поступке. Но раскаяние его было какое-то неосознанное, как это всегда
бывает, когда люди действуют под влиянием минуты, не отдавая себе отчета
ни в последствиях, ни в причинах своего поведения. Теперь он был готов
броситься в другую крайность, хотел тут же позвать жену и просить у нее
прощения, но Ральф отговорил его, убедив, что такое ребяческое поведение
может умалить его авторитет и в то же время нисколько не примирит Индиану
с нанесенным ей оскорблением. Он прекрасно знал, что есть обиды, которые
не прощаются, и несчастья, которые не забываются.
С этого времени Индиана возненавидела мужа. Все его попытки как-нибудь
загладить свою вину привели только к тому, что она утратила последнее
уважение к этому человеку. И в самом деле, вина его была огромна. Если не
чувствуешь в себе достаточно силы холодно и неумолимо довести свою месть
до конца, лучше отказаться от всякого поползновения проявить недовольство
или неприязнь. Середины быть не должно: либо надо быть христианином и
простить зло, либо человеком светским - и развестись с женой. К чувствам
же Дельмара примешивалась известная доля эгоизма. Он был стар, заботы жены
становились для него все более необходимыми. Он страшно боялся одиночества
и если под влиянием оскорбленной гордости обращался с ней как грубый
солдафон, то после некоторого размышления по-стариковски пугался, что она
его бросит. Он был слишком стар и слаб и не надеялся стать отцом.
Женившись, он сохранил привычки старого холостяка; он взял себе жену, как
взял бы в дом экономку. Он прощал Индиане то, что она его не любит,
движимый не нежными чувствами к ней, а старческим эгоизмом. Ее равнодушие
огорчало его лишь потому, что он боялся на старости лет лишиться ее
заботливого ухода.
Госпожа Дельмар всей душой презирала и ненавидела существующие законы о
браке, ставившие ее в столь унизительную зависимость от нелюбимого мужа, и
к этой ненависти примешивалось еще чувство личной неприязни. Но, быть
может, присущее нам стремление к счастью, ненависть к несправедливости,
жажда свободы, угасающие в нас только вместе с жизнью, не более как
основные элементы эгоизма - под этим англичане подразумевают любовь к
самому себе, которую рассматривают не как порок, а как право каждого
человека. Мне кажется, что человек, осужденный страдать от законов,
выгодных для других людей, должен, если в нем есть хоть капля воли,
бороться с таким произволом. Я думаю также, что чем благороднее и
возвышеннееегодуша,темболеечувствителенонк людской
несправедливости. И если такой человек мечтах о том, что счастье должно
быть наградой за добродетель, то какие ужасные сомнения, какое мучительное
недоумение, какое разочарование принесет ему жизненный опыт!
Итак, все думы Индианы, все ее поступки, все муки были вызваны великой
и ужасной борьбой природы человека с цивилизацией. Если бы горы пустынного
острова могли послужить для нее надежным приютом, она, конечно, бежала бы
туда, после того как муж чуть не убил ее. Но остров Бурбон был слишком
мал, ее, несомненно, вскоре отыскали бы, и она решила, что только море и
полная неизвестность ее местопребывания могут оградить ее от тирана.
Приняв такое решение, она успокоилась и даже повеселела. Господин Дельмар
был так поражен и обрадован этим, что со свойственной его примитивной
натуре грубостью подумал: "Полезно иногда дать почувствовать женщине свою
силу".
А она между тем мечтала о побеге, одиночестве и свободе. В ее больном
воображении рождалось множество романтических планов: она думала о том,
как поселится в пустыне Индии или Африки. По вечерам она следила за
полетом птиц, улетавших на ночлег на остров Родригес. Этот уединенный
остров сулил ей сладость одиночества, столь необходимого для истерзанной
души. Но она не решилась искать убежища на соседних островах по тем же
причинам, что и на острове Бурбон. Она часто встречала у себя в доме
крупных подрядчиков с Мадагаскара, у которых были дела с ее мужем; то были
люди неуклюжие, загорелые, грубые, их ум и смекалка проявлялись только в
тех случаях, когда дело касалось торговли. Тем не менее их рассказы
увлекали госпожу Дельмар; ей нравилось расспрашиватьихобэтом
прекрасном, плодородном острове, и все, что они говорили о его чудесной
природе, еще сильнее разжигало в ней желание уехать и скрыться там.
Величина острова и немногочисленность европейского населения вселяли в нее
надежду, что там ее не смогут найти. Итак, она остановилась на этом плане,
и все ее помыслы были полны мечтами о жизни, которую она сама хотела себе
создать. Мысленно она уже рисовала себе одинокую хижину уопушки
девственного леса, на берегу неизвестной реки, где она сможет найти приют
среди племен, не знающих ига наших законов и предрассудков. В своем
неведении она надеялась, что найдет гам добродетели, изгнанные из нашего
полушария, и будет мирно жить вне всякого общественного строя; она не
представляла себе опасностей одинокой жизни, не думала о болезнях,
свирепствующих в том климате. Слабая женщина, не имевшая сил вынести гнев
мужчины, надеялась на то, что сможет противостоять нравам дикарей!
Погружаясь в эти романтические грезы и строя невероятные планы, она
забывала о своих страданиях, она создавала себе особый мир и находила
утешение, уходя от печальной действительности; она старалась не думать о
Реймоне, ибо в предстоящей ей одинокой и созерцательной жизни для него не
оставалось места. Занятая мыслями о будущем, которое она создавала в своих
мечтах, она меньше думала о прошлом; она чувствовала себя более смелой и
свободной, и ей казалось, что она уже пожинает плоды своей отшельнической
жизни. Но пришло письмо от Реймона, и все ее воздушные замки рассеялись
как дым. Теперь ей казалось, что она любит его больше прежнего. Мне не
хочется думать, что она никогда не любила его всеми силами души. По-моему,
неразделенная любовь так же отличается от любви взаимной, как заблуждение
от истины; мне кажется, что собственная восторженность ипылкость
настолько ослепляют нас, что мы принимаем такое увлечение за сильное и
истинное чувство, и только позднее, вкусив блаженство настоящей любви, мы
узнаем, как мы обманывались.
То, что писал Реймон о себе и своем положении, снова вызвало в сердце
Индианы порыв великодушия, свойственного ее натуре. Узнав, что он одинок и
несчастлив, она сочла своим долгом забыть о прошлом и не думать о будущем.
Накануне она хотела бросить мужа из чувства ненависти и обиды; теперь она
даже жалела, что не уважает его и потому не может принести Реймону
настоящую жертву. Она была в столь восторженном состоянии, что такие
доказательства ее любви, как побег от вспыльчивого мужа, способного убить
ее, и опасное четырехмесячное путешествиепоморю,казалисьей
недостаточными. Она с радостью отдала бы жизнь за одну улыбку Реймона и не
сочла бы это слишком дорогой ценой. Так уж создана женщина!
Теперь весь вопрос был в том, чтобы уехать. Обмануть подозрительного
мужа и проницательного Ральфа было делом нелегким. Но не вэтом
заключалось главное препятствие; трудно было избежать огласки, потому что,
по закону, каждый пассажир должен был объявить о своем отъезде в газетах.
Среди немногих судов, стоявших на якоре в опасной Бурбонской гавани,
был корабль "Евгений", который готовился к отплытию в Европу. Индиана
долго искала случая поговорить с капитаном украдкой от мужа; всякий раз,
как она выражала желание прогуляться в порт, он просил сэра Ральфа
сопровождать ее, а сам следил за ними с терпением, приводившим ее в
отчаяние. Однако, тщательно собирая все сведения и стараясьнайти
какую-либо возможность для выполнения своего плана, Индиана узнала, что у
капитана судна, отходящего во Францию, в деревне Салин, в глубине острова,
живет родственница и что он часто возвращается от нее пешком обратно на
корабль. С этой минуты она не покидала скалы, служившей ей наблюдательным
пунктом. Чтобы не вызвать подозрений, она добиралась туда окольными
тропинками и с наступлением ночи таким же путем возвращалась домой; но все
было напрасно: интересовавший ее путник не появлялся.
Оставалось только два дня, на которые она могла рассчитывать, так как
подул ветер с берега. Якорная стоянка становилась ненадежной, и капитан
Рандом горел нетерпением выйти в открытое море.
Тогда она обратилась с горячей мольбой к богу - защитнику угнетенных и
слабых, а затем, пренебрегая опасностью, не думая о том, что ее могут
заметить, вышла на дорогу, ведущую в Салин. Не прошло и часа, как капитан
Рандом стал спускаться по тропинке. Это был настоящий морской волк, всегда
грубый и циничный, независимо от настроения; еговзглядзаставил
похолодеть от ужаса бедную Индиану. Однако она собрала все свое мужество и
пошла ему навстречу с решительным и полным достоинства видом.
- Сударь, - сказала она, - я отдаю в ваши руки свою жизнь и честь. Я
хочу покинуть колонию и вернуться во Францию. Если вы не согласитесь взять
меня под ваше покровительство и выдадите мою тайну, мне останется только
одно - броситься в море.
Капитан в ответ стал божиться, что море откажется потопить такую
красивую шхуночку и что он готов тащить ее на буксире хоть на край света,
раз она сама становится под ветер.
- Значит, вы согласны, сударь? - с тревогой спросила его госпожа
Дельмар. - В таком случае прошу вас принять вот это в уплату за переезд.
И она протянула ему футляр с драгоценностями, когда-то подаренными ей
госпожой де Карвахаль. В них заключалось все ее состояние. Но у моряка
было другое на уме, и он вернул футляр, добавив несколько слов, от которых
у Индианы вся кровь прилила к лицу.
- Я очень несчастлива, сударь, - ответила она, еле сдерживая слезы,
блестевшие на ее длинных ресницах. - Мой поступок дает вам право
оскорблять меня, но если бы вы знали, как невыносима для меня жизнь на
этом острове, вы, несомненно, почувствовали бы ко мне сострадание, а не
презрение.
Благородный и трогательный вид Индианы произвел впечатление на капитана
Рандома. Люди, обычно не склонные к состраданию, в некоторых случаях
способны чувствовать глубоко и искренне.Онтотчасжевспомнил
несимпатичную внешность полковника Дельмара и ходившие в колонии толки о
его обращении с женой. Присматриваясь опытным глазом распутника к этой
хрупкой, прелестной женщине, он был поражен ее невинным и наивным видом; в
особенности тронул его белый шрам, выступивший у нее на лбу, когда она
покраснела. В свое время он имел с Дельмаром торговые дела и затаил обиду
на этого несговорчивого и прижимистого человека.
- Черт возьми, - воскликнул он, - я презираю мужчину, способного
ударить сапогом по лицу такую хорошенькую женщину! Дельмар - сущий
разбойник, и я с удовольствием подложу ему свинью. Но будьте осторожны,
сударыня, и не забывайте, что я рискую для вас своим положением. Вам
следует незаметно скрыться, когда зайдет луна, и выпорхнуть, как маленькой
птичке, из глубины какого-нибудь темного ущелья...
- Я знаю, сударь, - продолжала она, - что, оказывая мне такую услугу,
вы нарушаете существующие законы и рискуете заплатить штраф; вот почему я
прошу вас принять мои драгоценности - они стоят вдвое дороже, чем плата за
проезд.
Капитан с улыбкой взял футляр.
- Сейчас не время для денежных расчетов, - прибавил он, - но я охотно
возьму на сохранение ваш маленький капитал. Принимаявовнимание
обстоятельства, я полагаю, что у вас, вероятно, не будет большого багажа;
приходите в ночь, когда мы будем сниматься с якоря, на скалы Пальмовой
бухты. Туда около двух часов ночи я пришлю за вами шлюпку с двумя хорошими
гребцами, и они доставят вас на борт.
27
День отъезда пролетел как сон. Индиана боялась, что он будет тянуться
долго и мучительно, но он промелькнул, как одно мгновение. Тишина и
спокойствие, царившие на плантации, составляли резкий контраст с душевной
тревогой, волновавшей госпожу Дельмар. Она заперлась у себя в спальне и
приготовила те немногие вещи, какие хотела взять в собою; потом, пряча их
под шалью, постепенно перенесла все в Пальмовую бухту, уложила там в
корзинку и зарыла ее в песок. Море было неспокойно, и ветер с каждым часом
крепчал. Из предосторожности "Евгений" вышел из порта, и госпожа Дельмар
видела вдали белые вздувшиеся паруса судна, лавирующего по ветру, чтобы
удержаться на стоянке. Ее душа неудержимо стремилась навстречу кораблю,
который, словно горячий конь, в нетерпении рвался с места. Прежний покой и
тишина охватывали ее в горных ущельях, когда она возвращалась в глубь
острова. Солнце ярко светило, воздух был чист, весело щебетали птицы,
жужжали насекомые; работы шли своим обычным порядком, как накануне, и
никому не было дела до ее мучительных переживаний. Тогда она начинала
сомневаться в реальности всего происходящего и спрашивала себя, уж не
грезит ли она наяву?
К ночи ветер стих. "Евгений" подошел ближе к берегу, и на закате солнца
госпожа Дельмар услышала со своей скалыпушечныйвыстрел,гулко
раскатившийся по всему острову. Это был сигнал, оповещавший, что судно
отплывает завтра с восходом солнца.
После обеда господин Дельмар почувствовал себя нехорошо. Его жена
подумала, что все пропало, что весь дом будет теперь всю ночь на ногах и
ее план рухнет; кроме того, он страдал, нуждался в ней, - в такую минуту
она не должна была бы покидать его. Ее охватило раскаяние, и она
спрашивала себя, кто пожалеет этого старика, когда она его бросит. Мысль о
том, что она может оказаться преступницей в собственных глазах и что голос
совести осудит ее сильнее, чем общественное мнение, приводила ее в ужас.
Если бы, как обычно, Дельмар грубо и настойчиво требовал ее забот, если бы
был капризен и раздражителен, то Индиане, этой угнетаемой им рабыне,
показалось бы законным и сладостным возмутиться против его власти. Но он
впервые за всю жизнь переносил свои страдания терпеливо и тепло благодарил
жену за заботу. В десять часов вечера он заявил, что чувствует себя совсем
хорошо, потребовал, чтобы она пошла отдохнуть, и просил всех больше о нем
не беспокоиться. Ральф подтвердил, что ему действительно гораздо лучше и
что всего важнее для него теперь отдых и спокойный сон. Когда пробило
одиннадцать, в доме все уже стихло. Госпожа Дельмар бросилась на колени и,
обливаясь горькими слезами, стала молиться; она брала на свою душу великий
грех и отныне только от бога могла ждать прощения. Затем она тихо вошла в
комнату к мужу. Он спал крепким сном; лицо его было спокойно, дыхание
ровно. Индиана уже собиралась уйти, как вдруг увидела в полутьме человека,
спавшего в кресле. Это был Ральф, бесшумно пробравшийся сюда, чтобы в
случае нового припадка прийти на помощь полковнику.
"Бедный Ральф, - подумала Индиана, - какой красноречивый и жестокий
упрек мне!"
Ей захотелось разбудить его, признаться ему во всем, умолять его спасти
ее от нее самой, но она вспомнила о Реймоне.
"Еще одну жертву приношу я ему, - подумала она, - и самую тяжелую: я
жертвую для него своим долгом".
Любовь - добродетель женщины; проступки, совершенные во имя любви, она
считает подвигом. Любовь дает ей силу бороться с угрызениями совести. Чем
ей труднее совершить преступление, тем большей награды она ждет от
любимого. Это тот фанатизм, который делает верующего способнымна
убийство.
Она всегда носила на шее золотую цепочку, доставшуюся ей от матери, и
теперь, сняв с себя, тихонько надела ее на шею Ральфа - в залог своей
братской любви; затем она еще раз осветила лицо своего старого мужа, желая
убедиться, что он не страдает. Ему что-то снилось в это мгновение, и он
произнес слабым и грустным голосом:
- Берегись этого человека, он погубит тебя.
Индиана задрожала с головы до ног и убежала в спальню. Она ломала руки
в мучительной нерешительности; но вдруг ей пришла в голову мысль,
внушившая ей мужество: ведь она едет не ради себя, а ради Реймона; она не
ждет от него счастья, а сама должна дать ему это счастье и готова обречь
себя на вечные муки, лишь бы скрасить жизнь своего возлюбленного. Она
бросилась бежать из дому и быстро достигла Пальмовой бухты, не смея
обернуться и увидеть то, что оставляла позади.
Она откопала спрятанную корзинку и села на нее. Безмолвная и дрожащая,
она прислушивалась к завыванию ветра, к шуму волн, разбивавшихся у ее ног,
к пронзительному крику ночной птицы сатанита, доносившемуся из морских
водорослей, что покрывали подножия скал. Но все эти звуки заглушались
биением ее сердца, отдававшимся в ее ушах как звон погребального колокола.
Долго ждала она. Затем вынула часы, нажала репетир и убедилась, что
назначенное время уже прошло. Море в эту ночь было очень бурным, а
плавание у берегов острова Бурбон даже в тихуюпогодунастолько
затруднительно, что Индиана стала уже сомневаться, приедут ли за ней
гребцы, которым было поручено доставить ее на борт; но тут она увидела в
блестящих волнах черный силуэт пироги, пытавшейся причалить к берегу.
Прибой был так силен, волны так огромны, что утлое суденышко поминутно
исчезало в волнах, словно в складкахтемногосавана,усыпанного
серебряными блестками. Индиана встала и несколько раз откликнулась на
призывный сигнал, но ветер уносил ее крики, они не долетали до лодки.
Наконец гребцы приблизились настолько, что смогли услышать ее голос; с
большим трудом направили они лодку в ее сторону и остановились, дожидаясь
попутной волны. Как только матросы почувствовали, что лодка приподнялась
на гребне, они удвоили усилия, и волна выбросила их на берег.
Сен-Поль построен на почве, образовавшейся из морских наносов и песков,
принесенных рекой Гале из далеких гор в свое устье. Груды обточенных
прибоем камней образуют вдоль берега подводные мели, и течение уносит,
раскидывает и вновь нагромождает их, как и где ему заблагорассудится.
Такое передвижение каменистых мелей неизбежно приводит к кораблекрушениям,
и самый умелый и ловкий лоцман не проведет судно среди этих постоянно
перемещающихся подводных рифов. Большие корабли, стоящиевгавани
Сен-Дени, часто срываются с якоря, сильное течение относит их к берегу, и
они разбиваются вдребезги. Когда начинает дуть береговой ветер и наступает
внезапный отлив, остается одно - скорее выбраться в открытое море, что и
сделал бриг "Евгений".
Лодка уносила Индиану с ее небольшим багажом, а вокруг вздымались
волны, выла буря, и гребцы ругались, не стесняясь вслух проклинать ее за
ту опасность, которой они подвергались. Уже два часа тому назад, говорили
они, корабль должен был сняться с якоря, из-за нее капитан упорно
отказывался дать приказ об отплытии. Они высказывали оскорбительные и
грубые предположения, и несчастная беглянка молча глотала стыд и обиду.
Один из матросов заметил другому, что им может достаться за грубость по
отношению к любовнице капитана.
- Отстань от меня! - ответил с руганью тот. - Как бы нам не пришлось
иметь дело с акулами; если мы еще и встретимся с капитаном Рандомом, то
уж, поверь мне, он будет не злее их.
- А вот и они, - заметил первый, - кажется, одна уже почуяла нас, я
вижу за лодкой какую-то страшную морду.
- Дурак, ты принимаешь собачью морду за морду морского хищника! Эй ты,
четвероногий пассажир! Тебя, верно, забыли на берегу, но - тысяча чертей!
- не придется тебе отведать наших матросских галет! Нам дан приказ
доставить только барышню, а о болонке разговору не было...
С этими словами он замахнулся веслом, чтобы ударить собаку по голове; в
это время госпожа Дельмар рассеянно, сквозь слезы, взглянула на море и
узнала свою красавицу Офелию, нашедшую ее по следу и теперь вплавь
догонявшую лодку. В ту минуту, когда матрос хотел ударить собаку, волна
далеко отбросила ее от лодки, и Индиана услышала ее жалобный, полный
нетерпения визг. Она стала умолять гребцов подобратьОфелию,те,
притворились, что согласны, но когда верное животное подплыло к ним, они с
грубым хохотом размозжили ему череп, и Индиана увидела на волнах труп
Офелии - этого преданного друга, любившего ее больше, чем Реймон. В то же
мгновение огромная волна вскинула лодку на гребень и увлекла ее за собою в
бездну; теперь смех матросов сменился отчаянными ругательствами. Но
плоская и легкая пирога вынырнула на поверхность и, птицей взлетев на
гребень, снова погрузилась в бездну, чтобы опять подняться на пенный вал.
По мере того как они удалялись от берега, море становилось менее бурным, и
вскоре лодка поплыла быстро и беспрепятственно по направлению к кораблю. К
гребцам вернулось хорошее настроение, а вместе с ним и способность
рассуждать. Они старались как-нибудь загладить свою грубость по отношению
к Индиане, но их заигрывания были еще оскорбительнее, чем их злоба.
- Успокойтесь, дамочка, - сказал один из них, - вы спасены! Капитан,
наверно, попотчует нас самым лучшим вином из камбуза за то, что мы
доставили в целости и сохранности его драгоценный груз.
Другой сделал вид, будто сожалеет о том, что она сильно вымокла, и
прибавил, что капитан ждет ее не дождется и позаботится о ней. Индиана не
шевелилась и молча в страхе слушала их разговор; она понимала весь ужас
своего положения и не видела другой возможности избегнуть оскорблений, как
кинуться в море. Несколько раз она готова была выброситься из пироги, но
сдерживала свое отчаяние, мысленно повторяя:
"Я терплю все эти муки ради него, ради Реймона. Пусть меня забросают
грязью, но я должна жить!"
Она прижала руку к своему измученному сердцу и нащупала кинжал, который
из инстинктивной предосторожности еще утром спрятала на груди. Сознание,
что у нее есть оружие, успокоило ее; это был короткий отточенный стилет,
который всегда носил ее отец, - старый испанский клинок, принадлежавший
одному из представителей рода Медина-Сидония, чье имя вместе с датой -
1300 год - было выгравировано на стальном лезвии клинка. Наверное, этот
стилет не раз обагрялся благородной кровью, им, вероятно, было смыто не
одно оскорбление, наказан не один наглец. Нащупав кинжал,Индиана
почувствовала, что и в ее жилах течет испанская кровь, и смело взошла на
корабль с мыслью, что женщине нечего бояться опасности, раз у нее есть
возможность лишить себя жизни и тем избегнуть позора. Она не захотела
мстить своим грубым проводникам, наоборот - щедро наградила их за услуги.
Затем, удалившись в каюту на корме, с тревогой стала ждать часа отплытия.
Наконец рассвело, и на море появилось множество пирог, подвозивших
пассажиров к кораблю. Индиана из своего уголка со страхом всматривалась в
лица подъезжающих. Она боялась увидеть среди них мужа, явившегося за ней.
Наконец пушечный выстрел, возвестивший об отплытии с острова, который был
для нее тюрьмой, замер, отозвавшись эхом в скалах. За кораблем заклубилась
пена, а взошедшее солнце озарило радостным розовым светом белые вершины
Салазских гор, которые постепенно скрывались за горизонтом.
Когда корабль отошел на несколько лье, капитан Рандом решил разыграть
комедию, чтобы его не заподозрили в обмане. Он притворился, будто случайно
обнаружил госпожу Дельмар, изобразил удивление,сталрасспрашивать
матросов, сделал вид, что рассержен, затем успокоился и, наконец, составил
акт о том, что на борту корабля обнаружен "заяц", - обычная формулировка в
подобных случаях.
Здесь позвольте мне закончить свой рассказ об этом плавании. Но я
должен прибавить в оправдание капитана Рандома, что, несмотря на всю его
грубость, у него оказалось достаточно здравого смысла, и он быстро
разгадал характер госпожи Дельмар; после нескольких слабыхпопыток
воспользоваться ее одиночеством капитан, тронутый ее несчастной судьбой,
сделался ее другом и покровителем. Однако порядочность этого человека и
достоинство, с каким держала себя Индиана, не спасли ее от всяких толков,
насмешливых взглядов, оскорбительных предположений, непристойных шуточек и
намеков. Это было настоящей пыткой для бедной женщины в течение всего
путешествия; об утомлении, лишениях, опасностях, тоске и морской болезни я
не говорю, потому что она сама считала их пустяками.
28
Через три дня после того, как письмо было отправлено на остров Бурбон,
Реймон совсем забыл и о письме и о той, кому оно было адресовано. Он
почувствовал себя гораздо лучше и решил поехать в гости к соседям. Имение
господина Дельмара, Ланьи, которое он оставил кредиторам в счет долга,
было приобретено богатым промышленником,некимгосподиномЮбером,
человеком предприимчивым, но достойным уважения, мало похожим на обычных
богачей коммерсантов и скорее составлявшим исключение среди людей этого
типа. Новый владелец уже устроился в доме, с которым у Реймона было
связано столько воспоминаний. В саду, где, казалось, еще сохранились на
песке следы легких ножек Нун, в просторных комнатах, где как будто еще
раздавался нежный голос Индианы, его охватило сильное волнение, но вскоре
присутствие нового лица изменило направление его мыслей.
В большой гостиной, на том самом месте, где обычнозанималась
рукоделием госпожа Дельмар, теперь сидела за мольбертом высокая и стройная
молодая девушка с миндалевидными глазами, взгляд которых был нежным и в то
же время лукавым, ласковым и в то же время насмешливым. Она развлекалась,
срисовывая причудливые стенные фрески. Это была очаровательная копия,
сделанная акварелью, тонкая и остроумная карикатура, носившая отпечаток
насмешливого и изысканного вкусахудожницы.Ейнравилосьслегка
преувеличивать претенциозную манерность старых фресок, уловив в чопорных
фигурках дух мишурного и блестящего века Людовика XV. На ее рисунке
воскресли прежние, поблекшие от времени, краски оригинала, она верно
передала жеманную грацию льстивыхцаредворцевиодинаковопышно
разряженных маркиз и пастушек. Эту насмешку над историей она назвала
-подражанием-.
Она медленно подняла на Реймона свои проницательные глаза, в которых
сквозила какая-то насмешливая обольстительная и коварная ласка, чем
напомнила ему почему-то шекспировскую -Анну Пейдж-. В ее манере держаться
не было ни застенчивости, ни излишней бойкости, ни светской жеманности или
неуверенности в себе. У них завязался разговор на тему о влиянии моды на
искусство.
- Не находите ли вы, сударь, что моральный облик эпохи отразился в этой
живописи? - спросила она Реймона, указывая на панель,расписанную
пасторалями в стиле Буше. - Ведь эти барашки ходят, спят и щиплют траву
совсем не так, как теперешние. А эта прелестная прилизанная природа совсем
не похожа на настоящую - эти пышные кусты роз, растущие в чаще леса, где в
наше время встречается только шиповник; а ручные птички - такой породы,
по-видимому, больше не существует; а эти атласные розовые платья, которые
не выгорают от солнца? Сколько во всем этом поэзии, неги и счастья, как
чувствуется здесь жизнь, полная покоя,бесполезнаяибезобидная.
Несомненно, эти смешные фантазии стоят нашихмрачныхполитических
разглагольствований. Почему не родилась я в ту эпоху, - добавила она с
улыбкой, - такой легкомысленной и пустой женщине, как я, гораздо больше
пристало заниматься разрисовкой вееров и модами, чем обсуждать газетные
статьи и разбираться в прениях палат!
Господин Юбер оставил молодых людей вдвоем, и постепенно их разговор
перешел на госпожу Дельмар.
- Вы были очень дружны с прежними владельцами здешнего дома, - сказала
молодая девушка, - и с вашей стороны очень любезно приехать к новым
хозяевам. Госпожа Дельмар, говорят, замечательная женщина, - прибавила
она, пристально глядя на него, - и, верно, оставила здесь по себе такие
воспоминания, что нам трудно будет заставить вас забыть о ней.
- Превосходная женщина, - ответил Реймон равнодушно, - и муж ее очень
достойный человек...
- Но, - беспечно возразила молодая девушка, - мне кажется, она больше,
чем просто превосходная женщина. Насколько я помню, ее очаровательная
внешность заслуживает более яркого и поэтического эпитета. Я видела ее два
года тому назад на балу у испанского посланника. Она была обворожительна,
вы помните?
Реймон вздрогнул при воспоминании о том вечере, когда он впервые
заговорил с Индианой. Одновременно он припомнил, что на том же балу
обратил внимание на изящное лицо и умные глазамолодойдевушки,
разговаривающей с ним сейчас. Но тогда он не осведомился, кто она.
Да и теперь, только уезжая, когда он при прощании говорил господину
Юберу комплименты по адресу его прелестной дочери, он узнал ее имя.
- Я не имею счастья быть ее отцом, - возразил промышленник, - но я
вознаградил себя, удочерив ее. Разве вы не знаете моей истории?
- Я был болен несколько месяцев, - ответил Реймон, - и ничего не знаю о
вас. Я только слышал, сколько добра вы уже сделали в нашей округе.
- Некоторые люди, - продолжал господин Юбер улыбаясь, - ставят мне в
большую заслугу то, что я удочерил мадемуазель де Нанжи. Но вы, сударь,
при вашем благородстве, поймете, что я не мог поступить иначе, ибо так
подсказывала мне совесть. Десять лет тому назад благодаря неустанной
работе я нажил большое состояние и, будучи человеком одиноким и бездетным,
стал искать ему применения. Мне представилась возможность приобрести в
Бургундии земли и замок де Нанжи, которые в то время принадлежали
государству и очень мне нравились. Я уже некоторое время владел этим
поместьем, когда узнал, что бывший хозяин живет в жалкой лачуге вдвоем с
семилетней внучкой и что они очень бедствуют. Правда, старик получил
вознаграждение за свои земли, но он полностью отдал эти деньги в уплату
долгов, сделанных им в эмиграции. Мне захотелось облегчить его участь, и я
предложил ему поселиться у меня. Но, несмотря на свои несчастья, он
сохранил родовую гордость и отказался жить из милости в доме своих
предков; вскоре после моего прибытия он умер, не пожелав принять от меня
ни малейшей услуги. Тогда я взял к себе его внучку. Маленькой гордой
аристократке поневоле пришлось согласиться на мою помощь; но в этом
возрасте предрассудки неглубоки и принятые решения недолговечны. Очень
скоро она привыкла считать меня своим отцом, и я воспитал ее так же, как
воспитал бы собственную дочь. Она щедро вознаградила меня тем счастьем,
которым озарена теперь моя старость. Боясь потерять это счастье, я
удочерил мадемуазель де Нанжи и теперь стремлюсь только к тому, чтобы
найти ей хорошего мужа, способного умело управлять состоянием, которое я
ей оставлю.
Незаметно для себя этот достойный человек под влиянием интереса,
проявленного Реймоном к его рассказам, впервоежесвиданиес
откровенностью простолюдина посвятил его во все свои домашние дела. Тут
внимательный собеседник понял, что у него крупное и прочное состояние,
находящееся в полном порядке и ожидающее только хозяина, более молодого и
с более изысканными вкусами, чем добряк Юбер. Реймон почувствовал, что он,
возможно, и есть тот самый человек, который призван выполнить эту приятную
обязанность, и поблагодарил изобретательную судьбу, сумевшую так удачно
подстроить все в его интересах и столкнувшую его при помощи романтической
случайности с молодой особой, равной ему по происхождению, наследницей
богатого плебея. Такой счастливый случай нельзя было упустить, и он
принялся действовать со свойственным ему искусством. К тому же сама
наследница была очаровательна, и Реймон готов был забыть о выпавших на его
долю испытаниях.
Что касается госпожи Дельмар, то он не хотел даже и думать о ней. Он
гнал прочь опасения, которые внушало ему посланное им письмо, и старался
уверить себя, что бедная Индиана не поймет его скрытого смысла или что у
нее недостанет мужества что-либо предпринять. Реймону удалось наконец
убедить себя в собственной невиновности, ибо ему было бы очень тяжело
признаться в эгоизме. Он не принадлежал к тем простодушным злодеям,
которые появляются на сцене лишь для того, чтобы чистосердечно покаяться
самим себе в присущих им пороках. Порок не любуется своим уродством, так
как он испугался бы собственного изображения, и шекспировский Яго,
закоренелый злодей в своих поступках, поражает неестественностью вложенных
в его уста речей,когда,вынужденныйсценическимиусловностями,
разоблачает себя и все тайники своей коварной и порочной души. Редкий
человек может так хладнокровно презирать свою совесть. Обычно он извращает
ее, подчиняет своим требованиям и, когда она уже изломана и исковеркана,
обращается к ней как к снисходительному и податливомунаставнику,
потакающему его выгодам и страстям, что не мешает, однако, этому человеку
притворяться, будто он боится своей совести и прислушивается к ней.
Итак, Реймон стал часто бывать в Ланьи, и его посещения были приятны
господину Юберу - вы уже знаете, что Реймон обладал искусством нравиться;
вскоре богач только и мечтал, как бы назвать его своим зятем. Но господин
Юбер хотел, чтобы его приемная дочь сама остановила свой выбор на Реймоне,
и предоставил молодым людям полную свободу ближе познакомиться и узнать
друг друга.
Лора де Нанжи не торопилась осчастливить Реймона и очень искусно
держала его на грани сомнений и надежд. Менее великодушная, чем госпожа
Дельмар, но более изворотливая, холодная и льстивая, гордая и в то же
время приветливая, она была именно той женщиной, которая могла покорить
Реймона, ибо в такой же мере превосходила его лукавством, в какой он
превосходил в этом отношении Индиану. Она очень скоро поняла, что ее
поклонник домогается ее богатства не меньше, чем ее самой, но она была
женщиной здравомыслящей и не ожидала ничего иного. У нее было слишком
много благоразумия, чтобы мечтать о бескорыстной любви, которая бы не
зависела от ее миллионного приданого. Спокойно, философски смотря на вещи,
она примирилась с этим и не осуждала Реймона; она не презирала его за то,
что он расчетлив и практичен, как истый сын своего века, но слишком хорошо
понимала его, чтобы любить.
Она гордилась тем, что идет в ногу со своим холодным, рассудочным
веком, и из самолюбия не позволила бы себе питать наивные иллюзии, а
всякое разочарование сочла бы последней глупостью. Словом, она видела
героизм в том, чтобы не допустить в свое сердце любовь, тогда как госпожа
Дельмар, наоборот, всем сердцем стремилась к ней.
Считая брак социальной необходимостью, мадемуазель де Нанжи согласилась
выйти замуж, но пока ей доставляло лукавое удовольствие пользоваться своей
свободой и время от времени проявлять свою власть надчеловеком,
стремившимся отнять у нее эту свободу. Этой молодой девушке, которой
суждено было рано познать все ничтожество богатства, были неведомы
безмятежность юности и сладкие грезы, для нее не существовало светлого,
заманчивого будущего. Жизнь казалась ей построенной на холодном расчете, а
счастье - наивной иллюзией, которой следовало опасаться как смешной
слабости.
В то время как Реймон устраивал свою судьбу, Индиана приближалась к
берегам Франции. Каковы же были ее изумление и ужас, когда по прибытии она
увидала на стенах Бордо трехцветное знамя. В городе царило сильное
волнение: накануне чуть не убили префекта, народ всюду поднимался,
гарнизон, казалось, готовился к кровавой борьбе, но никто еще не знал
результатов восстания в Париже.
"Я приехала слишком поздно!" Эта мысль как громом поразила госпожу
Дельмар. Она была так взволнована, что, оставив на корабле последние
деньги и вещи, в полной растерянности принялась бродить по городу. Она
искала дилижанс, который отправлялся бы в Париж, но все почтовые кареты
были переполнены; люди в панике бежали из города или спешили поживиться
имуществом побежденных. Только к вечеру Индиана получиламестов
дилижансе. Но в тот момент, когда она садилась в дилижанс, патруль
национальной гвардии задержал пассажиров ипотребовал,чтобыони
предъявили свои документы. У Индианы их не оказалось. Пока она старалась
рассеять нелепые подозрения торжествующих победу национальных гвардейцев,
она услыхала вокруг себя разговоры о том, что королевская власть пала,
король бежал, а его министры и все их приверженцы перебиты. Эти новости,
сопровождавшиеся криками ликования и радости, поразили госпожу Дельмар в
самое сердце. В происходившей во Франции революции ее лично интересовало
лишь одно, во всей стране для нее существовал лишь один человек. Она упала
без чувств на мостовую и пришла в себя уже в больнице через несколько
дней.
Только два месяца спустя она вышла оттуда, без денег, без вещей, без
белья, слабая, еле живая, перенесшая воспалениемозга,истощенная
болезнью, во время которой не раз была на краю гибели. Когда она очутилась
на улице, едва держась на ногах, одна, без поддержки, без средств и без
сил, когда с усилием вспомнила, что с ней произошло, и поняла, как она
бесконечно одинока в этом большом городе, ее охватило невыразимое чувство
страха и отчаяния при мысли о том, что судьба Реймона давно уже решена и
что около нее нет никого, кто мог бы вывести ее измучительной
неизвестности. Ужасное сознание одиночества тяготило ее больную душу, и
безнадежное отчаяние, вызванное обрушившимися на ее невзгодами, понемногу
притупило все ее чувства. В состоянии полного душевного оцепенения она
дотащилась до гавани и, дрожа от лихорадки, села на каменную тумбу
погреться на солнышке; она просидела так несколько часов, равнодушно
уставясь на воду, плескавшуюся у ее ног, ничего не желая, ни о чем не
думая, ни на что не надеясь; затем вспомнила, что оставила вещи и деньги
на бриге "Евгений" и, быть может, сумеет получить их обратно; но уже
стемнело, и она не осмелилась справиться о корабле у матросов, которые со
смехом и грубыми шутками заканчивали свою дневную работу. Не желая
привлекать внимания, она вышла из гавани и решила укрыться в развалинах
снесенного дома, стоявшего позади широкой набережной Кэнконс.Там,
забившись в угол, она провела целую ночь - холодную октябрьскую ночь,
полную горьких дум и страхов. Наконец наступил день, а с ним и острый,
мучительный голод. Она решила просить милостыню. Ее одежда, хотя и
потрепанная, все же была слишком хороша для нищенки: на нее смотрели с
любопытством, недоверием и насмешкой и ничего не подавали. Она снова
побрела в порт, спросила о бриге "Евгений" и узналаотпервого
встретившегося ей матроса, что это судно все еще стоит в Бордо на рейде.
Отправившись туда на лодке, она застала капитана Рандома за завтраком.
- Как, моя прекрасная пассажирка, вы уже вернулись из Парижа? -
воскликнул он. - Хорошо, что вы прибыли, а то я завтра отправляюсь в
обратный путь. Не надо ли вас доставить на остров Бурбон?
Он сообщил госпоже Дельмар, что повсюду разыскивал ее, желая передать
ей вещи. Но, когда Индиану взяли в больницу, она не имела при себе никаких
документов, по которым можно было бы узнать, кто она. В больнице и в
полиции она так и значилась: "неизвестная", и потому капитан не мог
получить о ней никаких сведений.
На следующий день, невзирая на слабость и утомление, Индиана выехала в
Париж. Казалось бы, теперь она могла успокоиться, увидя, какой оборот
приняли политические события; но тревога не рассуждает, а любовь внушает
необоснованные опасения.
Прибыв в Париж, она в тот же вечер поспешила к Реймону и с замиранием
сердца стала расспрашивать о нем привратника.
- Барин здоров, - ответил тот, - он сейчас в Ланьи.
- В Ланьи? Вы, верно, хотите сказать в Серей?
- Нет, сударыня, в Ланьи, теперь он хозяин этого имения.
"Милый Реймон! - подумала Индиана. - Он купил наше имение, чтобы я
могла укрыться там от людской злобы. Он был уверен, что я вернусь!.."
Опьяненная счастьем, окрыленная надеждой на новую жизнь, Индиана
побежала устраиваться в гостинице. Ночь и часть следующего дня она
отдыхала. Уже столько времени несчастная женщина не спала спокойно! Ей
снились сладкие, обманчивые сны, и, проснувшись, она не пожалела об
иллюзиях сновидений, так как действительность казалась ей полной надежды.
Она тщательно оделась, потому что знала, какое значение придает Реймон
всем мелочам костюма. Накануне она заказала себе новое красивое платье,
которое ей принесли к ее пробуждению. Но, когда она захотела сделать
прическу, оказалось, что это нелегко: ее чудесные длинные волосы остригли
в больнице. Только сейчас она обратила на это внимание, - все это время
тяжелые переживания и заботы отвлекали ее от всяких мыслей о своей
внешности.
Тем не менее, когда она завила свои короткие черные волосы и взбила их
над белым высоким лбом, когда надела на свою хорошенькую головку маленькую
шляпу английского фасона и приколола к поясу любимые цветы Реймона, она
решила, что у нее еще есть надежда понравиться ему; теперь она снова стала
хрупкой и бледной, как в первые дни их знакомства; болезнь стерла с ее
лица следы тропического загара.
После полудня она наняла экипаж и около девяти часов вечера подъехала к
деревне, находившейся на опушке леса Фонтенебло. Там она велела выпрячь
лошадей и приказала кучеру дожидаться ее до утра, а сама пошла пешком по
лесной тропинке и менее чем через четверть часа очутилась у парка Ланьи.
Она попыталась открыть калитку, но та оказалась запертой изнутри. Индиане
хотелось войти тайком, незамеченной слугами, и неожиданно появиться перед
Реймоном. Она пошла вдоль ограды парка. Ограда была старая, и Индиана
вспомнила, что местами она проломана; действительно, на ее счастье, она
вскоре нашла одно такое место и без особого труда проникла в парк.
Ступив на землю, которая принадлежала Реймону и отныне должна была
стать ей убежищем, святыней, крепостью и родиной, она почувствовала, что
сердце ее забилось от счастья. Радостная и легкая, бежала она по
извилистым и так хорошо знакомым ей аллеям английского парка, в этой своей
части мрачного и пустынного. Все здесь осталось по-прежнему, исчез только
мостик, связанный для нее с такими горестными воспоминаниями, и самое
русло реки было отведено; места, напоминавшие о смерти Нун, совсем
изменили свой облик.
"Он хотел, чтобы ничто не напоминало мне о тех тяжелых минутах, -
решила Индиана. - Напрасно, я все бы вынесла. Ведь это ради меня он
омрачил свою душу такими тяжелыми угрызениями совести. Отныне мы равны,
ибо я тоже совершила преступление. Очень возможно, что я виновница смерти
мужа. Реймон может принять меня в свои объятия, мы заменим друг другу и
чистую совесть и добродетель".
Она перешла реку по доскам, положенным там, гдепредполагалось
построить новый мостик, и вышла в цветник. Здесь она остановилась; сердце
ее готово было разорваться. Она подняла глаза к окну своей бывшей спальни.
О счастье! За голубыми занавесками сиял свет, - значит, Реймон был там. Да
и мог ли он выбрать для себя другую комнату? Дверь потайной лестницы
оказалась открытой.
"Он каждую минуту ждет меня, - подумала она, - он будет счастлив, но не
изумлен".
На лестнице она остановилась, чтобы немного перевести дух. Радость была
для нее не так привычна, как горе, и она почувствовала, что силы изменяют
ей. Нагнувшись, она поглядела в замочную скважину. Реймон был один, он
читал. Да, это был он, Реймон, полный жизни и сил; горе нисколько не
состарило его, политические бури не тронули ни одного волоска на его
голове. Он сидел спокойный и красивый, подперев белой рукойсвою
темноволосую голову.
Индиана порывисто толкнула дверь, и та послушно открылась.
- Ты ждал меня! - воскликнула она, падая на колени и прижимаясь головой
к груди Реймона. - Ты считал месяцы, дни! Ты видел, что все сроки прошли,
но был уверен, что я не могу не откликнуться на твой призыв... Ты позвал
меня - и вот я здесь, я здесь! Мне кажется, я умираю!..
Мысли ее смешались. Некоторое время она молчала, задыхаясь, не будучи в
состоянии ни говорить, ни думать.
Затем, как бы очнувшись, она открыла глаза, узнала Реймонаи,
вскрикнув, с неистовой радостью прильнула к его губам, опьяненная счастьем
и страстью. Он был бледен, нем и неподвижен, словно оглушенный громом.
- Разве ты не узнаешь меня? - вскричала она. - Это я, твоя Индиана,
твоя раба! Ты позвал меня из изгнания, и я проехала три тысячи лье для
того, чтобы любить тебя и служить тебе. Я избранная тобою подруга жизни,
ради тебя я бросила все, ничего не побоялась, пожертвовала всем, чтобы
дать тебе эту минуту счастья. Счастлив ли ты? Доволен ли мной? Отвечай! Я
жду награды. Одно слово, один поцелуй - и я буду вознаграждена сторицей!
Реймон ничего не отвечал. Свойственная ему необычайная самоуверенность
на этот раз покинула его. Он был потрясен, подавлен ужасом и раскаянием
при виде этой женщины у своих ног. Он закрыл лицо руками и готов был
провалиться сквозь землю.
- Боже мой! Боже мой! Ты молчишь, не целуешь меня, не отвечаешь ни
слова! - воскликнула госпожа Дельмар, обнимая его колени. - Ты не в силах
отвечать? Счастье причиняет страдание, оно может убить, я это знаю. Ах! Ты
страдаешь, ты задыхаешься, я появилась слишком внезапно. Посмотри же на
меня, посмотри, какая я бледная, как постарела, сколько я выстрадала. Но я
страдала ради тебя, и за это ты полюбишь меня еще сильнее! Скажи мне хотя
бы слово, хотя бы одно слово, Реймон!
- Мне хочется плакать, - произнес глухим голосом Реймон.
- Мне тоже! - ответила она, покрывая поцелуями его руки. - Да, слезы
облегчают. Плачь, плачь у меня на груди, я осушу твои слезы своими
поцелуями. Я пришла дать тебе счастье, Реймон, я буду для тебя всем, чем
ты захочешь, - твоей подругой, служанкой или любовницей. Прежде я была
жестокой, безумной эгоисткой; я мучила тебя и не хотела понять, что требую
от тебя невозможного. Но с тех пор я много передумала, и раз ты не боишься
людского мнения и идешь ради меня на все, я готова для тебя на любую
жертву. Располагай мной, бери мою жизнь, я твоя душой и телом. Три тысячи
лье я проехала, чтобы стать твоей, чтобы сказать тебе об этом. Возьми же
меня, я твоя собственность, ты мой господин!
В голове Реймона вдруг мелькнула адски коварная мысль. Он опустил руки,
которыми закрывал лицо, и с дьявольским хладнокровием посмотрел на
Индиану. Жестокая усмешка появилась на его губах, глаза его загорелись,
так как Индиана была еще очень хороша.
- Прежде всего тебе надо спрятаться, - сказал он вставая.
- Зачем мне прятаться? - спросила она. - Разве ты не хозяин здесь и не
можешь принять и защитить меня? Ведь у меня, кроме тебя, нет никого на
свете, и без тебя мне придется просить милостыню на больших дорогах. Не
бойся, свет не посмеет осудить тебя за твою любовь ко мне. Всю вину я
принимаю на себя... Я во всем виновата... Но куда ты уходишь? - закричала
она, видя, что он направляется к двери.
Она со страхом прильнула к нему, как ребенок, боящийся хоть на минуту
остаться один, и на коленях поползла за ним.
Он намеревался запереть дверь на ключ, но было уже слишком поздно: не
успел он взяться за ручку, как дверь отворилась, и вошла Лора де Нанжи.
Казалось, она была скорее оскорблена, чем удивлена; у нее не вырвалось ни
единого восклицания, она только немного наклонилась и, прищурившись,
посмотрела на женщину, лежавшую почти без чувств на полу. Затем с холодной
и презрительной усмешкой сказала:
- Госпожа Дельмар, вам было угодно поставить нас троих в несколько
странное положение; спасибо вам за то, что мне по крайней мере вы
предоставили наименее смешную роль. В благодарность за это я могу сказать
вам только одно: потрудитесь удалиться!
Негодование вернуло силы Индиане, и она встала с гордым и независимым
видом.
- Кто эта женщина, - обратилась она к Реймону, - и по какому праву она
приказывает мне у вас в доме?
- Вы находитесь здесь у меня в доме, сударыня, - возразила Лора.
- Отвечайте же, сударь! - закричала Индиана, яростно тряся несчастного
Реймона за руку. - Скажите, кто она вам - любовница или жена?
- Жена, - ответил совершенно растерявшийся Реймон.
- Я прощаю вам ваше неведение, - сказала госпожа де Рамьер с жестокой
улыбкой. - Если бы вы оставались там, где, согласно вашему долгу, вам
надлежало быть, вы получили бы извещение о свадьбе господина де Рамьера.
Право, Реймон, - прибавила она с насмешливой любезностью, - мне очень
жаль, что вы попали в такое неловкое положение, но всему виной ваша
молодость; в дальнейшем, надеюсь, вы поймете... что в жизни следует быть
более осторожным. Предоставляю вам самому закончить эту нелепую сцену. Она
вызвала бы у меня смех, если бы у вас не было такого несчастного вида.
С этими словами она удалилась, довольная тем, что держаласьс
достоинством, и втайне торжествуя, что ее мужоказалсявстоль
унизительном и зависимом от нее положении.
Когда к Индиане вернулась способность чувствовать и мыслить, она
увидела, что сидит в карете, быстро катившейся по направлению к Парижу.
29
У заставы карета остановилась, к дверце подошел слуга, которого госпожа
Дельмар узнала, так как он и в прежнее время служил у Реймона, и спросил,
куда барыня прикажет себя доставить. Индиана машинально назвала улицу и
гостиницу, где остановилась накануне. Приехав туда, она упала на стул и
просидела так до утра, позабыв о сне, не будучи в состоянии двинуться,
желая только умереть; но она была слишком разбита и подавлена, чтобы найти
в себе силы для самоубийства. Ей казалось, что после таких страданий жить
невозможно и что смерть сама придет за ней. Она просидела так весь
следующий день, ничего не ела и не отвечала, когда к ней обращались с
предложением услуг.
Я не знаю ничего более ужасного, чем пребывание в плохой парижской
гостинице, в особенности если она, подобно той, о которой идет речь,
помещается на узкой и темной улице, где в пасмурные дни тусклый свет как
бы нехотя пробивается сквозь пыльные окна и ползет по закоптелому потолку.
Да и в окружающей вас чужой и непривычной обстановке есть что-то
неприязненное и холодное; не на чем остановить взгляд, ничто не вызывает
приятного воспоминания. Тут все предметы, если можно так выразиться,
никому не принадлежат, потому что принадлежат всем постояльцам сразу; в
этом помещении никто не оставляет иного следа своего пребывания, кроме
никому не известной фамилии на визитной карточке, засунутой иногда за раму
зеркала. Эти сдаваемые внаем помещения, служащие приютом для стольких
бедных путешественников, стольких одинокихчужестранцев,длявсех
одинаково негостеприимны; стены их видели много людских страданий, но не
умеют ничего о них рассказать; разноголосый и непрерывный уличный шум не
позволяет спокойно уснуть и хоть на время забыться, освободившись от скуки
и тоски. Эта обстановка может вызвать тяжелое, подавленное настроение даже
у людей, не находящихся в таком ужасном душевном состоянии, в каком
приехала сюда госпожа Дельмар.
Несчастный житель провинции, ты покинул поля, голубое небо, зеленые
леса, дом и семью для того, чтобы запереться в этой темнице духа и сердца,
так смотри же: вот он, Париж, вот прекрасный Париж, который представлялся
тебе полным чудес! Смотри, вот он расстилается перед тобой, почерневший от
дождя и грязи, шумный, зловонный, стремительный, как поток сточной канавы!
Вот тот обещанный тебе непрерывныйпраздникжизни,блестящийи
благоухающий, вот они, эти опьяняющие удовольствия, эти захватывающие
неожиданности, услада для зрения, слуха и вкуса, которые манили тебя, а ты
боялся, что у тебя не хватит сил упиться всем сразу. Смотри, вот бежит
парижанин; он вечно спешит, вечно озабочен; это тот самый парижанин,
котороготебеизображалитакимлюбезным, предупредительным и
гостеприимным! Утомленный шумной толпой и бесконечным лабиринтом улиц, ты
в ужасе спасаешься в "приветливую" гостиницу, где тебе наскоро отводит
помещение единственный слуга этого иногда огромного заведения и где ты
можешь спокойно умереть, пока дождешься, чтобы он явился на твой зов, если
от утомления и горя не имеешь сил сам позаботиться о тысяче мелочей,
нужных для жизни.
Но быть женщиной и очутиться здесь, отвергнутой всеми, за три тысячи
лье от своих близких; очутиться здесь без денег, что гораздо хуже, чем
оказаться без воды в необъятной пустыне; не иметь в прошлом ни одного
счастливого воспоминания, которое не было бы отравлено или выпачкано
грязью; не иметь в будущем никакой надежды, ничего, что могло бы отвлечь
от тяжкой действительности, -вотпределлюдскогонесчастьяи
заброшенности. И госпожа, Дельмар покорилась своей горькой участи и не
пыталась бороться за свою разбитую, погибшую жизнь; без единой жалобы, без
единой слезы предоставила она голоду, болезни и горю делатьсвое
разрушительное дело и не предпринимала ничего, чтобы скорее покончить со
своими страданиями.
Наутро второго дня ее нашли на полу, окоченевшую от холода, со
стиснутыми зубами, посиневшими губами и потухшим взором; однако она была
еще жива. Хозяйка гостиницы, осмотрев ящикиписьменногостолаи
убедившись, что там почти ничего нет, стала раздумывать, не отправить ли в
больницу эту незнакомку, очевидно не имевшую средств оплатить расходы,
которых требует длительная болезнь. Но так как онабылаженщина
-гуманная-, то велела уложить Индиану в постель и послала за врачом, чтобы
выяснить, проболеет ли ее постоялица больше двух дней. И тут неожиданно
явился врач, за которым не посылали... Открыв глаза, Индиана увидела его у
своего изголовья. Нет надобности называть вам его имя.
- Ах, это ты, ты! - вскричала еле живая Индиана, бросаясь в его
объятия. - Это ты, мой добрый ангел! Но ты пришел слишком поздно: мне
осталось только умереть, благословляя тебя.
- Вы не умрете, дорогой друг! - с волнением ответил Ральф. - Жизнь еще
улыбнется вам. Законы, запрещавшие вам быть счастливой, отныне не будут
служить помехой вашему чувству. Я дорого дал бы за то, чтобы разрушить те
непреодолимые чары, какими опутал вас человек, которого я не люблю и не
уважаю, но это не в моей власти, а видеть, как вы страдаете, я больше не в
силах. Ваша жизнь до сих пор была ужасной, хуже она уже стать не может.
Впрочем, если даже мои печальные предположения сбудутся, если счастье, о
котором вы мечтали, продлится недолго, вы все же насладитесь им некоторое
время и не умрете, не познав его. Итак, я решил подавить в себе антипатию
к господину де Рамьеру. Судьба, подарившая мне эту встречу с вами,
обязывает меня теперь, когда вы одиноки, стать вашим опекуном и отцом. Я
должен сообщить вам, что вы свободны и можете соединить свою судьбу с
судьбой господина де Рамьера. Дельмара больше нет в живых.
Слезы медленно катились по лицу Ральфа, когда он это говорил. Индиана
порывисто приподнялась на кровати и, ломая руки, в отчаянии воскликнула:
- Мой муж умер! Это я убила его! Вы говорите мне о будущем и о счастье,
но разве счастье возможно для человека, который ненавидит и презирает сам
себя. Знайте же, что бог справедлив и что я проклята! Господин де Рамьер
женился!
В изнеможении она снова упала на руки своего кузена. Только спустя
несколько часов они возобновили этот разговор.
- Ваши угрызения совести мне понятны, но успокойтесь, - сказал Ральф
торжественным и в то же время кротким и печальным тоном, - Дельмар был уже
обречен, когда вы покинули его; он не проснулся от сна, в котором вы его
оставили, он ничего не узнал о вашем бегстве и умер, не проклиная и не
оплакивая вас. Под утро, очнувшись от дремоты, охватившей меня в то время,
как я сидел у его изголовья, я увидел, что лицо его посинело, а сон стал
тяжелым и лихорадочным: с ним случился удар. Я побежал за вами и был очень
удивлен, не найдя вас в спальне; но мне некогда было задумываться и искать
вас, ваше отсутствие встревожило меня только после смерти Дельмара. Все
медицинские средства ни к чему не привели, состояниеегобыстро
ухудшалось; через час он скончался на моих руках, так и не придя в себя.
Однако в последнее мгновение в его цепенеющем мозгу промелькнул луч
сознания, он взял мою руку, приняв ее за вашу, ибо его пальцы уже
похолодели и потеряли чувствительность, попытался пожать ее и умер, лепеча
ваше имя.
- Я слышала его последние слова, - мрачно проговорила Индиана, - в ту
минуту, когда я собиралась покинуть его навсегда; он разговаривал со мною
во сне. "Этот человек погубит тебя", - сказал он. Слова его остались у
меня здесь, - продолжала Индиана, прижав одну руку к сердцу, а другую ко
лбу.
- Когда я собрался с силами и оторвался от мыслей об умершем, - снова
заговорил Ральф, - я подумал о вас, о вас, Индиана. Теперь вы свободны и
горевать о муже можете лишь по доброте сердечной или как человек верующий.
Только для меня его смерть была утратой, так как я был его другом, и если
он не всегда бывал приветлив, то, во всяком случае, у меня не было
соперников в его сердце. Я боялся испугать вас слишком неожиданной
новостью и решил дожидаться у входа в дом, полагая, что вы скоро вернетесь
с утренней прогулки. Я ждал долго. Не буду говорить о моей тревоге, о
поисках и о том ужасе, который обуял меня, когда я нашел окровавленный и
разбитый о скалы труп Офелии, выброшенный волнами на берег. Увы! Я боялся
обнаружить там же и ваш труп, ибо решил, что вы наложили на себя руки. В
продолжение трех дней я считал, что на всем свете мне уже некого больше
любить. Не стоит говорить вам о моих страданиях, вы должны были предвидеть
их, покидая меня.
Однако вскоре в колонии распространился слух о вашем бегстве. Судно,
пришедшее в наш порт, встретилось с бригом "Евгений" в Мозамбикском
проливе, где оно подходило вплотную к вашему кораблю. Один из пассажиров
узнал вас, и три дня спустя весь остров был осведомлен о вашем отъезде.
Не буду рассказывать вам о тех нелепых и оскорбительных толках, которые
возникли из-за совпадения двух событий, совершившихся в одну и ту же ночь:
смерти вашего мужа и вашего бегства. Меня тоже не пощадили, строя и на мой
счет различные -великодушные- предположения; но я не обращал на это
никакого внимания. Я должен был выполнить свой долг - убедиться в том, что
вы живы, и прийти вам на помощь, если это нужно. Я уехал вскоре после вас;
переезд был ужасный, а я прибыл во Францию всего неделю тому назад. Моей
первой мыслью было отправиться к господину де Рамьеру и узнать что-нибудь
о вас. Но случайно я встретил его слугу Карла, который привез вас сюда. Я
не спросил его ни о чем, кроме вашего адреса, и пришел в гостиницу,
уверенный, что найду вас не одну.
- Одна, одна, покинутая самым недостойным образом! - воскликнула
госпожа Дельмар. - Но не будем говорить об этом человеке! Никогда, никогда
не будем говорить о нем! Я не могу больше любить его, ибо я его презираю;
не надо напоминать мне о том, что я его любила, - это значило бы
напоминать мне о моем позоре и преступлении и отравить ужасными укорами
совести мои последние минуты. Ах! Будь моим ангелом-утешителем, ведь в
несчастье ты всегда протягивал мне руку помощи. В последний раз выполни
свою добрую миссию, скажи мне слово милосердия и утешения, дай мне умереть
спокойно, уповая на прощение всевышнего судии.
Она призывала смерть, - но горе не разбивает, а только еще тверже
скрепляет звенья цепи, связывающей нас с жизнью. Заболеть смертельной
болезнью было бы для нее облегчением, но даже на это у нее не хватило сил,
и она впала в какое-то состояние слабости и полнейшей апатии, граничащей с
отупением.
Ральф всячески пробовал отвлечь ее внимание от всего, что могло ей
напомнить о Реймоне. Он увез ее в Турень, окружил вниманием и заботами,
неотлучно находился при ней и только и думал, как бы ему хоть немного
облегчить ей существование; но, видя, что все его попытки ни к чему не
приводят, что все его старания напрасны и не могут вызвать даже тени
улыбки на ее мрачном и поблекшем лице, он приходил в отчаяние от своего
бессилия и неумения утешить ее и горько упрекал себя за то, что при всей
своей нежности и любви ничем не может помочь ей.
Однажды, когда она была в еще более подавленном и угнетенном состоянии,
чем обычно, он, не смея заговорить с ней, с грустным видом молча сел
рядом. Тогда Индиана обернулась к нему и, нежно пожав ему руку, сказала:
- Бедный Ральф, как я мучаю тебя! И с каким терпением помогаешь ты мне,
эгоистичной и малодушной женщине, переносить мое несчастье. Право, ты уже
давно выполнил свой тяжелый долг. Ни от какой самой преданной дружбы
нельзя требовать большего, чем сделал для меня ты. Теперь предоставь меня
моему горю. Не губи свою чистую и благородную жизнь, не связывай ее с моей
проклятой судьбой, поищи счастья где-нибудь еще, раз оно невозможно возле
меня.
- Я действительно отчаялся излечить вас, Индиана, - ответил он, - но
никогда не покину вас, даже если вы скажете мне, что я вам надоел. Вы
нуждаетесь в уходе и заботах, и если вы не хотите, чтобы я был вашим
другом, позвольте мне по крайней мере быть вашим слугой. Выслушайте меня:
я могу предложить вам одно средство, оставленное мной на крайний случай, и
средство это заведомо верное.
- Я знаю только одно лекарство от горя, - ответила она, - это забвение,
ибо уже давно убедилась, что разум здесь бессилен. Будем же надеяться, что
время все излечит. Если бы я могла, я тотчас же, из благодарности к тебе,
стала бы такой же веселой и спокойной, как в дни нашего детства. Поверь,
мой друг, мне совсем не хочется носиться со своим горем и растравлять свою
рану; разве я не знаю, что все мои страдания отзываются в твоем сердце?
Увы, как бы я хотела все забыть и выздороветь! Но я всего лишь слабая
женщина, Ральф; будь терпелив со мной и не считай меня неблагодарной.
И она горько заплакала. Сэр Ральф взял ее за руку.
- Послушай, дорогая моя Индиана, - сказал он. - Забвение не в нашей
власти. Я не обвиняю тебя. Я могу вынести любые страдания, но видеть, как
страдаешь ты, выше моих сил. Да и стоит ли нам, слабым созданиям, бороться
с неумолимой судьбой? Довольно влачить это тяжкое существование. Бог, в
которого мы оба верим, обрекая человека на страдания, дал ему возможность
от них избавиться. Мне кажется, превосходство человека над неразумным
животным и состоит в том, что он знает средство, которое может избавить
его от всех несчастий. Это средство - самоубийство, его-то я тебе и
предлагаю и даже советую.
- Я часто думала об этом, - немного помолчав, ответила Индиана. -
Когда-то у меня было сильное искушение лишить себя жизни, и только мои
религиозные взгляды удерживали меня от этого. С тех пор я много передумала
в одиночестве, и мои мысли стали более возвышенными. Постигшие меня
несчастья научили меня иной религии, не той, что исповедуют люди. Когда ты
явился мне на помощь, я уже приняла решение умереть голодной смертью, но
ты просил меня жить, и я не имела права отказать тебе в этой жертве.
Теперь меня удерживают твоя жизнь и твое будущее. Что будешь делать ты,
мой бедный Ральф, если останешься один на свете, без семьи, без любви, без
привязанности? После нанесенных мне сердечных ран я уже ни на что не
годна, но я, возможно, выздоровею. Клянусь тебе, Ральф, я приложу к этому
все старания! Потерпи еще немного, быть может, скоро я начну улыбаться...
Я хочу снова стать спокойной и веселой, хочу посвятить тебе свою жизнь, за
которую ты столько боролся...
- Нет, нет, мой друг, - возразил Ральф, - я не хочу такой жертвы и
никогда не приму ее. Разве моя жизнь дороже вашей? Чего ради обрекать себя
на мучительное существование только для того, чтобы скрасить мне жизнь?
Неужели вы думаете, что я могу наслаждаться жизнью, зная, что вы не
разделяете моей радости? Нет, я не настолько эгоистичен. Поверьте мне, не
следует брать на себя такой непосильный подвиг: отказаться от всякого
себялюбия - это слишком большая гордыня и самонадеянность. Обсудим
спокойно наше положение, будем рассматривать те дни, что нам остается
прожить, как наше общее достояние, которым ни один из нас не имеет права
располагать без согласия другого. Уже давно - с самого рождения, мог бы я
сказать, - жизнь тяготит меня. Теперь у меня нет больше сил выносить ее
без горечи и возмущения. Уйдем вместе, Индиана, вернемся кбогу,
пославшему нас на эту несчастную землю, в эту юдоль слез; он, без
сомнения, не отвергнет нас и примет в свое лоно, когда, усталые и
измученные, мы предстанем перед ним, умоляя его о милосердии и прощении. Я
верю в бога, Индиана, и я первый научил вас верить в него. Послушайтесь
меня: благородное сердце не укажет ложного пути тому, кто с чистой душой
вопрошает его. Мы оба так много страдали, что, наверно, искупили все наши
грехи. Крещение горем очистило наши души, вернем их тому, кто создал их.
Эта мысль занимала Ральфа и Индиану в течение нескольких дней, после
чего они решили, что вместе лишат себя жизни. Оставалось только выбрать
способ самоубийства.
- Это очень важный вопрос, - сказал Ральф, - я уже размышлял над ним, и
вот что я хочу предложить. То, что мы задумали, не плод минутного
заблуждения, а спокойно, тщательно обдуманный шаг, который вытекает из
нашей веры, поэтому приступить к выполнению его нужно стемже
благоговением, с каким верующий приступает к церковному таинству. Для нас
мир - это тот храм, где мы поклоняемся богу. Среди величественной и
девственной природы мы сильнее чувствуем его могущество, не оскверненное
рукою человека. Вернемся же в пустыню, - там мы сможем молиться. Здесь, в
этой стране, кишащей людьми и пороками, на лоне цивилизации, отвергающей
бога или извращающей его лик, я буду чувствовать себя стесненным,
рассеянным и печальным. А я бы хотел умереть радостно и безмятежно,
обратив свой взор к небесам. Но разве здесь увидишь небо? Я укажу вам
уголок земли, где можно расстаться с жизнью красиво и торжественно; это
пустынное ущелье Берника на острове Бурбон, у водопада, низвергающего свои
прозрачные, отливающие радугой воды в глубокую пропасть. Там провели мы
самые счастливые дни нашего детства; там плакал я в самые тяжелые минуты
жизни; там научился я молиться и надеяться - и там хотел бы в одну из тех
прекрасных ночей, какие бывают только на юге, погрузиться в чистые воды и
найти прохладную и цветущую могилу на дне зеленой бездны. Если у вас нет
другого места, которое вы предпочитали бы этому, согласитесь совершить
наше двойное жертвоприношение в ущелье, бывшем свидетелем наших детских
игр и юношеских страданий.
- Хорошо, - ответила госпожа Дельмар, протянув ему в знак согласия
руку. - Меня всегда с непреодолимой силой притягивала вода, вероятно из-за
воспоминаний о бедной Нун. Мне приятно умереть так же, как умерла она; это
будет искуплением за ее смерть, невольной причиной которой я оказалась.
- Кроме того, - продолжал Ральф, - новое путешествие по морю, на этот
раз совершенно в ином душевном состоянии, даст нам прекрасную возможность
собраться с мыслями, отрешиться от земных привязанностей, чтобы предстать
очищенными от всякой скверны перед верховным судией. Оторванные от мира,
готовые с радостью покинуть жизнь, мы с восхищением будем созерцать во
всей ее мощи и красоте взволнованную бурей стихию. Уедем, Индиана,
отряхнем от своих ног прах этой неблагодарной земли. Умереть здесь, на
глазах у Реймона, было бы мелкой и недостойной местью. Предоставим богу
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000