мне, Лелия, раз ты хочешь, чтобы я считал тебя женщиной и
говорил с тобою как с равной, скажи, есть ли у тебя сила любить, из огня
или изо льда твоя душа и, отдавшись тебе - а я ведь действительно тебе
отдался, - обрекаю я себя на гибель или готовлю себе спасение. Я ведь
ничего не знаю и в ужасе взираю на неведомый путь, которым мне предстоит
идти за тобой. Грядущее затянуто тучами, порою розовыми и светящимися,
вроде тех, что виднеются на горизонте, когда восходит солнце, порою же
багровыми и темными, как те, что предвещают грозу и таят в себе молнии.
Начал ли я вместе с тобою жизнь или, напротив, окончил, чтобы
последовать за тобою в смерть? Во что обратишь ты все, чем я жил доселе,
мои спокойные неискушенные годы? Увянут они от твоего дыхания или вновь
расцветут? Изведал ли я уже счастье и теперь его потеряю или только еще
вкушу его, сам, не зная, какое оно? Годы эти были так хороши; в них была и
свежесть и сладость! Но вместе с тем они были спокойны, темны, бесплодны!
Всю мою жизнь, с тех пор как я появился на свет, я только мечтал, ждал,
надеялся... Создам ли я наконец что-нибудь свое? Сделаешь ты меня великим
или достойным презрения? Преодолею ли я свое ничтожество, выйду ли из
этого отупения, которое начинает меня тяготить? Сумею ли я подняться или
опущусь еще ниже?
Вот о чем я спрашиваю себя каждый день с тревогой. А ты ничего мне не
отвечаешь, Лелия, ты будто и не подозреваешь, что речь идет о человеческой
жизни, о чьей-то участи, слитой с твоей, за которую ты теперь должна
отвечать перед богом!
Рассеянная и беспечная, ты взяла в свои руки один конец моей цепи и
каждую минуту забываешь о ней, роняя ее на землю!
Теперь я страшусь своего одиночества, страшусь того, что ты можешь
покинуть меня. И вот я призываю тебя и заставляю спускаться вниз из
неведомых пределов, куда ты устремляешься без меня.
Жестокая Лелия! Как вы счастливы тем, что душа ваша свободна и что вы
можете мечтать одна, любить одна, жить одна. А я больше не могу, я люблю
вас. Я люблю только вас. Все эти пленительные образы красоты, все эти
переодетые женщинами ангелы, которые являлись в моих мечтах, одаривая меня
поцелуями и цветами, все они ушли. Они больше не приходят ко мне ни во
сне, ни наяву. Теперь я вижу вас, только вас, бледную, спокойную и
молчаливую, то рядом со мной, то на небе.
До чего же я жалок! Положение мое не из обычных; речь ведь идет не
только о том, чтобы я решил, достоин ли я вашей любви, я ведь не знаю,
способны ли вы вообще любить мужчину, и - мне стоит большого труда
начертать это страшное слово - скорей всего нет!
О Лелия! Ответите ли вы мне на этот раз? Сегодня я дрожу, оттого что
задал вам этот вопрос. Завтра я, может быть, снова уже смогу жить
сомнениями и иллюзиями. Завтра, может быть, мне будет нечего бояться и не
на что надеяться".
5
"Какое же вы дитя! Давно ли вы появились на свет и уже торопитесь жить.
Ибо надо вам сказать: вы еще не жили, Стенио. Куда вы так спешите? Неужели
вы боитесь, что не успеете добраться до этой проклятой скалы, у которой
все мы терпим крушение? Вы разобьетесь, как и другие, Стенио. Так
пользуйтесь временем, не торопитесь, резвитесь вволю, чтобы как можно
позже переступить порог школы, в которой учатся жизни.
Счастлив ребенок, спрашивающий, где счастье, какое оно, вкусил ли он
его уже или только еще вкусит! О, глубокое и драгоценное неведение! Я не
отвечу тебе, Стенио.
Не бойся ничего, я не приведу тебя в уныние, открыв хоть что-нибудь из
того, что ты тщишься узнать. Люблю ли я, могу ли вообще любить, одарю ли я
тебя счастьем, буду ли добродетельной или развратной, будешь ли ты
возвеличен моей любовью или уничтожен моим равнодушием: все это, видишь
ли, не так просто узнать; господу не угодно открывать эту тайну такому
неискушенному юноше, и он запрещает мне говорить с тобою об этом. Подожди!
Благословляю тебя, юный поэт, спи спокойно. Завтрашний день настанет,
как и другие дни твоей юности, украшенный самым великим благодеянием
провидения, завесой, скрывающей от людей грядущее".
6
"Вот как вы всегда отвечаете! Ну что же! Ваше молчание наводит меня на
мысль о предстоящих мне муках, и я вынужден только благодарить вас за то,
что вы мне ничего не сказали. Вместе с тем это состояние неведения,
которое вы считаете столь сладостным, на самом деле ужасно, Лелия; вы
говорите о нем с высокомерной легкостью потому лишь, что вы его не
испытали. Ваше детство, может быть, и было похоже на мое, но, думается,
вспыхнувшей в вас первой страсти не приходилось столько бороться с тоской
и страхами, как моей. Разумеется, вас уже любили, прежде чем вы полюбили
сами.
Ваше сердце, это сокровище, о котором я бы все так же молил на коленях,
будь я даже царем всей земли, ваше сердце должно было лишь ответить на
пламенный призыв другого сердца; вы не знали томлений ревности и тревоги;
любовь вас ждала, счастье ринулось вам навстречу, и вам достаточно было
согласиться, быть счастливой, быть любимой. Нет, вы не знаете, как я
страдаю; иначе бы вы пожалели меня, ибо в душе-то вы ведь добры и поступки
ваши доказывают это наперекор всем вашим словам. Я видел, как вы смягчили
чужие страдания, видел, как вы творили евангельское милосердие с вашей
злобной усмешкою на губах, видел, как вы кормили и одевали голодных и
голых, продолжая изрекать ужасающие своим скептицизмом суждения. Вы добры
прирожденной, не зависящей от вас добротою, которую ваше холодное раздумье
не в силах отнять.
Если бы вы знали, каким вы меня делаете несчастным, вы бы пожалели
меня; вы сказали бы, что мне делать: жить или умереть, ведь вы тотчас же
даровали бы мне счастье, которое пьянит, или разум, который несет
утешение".
7
"Кто этот бледный мужчина, который появляется сейчас, будто сумрачное
видение, всюду, где появляетесь вы? Чего он хочет от вас? Откуда он вас
знает? Где он вас видел? Почему в первый же день он пробрался сквозь
толпу, чтобы взглянуть на вас, и вы тут же обменялись с ним печальной
улыбкой?
Человек этот тревожит меня и пугает. Когда он приближается, я весь
холодею; когда одежда его касается меня, по телу моему словно проходит
ток. Вы говорите, что это великий поэт, который не показывается на людях.
Его высокое чело обличает в нем гения, но я не нахожу в нем той небесной
чистоты, той лучистой восторженности, которая присуща поэту. Человек этот
мрачен и скорбен, как Гамлет, как Лара, как вы, Лелия, когда вы страдаете.
Мне неприятно видеть, что он ни на шаг не отходит от вас, приковывает к
себе ваше внимание, поглощает ваше расположение к людям и ваш интерес ко
всему земному.
Я знаю, что у меня нет права на ревность. Поэтому я и не буду говорить
вам о том, как я иногда страдаю, но меня огорчает (огорчаться-то мне
полезно), когда я вижу вас подпавшей под влияние этого зловещего человека.
Ведь вы и без того такая грустная, такая разочарованная, вас надо бы
поддерживать надеждой и нежностью. А вместо этого около вас находится
существо отчаявшееся, опустошенное. Ибо человек этот иссушен дыханием
страстей. В его окаменевших чертах нет и следа юношеской свежести, губы
его разучились улыбаться, щеки не знают румянца, он ходит, говорит,
совершает какие-то поступки, движимый привычкой, воспоминанием. Но искра
жизни давно уже погасла в его груди. Я в этом убежден, я давно уже
наблюдаю этого человека, я проник сквозь завесу окутывающей его тайны.
Если он говорит вам, что любит вас, это ложь! Он уже не способен любить.
Но, может быть, тот, кто ничего не чувствует сам, способен возбудить
чувство в других? Вот страшный вопрос, разрешить который я стараюсь уже
давно, с тех пор как живу, с тех пор как я вас люблю. Я никак не решаюсь
поверить, что столько любви и поэзии может источаться из вас, а в душе не
таится очага той и другой. От человека этого веет таким холодом. Все, к
чему он прикасается, становится таким отвратительным, что пример его
утешает меня и воодушевляет. Если бы сердце ваше так же омертвело, я бы не
любил вас, я питал бы к вам такой же ужас, как и к нему.
И вместе с тем в каком безысходном лабиринте сомнений терзается мой
разум! Вы ведь не разделяете того ужаса, который человек этот мне внушает.
Напротив, вас как будто притягивает к нему какая-то неодолимая сила.
Бывают минуты, когда, видя вас вдвоем с ним на наших празднествах, обоих
таких бледных, таких рассеянных среди кружащихся в танцах пар, среди
смеющихся женщин и мелькающих в воздухе цветов, мне кажется, что из всех
присутствующих только вы двое способны понять друг друга. Мне кажется, что
в чувствах ваших и даже в чертах утверждается некое скорбное сходство. Что
это, перенесенное горе роднит ваши чувства и даже черты? Или чужестранец
этот, Лелия, в самом деле ваш брат? В жизни вашей все так таинственно, что
готов пускаться на всякие домыслы.
Да, бывают дни, когда я убеждаю себя, что вы его сестра. Так знайте же,
ревность моя не опрометчива и не слепа - от предположения этого мне не
становится легче. Мне все равно бывает больно видеть, как вы доверяете
ему, как близки с ним, вы, такая холодная, такая недоверчивая, такая
сдержанная, - с ним вы другая. Если он ваш брат, Лелия, то отчего же у
него больше прав на вас, чем у меня? Неужели вы думаете, что я люблю вас
не такой чистой любовью, как он? Неужели вы думаете, что если бы вы были
моей сестрой, я любил бы вас нежнее, заботливее? Ах, если бы вы были моей
сестрой. Я бы ничем не запятнал наших кровных уз. Вам не приходилось бы на
каждом шагу сомневаться в чистоте глубокогочувства,котороевы
возбуждаете во мне. Нельзя разве страстно любить сестру, если душа у вас
страстная, а сестра такая, как вы, Лелия! Как бы много ни значили узы
крови для натур заурядных, что значат они в сравнении с тем таинственным
сродством душ, которым наделили нас небеса?
Нет, если он даже ваш брат, он не может любить вас больше, чем я, и вы
не должны быть с ним откровеннее, чем со мной. Как же он счастлив,
проклятый, если вы поверяете ему все ваши страдания и если у него есть
сила их облегчить! Горе мне, вы не оставляете за мной даже права их
разделить! Значит, я совершеннейшее ничтожество! Значит, любовь моя совсем
ничего не стоит! Значит, я дитя, слабый еще и ни на что не годный, если вы
боитесь переложить на меня хотя бы частицу вашего тяжелого бремени! О я
несчастлив, Лелия! Ибо несчастны вы, и вы не пролили ни одной слезы у меня
на груди. Есть дни, когда вы стараетесь быть со мною веселой, будто
боитесь стать мне в тягость, дав волю одолевающей вас печали. Ах, Лелия,
эта учтивость ваша оскорбительна, я не раз от нее страдал! С -ним- вы
никогда не бываете веселой. Подумайте сами, есть ли у меня основание быть
ревнивым!"
8
"Я показала ваше письмо человеку, которого здесь зовут Тренмор и
настоящее имя которого знаю лишь я одна. Он отнесся с необычайным участием
к вашему страданию, а сердце его (то самое сердце, которое, по-вашему, уже
омертвело) преисполнено такого сочувствия, что он позволил мне поведать
вам его тайну Вы убедитесь, что с вами обходятся не как с ребенком, - это
великая тайна, из тех, которые один человек редко доверяет другому.
Скажу вам прежде всего, почему я так интересуюсь Тренмором. Это
несчастнейший из людей, каких только я встречала в жизни. Чашу страданий
он испил до самой последней капли; у него есть над вами большое,
неоспоримое преимущество - он изведал больше горя, чем вы.
Знаете ли вы, юноша, что такое горе? Вы едва только вступили в жизнь,
вы выносите ее первые волнения, страсть ваша вскипает, кровь начинает
быстрее бежать по жилам, вы теряете сон; страсть эта порождает новые
ощущения, приступы тревоги, тоски, и вы называете это словом "страдать"!
Вы думаете, что испытали это великое, страшное, торжественное крещение -
крещение горем. Вы действительно страдали, но какое это благородное и
драгоценное страдание - любить! Сколько поэзии из него родилось! Как
горячо, как плодотворно страдание, которое можно высказать вслух и
встретить сочувствие.
Но что сказать о том, которое приходится скрывать, как проклятие,
прятать в глубинах души, как некое горькое сокровище; оно не жжет вас, а
леденит; у него нет ни слез, ни молитв, ни мечтаний - холодное,
окаменевшее, оно притаилось в глубинах сердца, чтобы денно и нощно
напоминать о себе! Вот какое страдание испил Тренмор, вот чем он может
гордиться в судный день перед богом, ибо от людей эту муку приходится
прятать.
Выслушайте историю Тренмора.
Он появился на свет в недобрый час, и, однако, люди считали участь его
достойной зависти. Родился он богатым, но это было богатство князя,
фаворита, ростовщика. Родители его разбогатели нечестным путем: отец его
был любовником легкомысленной королевы, мать - служанкой своей соперницы,
и так как все эти бесстыдства прикрывались роскошными ливреями и громкими
титулами, их отвратительная жизнь при дворе вызывала гораздо больше
зависти чем презрения.
Итак, Тренмор рано окунулся в светскую жизнь, и на пути его не было
никаких препон. Но в том возрасте, когда наивные стыд и робость мешают
людям переступить порог, его не знавшая настоящей юности душа приближалась
к жизненному пиру без смущения и без любопытства; это быладуша
неразвитая, невежественная и уже ослепленная дерзкими парадоксами и
цинизмом. Его не научили распознавать добро и зло; родители не утруждали
себя его воспитанием, боясь, что он станет презирать их и от них
отречется. Его научили только тратить золото на легковесные удовольствия,
на бессмысленное бахвальство. В нем взрастили все ложные потребности,
научили его всем ложным обязанностям, которые делают богачей несчастными.
Но если его и можно было обмануть в отношении необходимых для человека
добродетелей, природу его и инстинкты переделать было нельзя.Тут
тлетворное начало вынуждено было остановиться, тут развращенность должна
была уступить место божественному бессмертию разума. Гордость, которая
есть не что иное, как ощущение собственной силы, возмутилась окружающей
жизнью. Тренмор увидел картины рабства, но он не мог их вынести, ибо
слабость человеческая приводила его в ужас. Вынужденный жить, не ведая,
что такое добродетель, он нашел в себе силу оттолкнуть все, что носило
печать страха и лжи. Воспитанный среди ложных благ, он научился только
тщеславию и распутству, которые неизбежно должны были его всех этих благ
лишить; он не постиг и не принял низость, которая помогает людям снова их
обретать.
У природы есть свои таинственные ресурсы, свои неиссякаемые сокровища.
Из сочетания самых дурных элементов она нередко создает замечательные
творения. Хотя семья его и погрязла в пороках, Тренмор родился великим, но
он был суров, груб и страшен, словно сила, призванная бороться, словно
одно из тех растущих в пустыне деревьев, которые защищены от вихрей и гроз
своей твердой корой и глубокими корнями. Небо одарило его разумом; душа
его знала божественное прозрение. Его близкие старались заглушить в нем
это духовное начало и насмешливо разгоняли реявшие вкруг колыбели небесные
видения, уча его искать радости жизни в материальных благах. В нем
воспитали животное, дикое и необузданное, да иначе и быть не могло. Но
сила его натуры облагораживала эти животные черты. Тренмор был так
устроен, что после ночей разгула у него не было чувства подавленности, а
чаще всего наступала какая-то экзальтация. От непробудного пьянства своего
он жестоко страдал, оно возбуждало в нем неуемную жажду радостей души -
радостей, которых он еще не изведал и даже не знал, как они называются!
Вот почему все наслаждения мигом превращались у него в гнев, а гнев - в
скорбь. Но что это была за скорбь? Тренмор напрасно искал причины этих
слез, падавших на дно чаши на пиршестве, словно ливень с грозою среди
знойного дня. Он спрашивал себя, почему ни смелость и энергия его богатой
натуры, ни его несокрушимое здоровье, ни все жестокиеприхотии
непреклонный деспотизм не могли утолить ни одно из его желаний, почему ни
одна из его побед не заполняла зияющей пустоты?
Он был так далек от понимания своихистинныхпотребностейи
способностей, что в детстве еще им овладела странная мысль. Он сообразил,
что наднимтяготеетзлойрок,неведомыйвершительсобытий,
возненавидевший его, когда он был еще во чреве матери, и что теперь он
вынужден искупать грехи, которых не совершил. Он, краснея, вспоминал, что
родители его придворные, и говорил иногда,чтоединственнаяего
добродетель, гордость, на самом деле проклятие, ибо злой рок рано или
поздно ее должен сломить. Таким образом, страх и кощунство - таковы были
единственные отблески, оставшиеся у него в душе от небесного света; и весь
ужас этот породила в нем жизнь. Это была болезнь мозга, исполненного самых
благородных побуждений, но сжатого тяжелым и тесным обручем слабости.
Простые люди, которые оказались свидетелями происшедшей с Тренмором
катастрофы, были поражены слетевшим с его уст пророчеством и тем, что оно
потом сбылось. Они никак не могли согласиться с тем, что это в порядке
вещей, что это лишь простое предчувствие и неизбежный конец печальной
истории, представлявшейся им лишь внешне в образе дворца и тюрьмы: шумного
благоденствия и спрятавшейся от глаз тоски.
Объезжать лошадей, возитьсяспсарями,окружатьсебясамыми
разнородными произведениями искусства без всякого разбора и понимания,
упиваться роскошью порочной и праздной, держать лакеев изнеженных и
распущенных, при этом еще больше, чем о них, заботясь о своре свирепых
псов, жить среди шума и насилия, под вой ищеек с окровавленной глоткой,
под песни оргий и ужасающее веселье женщин, которых он поработил своим
золотом, ставить на карту свое состояние и жизнь, чтобы заставить говорить
о себе, - вот чем первое время развлекался этот незадачливый богач. На
лице его едва успел пробиться пушок, как все эти развлечения ему
опостылели. Шум уже больше не возбуждал его, вино больше не согревало,
загнанный олень уже не тешил его жестокие инстинкты; инстинкты эти присущи
всем людям, они развиваются и растут, удовлетворяя себя, и чем независимее
человек, чем прочнее занимаемое им положение, тем меньше он их стыдится,
тем меньше боится закона. Ему доставляло удовольствие бить собак; скоро он
стал бить и своих наложниц. Их песни и смех уже не оживляли его; ругань и
дикие крики еще чуть-чуть его будоражили. По мере того как в отяжелевшем
мозгу пробуждался зверь, божественное гасло во всем его существе. Пребывая
в безделье, он ощущал в себе силы, которые не на что было направить;
сердце терзалось от безграничной скуки, от неописуемого страдания. Тренмор
ни к чему не мог привязаться. Вокруг него все было низко, развращено; он
не знал, где отыскать людей с благородным сердцем. Он в них не верил.
Бедных он презирал, ему говорили, что бедность порождает зависть, и он
презирал зависть, потому что не понимал, как это она может терпеть
бедность и не возмутиться. Он презирал науку, потому что прошло уже то
время, когда он мог бы понять ее благодеяния. Он видел только результаты
ее в промышленности, он считал, что покупать их благороднее,чем
продавать. Ученые внушали ему жалость, и ему хотелось, чтобы они стали
богаче и могли пользоваться всеми благами жизни. Он презирал благоразумие,
потому что у него были силы для распутства, а воздержание казалось ему
бессилием. Но и в его преклонении перед богатством и любви к соблазнам
таилась какая-то необъяснимая непоследовательность, - в самом разгаре
празднеств он вдруг начинал испытывать отвращение ко всему на свете. Все
элементы его существа были в разладе между собою. Он ненавидел людей и
вещи, без которых не мог обойтись, и вместе с тем он отталкивал от себя
все, что могло бы увести его с проклятых путей и успокоить его тайные
страхи.
Вскоре его охватила какая-то ярость; казалось, что его золотой храм и
та атмосфера наслаждения, в которой он жил, сделались ему омерзительны. Во
время своих оргий он принимался ломать мебель, разбивать зеркала и статуи,
которые потом выбрасывал из окон в толпу народа. Он срывал со стен дорогую
обивку, разбрасывал вокруг золото для того только, чтобы отнего
избавиться; пачкал всяческой мерзостью богато накрытые столы и выгонял на
грязные улицы своих увенчанных цветами наложниц. Слезы их приносили ему
минутную усладу; он мучил этих женщин, и ему казалось, что их корыстные
вожделения и отвратительный страх - одно из проявлений любви. Скоро,
однако, возвращаясь к страшной действительности, он убегал в ужасе, оттого
что в окружающем его гомоне и шуме притаилось столько одиночества и
тишины. Он уединялся в своих пустынных садах, и ему мучительно хотелось
плакать. Но у него уже не было слез, ибо у него не было сердца; не было у
него и любви, ибо он не знал бога. И эти ужасающие приступы тоски
кончались неистовыми судорогами, а потом он засыпал сном, который был
тяжелее смерти.
На сегодня довольно. В вашем возрасте люди бывают нетерпимы, и я бы вас
оглушила, если бы за один день рассказала вам до конца тайну Тренмора. Я
хочу, чтобы покамест вы подумали о том, что я вам уже рассказала; завтра
вы узнаете остальное".
9
"Вы правы, что пощадили меня: то, что я узнаю, поражает меня,
потрясает. Но вы переоцениваете мой интерес к тайне Тренмора, если
думаете, что это именно она так меня тревожит. Больше всего меня волнует
ваше собственное суждение обо всем этом.
Вы, должно быть, сами много выше других людей, если позволяете себе так
легко относиться к преступлениям, совершенным против них? Впрочем, может
быть вопрос мой неправомерен; может быть, общество людей столь достойно
презрения, что сам я значу больше, чем оно; но простите мое смущение - я
ведь еще совсем юн и ничего не успел узнать о настоящей жизни.
От всего, что вы говорите, у меня остается ощущение чересчур яркого
солнца, которое слепит глаза, привыкшие к темноте. И вместе с тем я
чувствую, что вы щадите их, укрываете их от света - из дружбы или из
сострадания... О боже! Что же мне еще остается узнать? Каковы же те
иллюзии, которые тешили меня в детстве? Вы говорите, что не следует
презирать Тренмора? Или, если он и может вызвать презрение в высших
существах, он не должен его вызывать во мне? Я не вправе судить его и
говорить: "Я выше, чем этот человек, он только вредит себе и никому не
приносит пользы"? Ну что же, пусть. Я молод, и я не знаю, что из меня
выйдет, - я не прошел еще испытаний, которым подвергает нас жизнь. Но вы,
Лелия, вы, которая душою своей и дарованиями выше всего, что существует на
земле, вы можете осудить Тренмора и его ненавидеть; а вы не хотите этого
делать! Ваше снисходительноесочувствиеиливашенеблагоразумное
восхищение (не знаю уж, как назвать его) следует за ним в его преступных
победах, рукоплещет его успехам, поощряет его дурные стороны.
Но если этот человек так велик, если в нем столько энергии, так почему
же он не воспользуется ею, чтобы победить свои столь пагубные стремления?
Почему он употребляет свою силу во зло? Пираты и бандиты, выходит, тоже
великие люди? Значит, человек, прославившийся дерзкими преступлениями или
из ряда вон выходящими пороками, заслуживает того, чтобы взволнованная
толпа почтительно склонила перед ним головы? Значит, для того, чтобы
понравиться вам, надо быть героем или чудовищем?.. Может быть. Когда я
думаю о полной и бурной жизни, которую, должно быть, вы прожили, когда я
вижу, сколько иллюзий для вас погибло, когда я в мыслях ваших нахожу
изнеможение и усталость, я говорю себе, что безвестная и тусклая жизнь
вроде моей окажется для вас лишь тягостным бременем, что только необычные
и сильные впечатления могут пробудить сочувствие в вашей истерзанной душе.
Так скажите же мне хоть слово, чтобы ободрить меня, Лелия! Скажите мне,
кем вы хотите, чтобы я был, и я буду им. Вы считаете, что любовь женщины
не может дать человеку столько сил, скольколюбовькзолоту...
Продолжайте, продолжайте его историю, она неимоверно меня волнует - ведь в
конце концов это же история вашей души; этой глубокой, переменчивой,
неуловимой души, которую я все время ищу и которую мне так никогда и не
удается постичь".
10
"Без сомнения, юноша, вы намного выше нас - да успокоится ваша
гордость. Но через десять лет, даже через пять сравнитесь ли вы с
Тренмором, с Лелией? Кто знает!
Таким, какой вы теперь, я люблю вас, юный поэт! Пусть это слово не
пугает и не пьянит вас. Я не берусь разрешить сейчас вопрос, который вас
так волнует. Я люблю вас за вашу чистоту, за ваше неведение того, что знаю
я, за ту большую духовную молодость, с которой вы так опрометчиво спешите
расстаться! У меня к вам иное чувство, чем к Тренмору: несмотря на его
буйные страсти, несмотря на его высокую натуру, общение с ним не столь
соблазнительно для меня, как общение с вами, и я вам сейчас объясню,
почему иногда я жертвую собой и покидаю вас ради него.
Но прежде чем продолжить мой рассказ, я отвечу на один из ваших
вопросов.
"Почему, - спрашиваете вы, - этот человек, обладая такой сильной волей,
не употребил ее на то, чтобы обуздать себя?"
Почему?.. Счастливец Стенио! Но как вы представляете себе природу
человека? На что, по-вашему, он способен? И чего вы ждете от себя самого?
Стенио, ты очень неблагоразумен, если хочешь окунуться в нашу пучину!
Вот что ты вынуждаешь меня сказать тебе!
Видишь ли, люди, которые подавляют свои страсти ради других, до того
редки, что я, например, не встречала еще ни одного такого. Я видела героев
гордости, любви, эгоизма и больше всего - тщеславия! Но что касается
человеколюбия?.. Многие хвалились им, но они бесстыдно лгали, лицемерили!
Взгляд мой с грустью заглядывал в глубину их души и находил в ней только
тщеславие. После любви тщеславие - это самая прекрасная из страстей
человека, и знай, бедное дитя, оно пока еще встречается очень редко.
Алчность, грубая гордость, порождаемая различием общественных положений,
разврат, все дурные наклонности, даже лень, которая тоже не что иное, как
страсть, хоть и бесплодная, но упорная, - вот побуждения, которые движут
большинством людей.
Тщеславие значительно хотя бы по своим результатам. Оно заставляет нас
быть добрыми, ибо добрыми нам хочется выглядеть, оно толкает нас на
героизм, до того радостно нам бывает видеть, как нас превозносят, столько
неодолимого и вкрадчивого соблазна таит в себе популярность! Тщеславие -
это нечто такое, в чем люди никогда не хотят признаться. Другие страсти не
способны обманывать. Тщеславие может скрыться под чужим именем, и глупцы
его не распознают. Человеколюбие! О боже! Какая наивная ложь! Где он, тот
человек, который предпочитает счастье других людей собственной славе?
А что лежит в основе христианства, создавшего все самое героическое на
свете? Надежда получить награду, место на небесах. А те, которые создали
этот великий кодекс, самый прекрасный, самыйвсеобъемлющий,самый
поэтичный памятник человеческого духа, так хорошо знали сердце человека, и
его тщеславные помыслы, и его мелочность, что в соответствии с этим
учредили целую систему божественных обещаний. Прочтите творения апостолов,
вы увидите, что на небе тоже не все равны; там существует иерархия
блаженных, привилегированные места, хорошо организованное воинство, свои
военачальники и степени. До чего же ловко истолкованы слова Христа:
"Первые да будут последними, а последние первыми! Истинно говорю вам, тот,
кто был меньше всех на земле станет самым великим в царствии небесном".
Но для тех, кто углубляется в себя и со всей серьезностью ставит перед
собою вопросы жизни, для тех, кто освобождается от золотых химер своей
юности и вступает в полосу суровых разочарований зрелого возраста, для
смиренных, для мрачных, для искушенных, слова Христа, должно быть,
осуществляются в этой жизни. Поначалу возомнивший себя сильным, человек,
упав с высоты, признается себе в своем ничтожестве. Он ищет прибежища в
жизни мысли; только терпением и трудом добывает он то, что по неведению
своему и тщеславию еще в юные годы считал своим достоянием.
Если вы на рассвете выйдете в поле, вас прежде всего поразят цветы,
раскрывающие чашечки свои первым лучам. Из самых красивых вы выбираете те,
которые уцелели после грозы, которых не успел подточить червяк, и далеко
отбрасываете от себя розу, которую накануне испортил паук, чтобы вобрать в
себя запах другой, распустившейся на заре во всей своей первозданной
благоухающей красоте. Но нельзя ведь жить одним только созерцанием, одними
ароматами. Солнце всходит на небо. Наступает день, вы ушли далеко от
города. Вас мучат голод и жажда. Тогда вы ищете самые сочные плоды и,
забывая уже увядшие и ни на что вам теперь не нужные цветы на первой же
лужайке, срываете с дерева подрумяненный солнцем персик, гранат с толстой,
потрескавшейся от морозов коркой, винную ягоду с шелковистою кожурой,
разодранной благодатным дождем.Инередкослучается,чтоплод,
изъязвленный червяком или поклеванный птицей, и есть самый сочный, самый
вкусный. Не успевший затвердеть миндаль, горькая еще маслина, зеленая
земляника не привлекут вас.
На утре моей жизни я предпочла бы вас всему на свете. Тогда все было
мечтою, символом, восторгом, поэтическим порывом. Годы солнца и лихорадки
прошли над моей головой, и мне надобна здоровая пища; скорби моей,
усталости, разочарованию нужны не красоты, а сила, которая могла бы меня
поддержать, не грациозная прелесть, а благо, которым дарит мудрость. В
прежние времена любовь могла заполнить всю мою душу. Теперь мне нужнее
всего дружба, дружба целомудренная и священная, дружбатвердаяи
непоколебимая.
-Первые да будут последними!- В жизни Тренмора настал день, когда,
низвергнутый с вершин светского благополучия в бездну страдания и позора,
он только старался стать тем, кем уже считал себя и кем на самом деле
никогда не был.
В течение нескольких лет, начав катиться под откос, не будучи в
состоянии привязаться ни к убеждениям, ни к стихам, он чувствовал, что
светильник разума в нем угасает. Нашлась женщина, которая на миг влила в
него смутное желание вырваться из разврата и поискать свое предназначение
в другом. Но эта женщина, хоть она и угадывала, сколько ума и необузданной
силы погрязло в трясине порока, с ужасом и отвращениемотнего
отвернулась. Правда, у нее остались к нему жалость и участие, проявившиеся
уже позднее и которых он оказался достоин. Имеет же ведь право на
человеческое участие истерзанное существо, которое примирилось с богом.
У Тренмора была любовница, красивая и бесстыдная, как менада. Ее звали
Мантована. Он предпочитал ее остальным, и порою ему казалось, что он видит
в ней искорку священного огня: не зная в точности, что это такое, он
называл огонь этот искренностью и искал его повсюду с тоской и отчаянием
неудачника. Однажды, во время ночной оргии, он ударил эту женщину, и она
выхватила из-за корсажа кинжал, чтобы его убить.
Эта вспыхнувшая вдруг ярость мщения понравилась Тренмору: в охватившем
Мантовану порыве гнева он почувствовал и силу и страсть. На миг он ее
полюбил. И тогда случилось нечто необычайное. В этот миг, сквозь весь его
пьяный угар, в нем пробудились чувства, к которым стремится каждая
возвышенная душа. Явившийся вновь мир промелькнул перед ним как видение во
хмелю. Но одного непристойного слова вакханки было достаточно, чтобы весь
этот сказочный замок рухнул и на дне бокала снова появился горький осадок.
Тренмор сорвал с шеи своей любовницы жемчужное ожерелье и растоптал его.
Она разрыдалась. Безумная горечь овладела тогда Тренмором: как, у нее
только что хватило сил мстить ему за обиду, а тут вдруг она проливает
слезы из-за какого-то ожерелья! Нервы его напряглись; он схватил тяжелый
хрустальный графин с гранями острыми, как лезвие ножа, и ударил. Женщина
вскрикнула и упала к ногам Тренмора. Он не обратил на это никакого
внимания. Положив локти на стол, он уставился угрюмым взглядом на
догорающие свечи и только с презрительною улыбкой покачал головой,
оставшись совершенно глухим к крикам своих товарищей и к волнению
перепуганных слуг. Через час он пришел в себя, огляделся вокруг и увидел,
что он один; у ног его была лужа крови. Он поднялся и тут же упал в эту
лужу. Мантовану уже унесли. Потерявшего сознание Тренмора из дворца
препроводили прямо в тюрьму. Ему сообщили, какие ужасные последствия имел
его гнев. Он как будто слушал, улыбался, но был глубоко ко всему
безучастен. Это тупое равнодушие всех поразило. Его стали допрашивать. Он
рассказал всю правду.
- Вы хотели убить эту женщину? - спросил судья.
- Да, хотел, - ответил он.
- Где ваш защитник?
- У меня его нет, и я не хочу никакого защитника.
Ему зачитали приговор; он выслушал его с безразличным видом. Его
заковали в железо позора - он почти не обратил на это внимания. Потом,
когда, внезапно подняв голову и сделав несколько шагов, он увидел, что
прикован к страшным людям, участь которых он теперь разделил, он окинул
любопытным взглядом свидетелей своего унижения. Тут он увидел женщину,
которая не отошла от него, когда он задел ее своим арестантским халатом.
- Вы здесь, Лелия, - вскричал он, - а Мантованы больше нет! Сколько
времени я кормил и ласкал эту мерзкую тварь, а она осудила меня на
бесчестие за минутную вспышку гнева. А теперь, когда я прощаюсь навеки с
человеческой жизнью, у нее не нашлось для меня даже взгляда, в котором
было бы сочувствие или сострадание! Она, конечно, хочет скрыть угрызения
совести...
- Мантована умерла, - ответила я, - и это вы ее убили. Покайтесь и
понесите наказание.
- Ах, так это я поскользнулся в ее крови! - воскликнул он. И,
растерянно поглядев на свои ноги и увидав, что на них железные кандалы, он
улыбнулся.
- Понимаю, - сказал он, - это тоже кровь Мантованы!
Он упал, точно сраженный молнией. Его посадили в повозку, и я потеряла
его из виду.
Пять лет спустя у берега моря, на горной тропинке, я повстречала
бледного мужчину; он шел медленно и словно задумавшись, подняв голову к
небу. Я не узнала его, до того изменилось выражение его лица. Он подошел и
заговорил со мной. Голос его тоже изменился. Он назвал себя, я протянула
ему руку, и мы сели на одной из прибрежных скал. Он долго говорил со мной,
и, когда мы расставались, я поклялась в вечном сострадании, как потом
поклялась в вечном уважении к несчастному, которого теперь зовут Тренмор и
который в течение пяти лет..."
11
"Действительно, это страшнаятайна,ияиспытываюсердечную
признательность к человеку, не побоявшемуся мне ее доверить. Значит, вы
высокого мнения обо мне, Лелия, а он - о вас, если эта тайна могла так
быстро дойти до меня! Что же! Теперь мы все трое связаны священными узами;
я все же боюсь этих уз - этого я от вас не скрываю, - но порвать их я
больше не вправе.
Хоть вы и рассказали мне все с большими предосторожностями, Лелия, я
все равно потрясен. Стоило мне вспомнить, что за час до того, как я прочел
эти строки, я видел, как человек этот пожимал вашу руку, которой я ни разу
не осмеливался коснуться и которую вы, насколько я знаю, ни разу не
протягивали никому другому, я почувствовал, что сердце мое холодеет. Как,
вы в союзе с этим истрепавшимся человеком! Мне на минуту представилось,
что вы, ангельское создание, которому я поклонялся, становясь на колени,
вы, сестра светлых звезд, сделались сестрою этого... Я не могу написать
кого...
А теперь, оказывается, вы не только сестра! Сестра, простив его, только
исполнила бы свой долг. Вы сделались добровольно его подругой, его
утешительницей, его ангелом-хранителем. Вы подошли к нему и сказали:
"Приди ко мне ты, которого прокляли, я верну тебе потерянный рай! Приди ко
мне, непорочной, и я прикрою грязь твою вот этой рукой!". Сколько в вас
величия, Лелия! Еще больше, чем я мог думать! Не знаю почему, поступок ваш
причиняет мне боль, но я восхищаюсь им, я преклоняюсь перед вами. Для меня
непереносимо только, что этот человек, внушающий мне ненависть и вместе с
тем жалость, осмелился коснуться руки, которую вы ему протянули, что он с
гордостью принял вашу дружбу - вашу священную дружбу, которой смиренно
стали бы добиваться величайшие люди земли, если бы только они знали, как
она много значит. Тренмор получил ее, Тренмор владеет ею, и Тренмор не
говорит с вами, опустив глаза. Тренмор стоит с вами рядом и вместе с вами
проходит сквозь изумленную толпу, он, который пять лет влачил за собой
привязанное к ноге ядро бок о бок с вором или отцеубийцей... О, я его
ненавижу! Но презрения у меня к нему уже нет, не браните меня.
А вас, Лелия, я жалею, жалею я и себя, ставшего вашим учеником и вашим
рабом. Вы слишком хорошо знаете жизнь, чтобы быть счастливой; я все еще
надеюсь, что это несчастье ожесточило вас, что вы преувеличиваете, я все
еще отвергаю удручающий вывод, которым вы заканчиваете ваше письмо:
"Лучшие из людей - в то же время и самые тщеславные, а героизм - химера!".
Ты так думаешь, бедная Лелия! Бедная женщина! Ты несчастна, я люблю
тебя!"
12
"У Тренмора было только одно средство заслужить мою дружбу - это
принять ее. Так он и сделал. Он не побоялся довериться моим обещаниям, он
не думал, что на такое великодушие у меня не хватит сил. Вместо того чтобы
быть со мною смиренным и робким, он спокоен, он полагается на мою
деликатность, он отнюдь не настороже со мной, ему и в голову не приходит,
что я могу унизить его и дать ему почувствовать, сколь тягостно мое
покровительство.Уэтогочеловекадействительноблагородная и
величественная душа, и дружба его мне льстит, как ничья другая.
Вы уже не презираете его характер, вы презираете его положение, не так
ли? Юный гордец! Как еще вас назвать! Неужели вы дерзнете ставить себя
выше этого человека, сраженного молнией? Оттого, что он стал жертвой
судьбы, оттого, что он родился под зловещей звездой, ему суждено было
наткнуться на подводные камни, а выкоритеегоэтимпадением,
отворачиваетесь, завидев, как, изможденный и окровавленный, он выходит из
бездны. Ах да, вы ведь человек светский! Вы разделяете все жестокие
предрассудки света, его мстительный эгоизм! Пока грешник еще стоит на
ногах, вы способны терпеть его, но едва только он упал, как вы пинаете его
ногами, поднимаете с дороги камни и комки грязи, чтобы поступить как
толпа, чтобы, увидев, как вы жестоки, другие палачи поверили в вашу
правоту. Вам страшно было бы выказать к нему малейшую жалость, ибо ее
можно дурно истолковать и решить, что вы брат или друг жертвы. А если бы
люди сочли, что вы сами способны на подобное же злодеяние, если бы можно
было сказать о вас: "Взгляните на этого человека; он протягивает руку
изгнаннику; верно он и сам так же низок, такой же преступник, как тот!
Давайте лучше закидаем изгнанника камнями, будем пихать его ногами в лицо,
добьем его! Будем заодно с поносящей его толпой".
Когда в отвратительной повозке осужденного везут на эшафот, вокруг
собирается толпа, она осыпает оскорблениями этот огарок, который вот-вот
догорит. Поступите как эта толпа, Стенио! Что стали бы говорить о вас в
этом городе, где вы чужеземец, как и мы, если бы вдруг увидели, что вы ему
подали руку! Подумали бы, пожалуй, что вы были с ним вместе на каторге!
Вот что, юноша, чем навлекать на себя подобные толки, лучше бегите прочь
от того, над кем тяготеет проклятие! Дружба с ним опасна. Безграничную
радость облегчить страдания несчастного приходится покупать дорогою ценою
- яростной злобой толпы. Таковы ли ваши помыслы? Таковы ли ваши чувства,
Стенио?
Не вы это разве плакали каждый раз, когда читали в истории Англии про
молодую девушку, которая, видя, как одного знаменитого человека ведут на
эшафот, пробилась сквозь толпу равнодушных зевак и, в порыве детского
простодушия, не зная, чем выразить свои чувства, протянула ему розу,
чистую и нежную, как она сама, розу, которую ей, может быть, подарил ее
возлюбленный, - единственное и последнее свидетельство сочувствия и
жалости, выпавшие на долю монарха, которого вели на казнь. А разве вас не
тронул в восхитительной истории прокаженного изАостыпростойи
естественный поступок рассказчика, подавшегоемуруку?Несчастный
прокаженный! Сколько лет рука его не касалась руки себе подобного! Как
трудно было отказаться от этого дружеского рукопожатия, и он все же
заставил себя отказаться от него, боясь заразить своего нового друга!..
Зачем же было Тренмору отталкивать мою руку? Разве несчастье столь же
заразительно, как проказа? Ну что ж! Пусть нас обоих хулит толпа, и пусть
сам Тренмор за это меня не поблагодарит! На моей стороне будет бог и
сердце мое, а разве это не больше, чем уважение толпы и признательность
человека! О, дать жаждущему стакан воды, приобщиться к несущим крест,
спрятать чье-то красное от стыда лицо, кинуть травинку несчастному
муравью, которому не выбраться из потока, - все это совершенно ничтожные
благодеяния! И, однако, общественное мнение запрещает нам совершать их или
оспаривает их у нас! Горе нам! Нет ни одного доброго порыва, который не
приходилось бы подавлять в себе или прятать. Детей человеческих учат быть
тщеславными и безжалостными - и это еще называют честью! Проклятие нам
всем!
А что, если я вам скажу, что отнюдь не считаю поступок актом
милосердия, что этот человек, пробывший пять лет на каторге, вызывает во
мне чувство благоговейного уважения. А что, если я скажу вам, что такой,
как сейчас, разбитый, опустошенный, погибший, он в моих глазах в духовном
отношении выше любого из нас? Знаете вы, как он перенес свое горе? Вы бы,
верно, покончили с собой; ну конечно же, с вашей гордостью вы не смогли бы
выдержать такого позора. А он! Он покорился, он решил, что наказание
справедливо, что он заслужил его не столько самим преступлением своим,
сколько тем злом, которое он безнаказанно творил в течение нескольких лет.
А коль скоро он считал, что кара эта заслуженна, он и хотел ее. И он ее
перенес. Он прожил пять лет среди этих страшных людей, сильный и
терпеливый. Он спал на камне бок о бок с убийцей, он сносил взгляды
любопытных; пять лет прожил он в грязи, среди этого стада диких зверей: он
сносил презрение последних негодяев и власть самых подлых шпионов. Он был
каторжником, этот человек, некогда такой богатый, такой изнеженный,
приверженный утонченным привычкам и деспотическим прихотям! Он, который
любил кататься в своей быстрой гондоле, окруженный женщинами, овеянный
ароматом духов, под звуки песен! Он, который на скачках доводил до
изнеможения самых чистокровных арабских лошадей! Человек этот, вкушавший
отдых под небом Греции, как Байрон, изведавший роскошь во всех ее самых
разнообразных видах, стал другим, помолодел, преобразился на каторге, где
до еще большей степени нравственного падения доходят и торговавший дочерью
отец и изнасиловавший, а потом отравивший родную мать сын, откуда люди
обычно возвращаются покалеченными и превратившимися в зверей. Тренмор
вышел оттуда прямой, спокойный, как видите, бледный, но еще прекрасный,
как творение господа, как отблеск, который божество бросает на чело
человека просветленного".
13
В этот вечер озеро было спокойно, как обычно в последние дни осени,
когда зимний вечер не решается еще смущать его безмолвные воды и розовые
заросли шпажника на берегу дремлют, убаюканные тихою зыбью. Светлая дымка
незаметно заволакивала угловатые контуры горы и, спускаясь на воду, словно
отделяла линию горизонта, которая в конце концов исчезла совсем. Тогда
поверхность озера расширилась так, что оно стало походить на море. В
долине уже нельзя было различить ничего примечательного, ничего, что могло
бы порадовать глаз. Внешний мир никак не заявлял о своем присутствии, не
старался ничем развлечь. Раздумье само стало торжественным, глубоким,
смутным, как затянутое дымкой озеро, широким, как бескрайнее небо. Во всей
природе остались только небесная твердь и человек, душа и сомнение.
Тренмор плыл в лодке; он стоял у руля, и его закутанная в темный плащ
фигура отчетливо выделялась на фоне ночной синевы. Он высоко поднял
голову, мысли его устремились к небу, с которым он столько времени
враждовал.
- Стенио, - сказал он молодому поэту, - не мог бы ты грести
помедленнее, чтобы дать нам полнее ощутить свежесть волн, их гармонический
плеск? Греби ровно, поэт, греби ровно! Это так же важно, так же прекрасно,
как ритм самых лучших стихов. Теперь хорошо! Слышите жалобные стоны волн,
которые бьются о берег? Слышите, как нежно падают капли одна за другой,
замирая позади нас, будто звуки песни, которые удаляются все дальше и
дальше?
Я подолгу сидел так, - прибавил Тренмор, - на тихом берегу Средиземного
моря, под его синим небом. С наслаждением слушал я, как плескались под
нами волны, как они бились о наши стены. По ночам, среди ужасающей тишины
бессонниц, наступающих вслед за шумом работы и проклятием поистине адских
страданий, слабые и таинственные звуки волн, бившихся у подножия моей
тюрьмы, неизменно меня успокаивали. И впоследствии, когда я почувствовал,
что силы мои сравнялись с судьбой, когда моя укрепившаяся душа могла уже
обойтись без помощи извне, этот сладостный шум воды баюкал мои мечты и
приводил меня в блаженный восторг.
В эту минуту серая чайка пронеслась над озером; скрытая в дымке, она
задела влажные волосы Тренмора.
- Еще один друг, - сказал бывший каторжник, - еще одно сладостное
воспоминание! Когда я отдыхал на песке, неподвижный, как каменные плиты
порта, эти воздушные странницы, принимая меня за холоднуюстатую,
подлетали ко мне совсем близко и без страха на меня глядели. Это были
единственные существа, у которых не было ко мне ни отвращения, ни
презрения. Они не понимали моей тяжелой доли. Они не корили меня ею, и
стоило мне пошевельнуться, как они улетали прочь. Они не видели, что ноги
мои закованы в цепь, что следовать за ними я все равно не могу; они не
знали, что я в неволе; они спешили улететь прочь от меня, как от любого
другого человека.
- Ответь мне, - попросил поэт, - откуда твоя закаленная душа набралась
сил, как она смогла вынести первые дни этой жизни.
- Этого я тебе не скажу, Стенио, теперь я и сам уж не знаю. Эти дни я
вообще не ощущал себя, я не жил, я ничего не понимал. Но когда я наконец
понял, как все ужасно, я почувствовал в себе силу все перенести. Если я
чего-то смутно боялся, так это жизни ничем не занятой и однообразной.
Когда я увидел, что мне предстоит работа, усталость, которая валит с ног,
горячие дни и ледяные ночи, удары, оскорбления, стоны, беспредельное море
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000