укрывшись среди высоких георгинов, росших у окна, мог слышать все, что
говорили в комнатах.
Решившись на такой смелый шаг, Валентина, не выдержав волнения, без сил
упала на софу и молчала. Бенедикт, стоя рядом, встревоженный не менее ее,
тоже в течение нескольких минут не произнес ни слова; наконец, сделав над
собой усилие, он нарушил это тягостное молчание.
- Я так мучился, - проговорил он, - я боялся, что вы не получили моей
записки.
- Ах, Бенедикт, - грустно ответила Валентина, - ваша записка безумна,
но, видно, и я тоже безумна, раз уступила вашему дерзкому и преступному
требованию. О, я уже совсем решилась не приходить сюда, но - да простит
мне господь! - у меня не было сил сопротивляться.
- Клянусь богом, мадам, не жалуйтесь на вашу слабость, - сказал
Бенедикт, не в силах совладать с волнением. - Иначе, рискуя и вашей и моей
жизнью, я пришел бы к вам, а там будь что будет...
- Замолчите, несчастный! Надеюсь, теперь вы должны быть спокойны,
скажите же! Вы меня видели, вы знаете, что я свободна, дайте же мне
уйти...
- Значит, вы считаете, что подвергаетесь большей опасности здесь, чем в
замке?
- Все это и преступно и смешно, Бенедикт. К счастью, господь бог внушил
де Лансаку мысль не толкать меня более на путь преступного неповиновения.
- Мадам, я не боюсь вашей слабости, я боюсь ваших принципов.
- Неужели вы отважитесь оспаривать их теперь?
- Теперь я и сам не знаю, есть ли предел моей отваге. Пощадите меня, вы
же видите, я окончательно теряю голову.
- О, боже мой, - с горечью проговорила Валентина, - какие ужасные
перемены произошли с вами за столь короткий срок. Неужели мне суждено было
встретить вас таким, хотя всего сутки назад вы были спокойным и сильным?
- За эти сутки, - ответил Бенедикт, - я пережил целую вечность пыток, я
боролся со всеми фуриями ада! Да, да, я и впрямь не тот, каким был сутки
назад. Во мне пробудилась сатанинская ревность, неукротимая ненависть. Ах,
Валентина, еще сутки назад я мог быть добродетельным, но ныне все
переменилось.
- Друг мой, - испуганно произнесла Валентина, - вамнехорошо;
расстанемся же скорее, этот разговор лишь усугубляет ваши муки. Подумайте
сами... Бог мой, мне показалось, что за окном промелькнула тень!
- Ну и пусть, - спокойно ответил Бенедикт, приближаясь к окну, - разве
не лучше в тысячу раз видеть вас убитой в моих объятиях, нежели видеть вас
живой в объятиях другого? Но не волнуйтесь, все спокойно и тихо, сад
по-прежнему пустынен. Послушайте, Валентина, - добавил он спокойным, но
удрученным тоном, - я так несчастен. Вы захотели, чтобы я жил, и тем самым
вы обрекли меня влачить тягчайшее бремя!
- Боже мой, вы упрекаете меня! - проговорила она. - Неблагодарный,
разве не были мы счастливы целых пятнадцать месяцев?
- Да, мадам, мы были счастливы, но нам уже не знать счастья!
- К чему это мрачное пророчество? Какое же бедствие нам грозит?
- Ваш муж может увезти вас, он может разлучить нас навеки, и просто
немыслимо, чтобы он этого не захотел.
- Но до сих пор его намерения были вполне миролюбивы! Если бы он хотел,
чтобы я разделила его судьбу, разве не сделал бы он этого раньше? Я
подозреваю, что ему не терпится закончить какие-то дела, неизвестные мне.
- Я догадываюсь, каковы эти дела. Разрешите сказать вам, раз пришлось к
слову: не отвергайте совета преданного друга, которому чужды корысть и
спекуляции нашего общества, но который не может быть безразличен, когда
дело касается вас. У господина Лансака, как вы сами знаете, есть долги.
- Знаю, Бенедикт, но я считаю неуместным обсуждать его поведение с вами
и здесь...
- Нет на свете ничего более неуместного, Валентина, чем страсть,
которую я к вам питаю, но если вы терпели ее хотя бы из жалости ко мне, вы
должны так же терпеливо выслушать мой совет, подсказанный заботой о вас.
Из отношения графа к вам я с неизбежностью заключаю, что человек этот не
слишком стремится обладать вами и, следовательно, недостоин этого. Создав
себе как можно скорее жизнь, отдельную от мужа, вы, возможно, пойдете
навстречу его тайным намерениям.
- Я понимаю вас, Бенедикт, вы предлагаете мне жить раздельно с графом,
другими словами - как бы развестись с ним: словом, советуете мне совершить
преступление...
- О нет, мадам; при вашем представлении о супружеской покорности,
которую вы чтите столь свято, развод без скандала и без огласки глубоко
нравственное дело, особенно если таково и желание господина де Лансака. На
вашем месте я бы домогался разрыва, стремился бы к нему, как к надежной
гарантии, защищающей честь двух заинтересованных лиц. Но с помощью
взаимного соглашения, принятого честно и по-дружески, вы могли бы охранить
себя против вторжения его кредиторов, ибо боюсь...
- Такие речи мне приятно слышать, Бенедикт, - ответила Валентина, -
такие советы доказывают чистоту ваших намерений, но я столько наслушалась
при матери деловых разговоров, что, конечно, разбираюсь в них лучше, чем
вы. Я знаю, что никакие заверения не заставят бесчестного человека с
уважением относиться к имуществу жены, и если мне выпало несчастье выйти
замуж за такого человека, единственное мое орудие - это твердость и
единственный мой советчик - совесть. Но успокойтесь, Бенедикт, у господина
де Лансака благородная и честная душа. Я не опасаюсь такого шага с его
стороны и к тому же уверена, что он не решится посягнуть на мои владения,
не посоветовавшись со мной...
- А я знаю, что вы не откажетесь подписать любую бумагу, мне известен
ваш покладистый нрав, ваше презрение к земным благам.
- Ошибаетесь, Бенедикт, если понадобится, мне хватит мужества. Правда,
лично я согласна довольствоваться вот этим павильоном и несколькими
арпанами земли; останься у меня рента всего в тысячу двести франков, я все
равно считала бы, что я и так чересчур богата! Но я хочу, чтобы то
имущество, которого так несправедливо лишили Луизу, перешло после моей
смерти к ее сыну: моим наследником будет Валентин. Я хочу, чтобы он стал
графом де Рембо. Такова цель всей моей жизни... Почему вы вздрогнули,
Бенедикт?
- Вы еще спрашиваете почему! - воскликнул Бенедикт, выходяиз
оцепенения, в которое поверг его этот разговор. - Увы, вы совсем не знаете
жизни! До чего вы невозмутимы и непредусмотрительны! Вы говорите о том,
что умрете, не имея потомства, будто... Праведный боже! Вся моя кровь
закипает при этой мысли, но клянусь спасением души, мадам, если вы
говорите неправду...
Он поднялся и в волнении зашагал по комнате; время от времени он
закрывал лицо руками, и только бурное дыхание выдавало его душевные муки.
- Друг мой, - нежно проговорила Валентина. - Сейчас вы слабы и говорите
неразумные вещи. Тема нашего разговора чересчур щекотлива, поверьте мне;
лучше кончим его, я и без того достаточно провинилась, явившись сюда в
такой час по требованию неосмотрительного ребенка. Я не могу успокоить
ваши мучительные, бурные мысли молчанием, и вы должны сами, не требуя от
меня преступных обещаний, понять все... Однако, - добавила она дрожащим
голосом, видя, что с каждой минутой волнение Бенедикта возрастает, - если
действительно для вашего спокойствия необходимо, чтобы я нарушила свой
долг и поступилась бы совестью, можете быть довольны; клянусь вашей и моей
любовью (видите, я не смею клясться именем бога!), я скорее умру, нежели
буду принадлежать какому-либо мужчине.
- Наконец-то вы удостоили бросить мне ободряющее слово, - отрывисто
проговорил Бенедикт, подходя к Валентине. - А я-то решил, что вы дадите
мне уйти раздираемому тревогой и ревностью, а я-то думал, что никогда в
жизни вы не поступитесь ради меня хоть одним из ваших предубеждений! Нет,
правда, вы обещаете? Но ведь это настоящий подвиг!
- Откуда эта горечь, Бенедикт? Уже давно я не видела вас таким. Неужели
все огорчения должны обрушиться на меня разом?
- Ах, все это потому, что я неистово люблю вас! - ответил Бенедикт,
беря ее руку в каком-то диком порыве, - потому, что я отдал бы душу, лишь
бы спасти вашу жизнь, потому что отдал бы, не колеблясь, райское
блаженство, лишь бы ваше сердце не знало даже самой ничтожной из тех мук,
которые терзают меня, потому, что я готов совершить любое преступление по
вашей прихоти, а меж тем вы не совершите даже самого невинного проступка,
чтобы сделать меня счастливым.
- О, не говорите так, - грустно отозвалась Валентина. - Я уже давно
привыкла доверять вам, а выходит, мне придется опасаться вас и бороться,
быть может даже бежать от вас.
- Не будем играть словами! - яростно воскликнул Бенедикт и с силой
отбросил ее руку, которую держал в своих руках. - Вы говорите, что вам
придется бежать от меня! Обреките меня на смерть, это будет проще. Не
думал я, что вы вернетесь к своим былым угрозам; стало быть, вы надеялись,
что я изменился за эти полтора года? Что же, вы, пожалуй, и правы, за эти
полтора года я еще сильнее, чем раньше, полюбил вас, они дали мне силу
жить, тогда как прежнее мое чувство к вам дало мне лишь силу умереть. А
теперь, Валентина, нам уже поздно говорить о разлуке, я слишком вас люблю,
у меня кроме вас нет никого на свете, и даже Луизу и ее сына я люблю
только ради вас. Вы мое будущее, вы цель моей жизни, единственная страсть,
единственный мой помысел; что же станется со мной, если выменя
оттолкнете? У меня нет ни честолюбия, ни друзей, ни положения в обществе,
никогда у меня не будет того, что является смыслом жизни других. Вы часто
говорили, что с годами меня поглотят те же интересы, что и всех людей; не
знаю, оправдаются ли ваши предсказания, но верно одно - я еще слишком
далек от того возраста, когда гаснут все благородные страсти, да я и не
желаю дожить до той поры, если вы меня оставите. Нет, Валентина, не
прогоняйте меня, это немыслимо! Сжальтесь надо мной, я теряю мужество.
Бенедикт залился слезами. Для того, чтобы довести мужчину до слез и до
состояния ребяческой слабости, потребны особые душевные потрясения, и
редко женщина, даже мало впечатлительная, способна противостоять этим
внезапным порывам неодолимой чувствительности. Рыдая, Валентина бросилась
на грудь любимого, и всепожирающий пламень поцелуя, соединившего их уста,
открыл ей, сколь близки вершины добродетели к прямой погибели. Но у них
было слишком мало времени, чтобы осознать это: едва только успели они
обменяться этим пламенным излиянием душ, как Валентина замерла от страха -
под окном раздалось сухое покашливание, и затем кто-тобеззаботно
замурлыкал оперную арию. Валентина вырвалась из объятий Бенедикта и,
схватив его за руку своей холодной, судорожно сжатой рукой, прикрыла ему
рот ладонью.
- Мы пропали, - шепнула она, - это он!
- Валентина, друг мой, вы здесь? - проговорил господин де Лансак,
непринужденно подходя к крыльцу.
- Спрячьтесь! - приказала Валентина, толкнув Бенедикта за большое
переносное трюмо, стоявшее в углу комнаты.
И она бросилась навстречу Лансаку, вдруг обретя силу притворства, какую
опасность рождает даже в самых неискушенных женщинах.
- Мне показалось, что я видел, как вы направились сюда, в павильон,
четверть часа назад, - сказал Лансак, входя в комнату, - но, не желая
мешать вашей одинокой прогулке, пошел в другую сторону; однако инстинкт
сердца или магическая сила, исходящая от вас, привели меня туда, где вы
находитесь. Не совершил ли я нескромности, нарушив ваши мечтания, и
соблаговолите ли вы допустить меня в вашу святую обитель?
- Я пришла сюда за книгой, которую хочу дочитать нынче ночью, -
ответила Валентина твердым, решительным тоном, так не похожим на ее
обычный тон.
- Разрешите заметить вам, дорогая, что вы ведете довольно странный
образ жизни, и я просто опасаюсь за ваше здоровье. Ночи вы проводите в
чтении и прогулках, а это и неразумно и неосторожно.
- Но, уверяю вас, вы ошибаетесь, - сказала Валентина, стараясь вывести
мужа на крыльцо. - По чистой случайности, я не могла уснуть сегодня ночью
и решила пойти подышать в парк свежим воздухом. Теперь же я успокоилась и
иду домой.
- А книга, которую вы намеревались взять, разве вы ее не нашли?
- Ах, верно, - смутившись, ответила Валентина.
И она сделала вид, что ищет на фортепьяно книгу. Но по несчастной
случайности в гостиной не оказалось ни одной книги.
- Как же вы можете найти что-нибудь в таком мраке? - сказал господин де
Лансак. - Разрешите, я зажгу свечу.
- О, не надо! - испуганно воскликнула Валентина. - Нет, нет, не
зажигайте, мне уже не нужна книга, я раздумала ее читать.
- Но к чему отказываться от поисков, когда так легко зажечь свет? Вчера
я заметил на камине изящную спичечницу. Бьюсь об заклад, я найду ее даже
во мраке.
Взяв пузырек, он обмакнул в него фитиль, который, потрескивая, разлил
по комнате яркий свет, потом его голубоватый слабый огонек, казалось,
умер, сжегши себя до конца; этой короткой вспышки оказалось достаточно -
господин де Лансак успел перехватить испуганный взгляд жены, брошенный в
сторону трюмо. Когда свеча разгорелась, он уже знал, где находится
Бенедикт, и заговорил еще более спокойно и непринужденно.
- Коль скоро, дорогая, мы очутились здесь вдвоем, - начал он, садясь на
софу к смертельной досаде Валентины, - я решил поговорить с вами по одному
неотложному и мучительному для меня делу. Здесь мы можем быть в полной
уверенности, что нас не услышат, нам не помешают; не будете ли вы так
добры уделить мне несколько минут вашего внимания?
Бледная, как призрак, Валентина без сил упала на стул.
- Сядьте, пожалуйста, поближе, дорогая, - сказал де Лансак, придвигая к
себе маленький столик, на который он поставил свечку.
Подперев подбородок рукой, он приступил к разговору сапломбом
человека, привыкшего предлагать земным владыкам на выбор войну или мир,
даже не меняя при этом тона.
33
- Полагаю, дорогая, вам хочется знать мои планы, чтобы согласовать их с
вашими, - начал он, не спуская с Валентины пристального, пронзительного
взгляда, который словно заворожил ее и приковал к месту. - Итак, да будет
вам известно, что я не могу покинуть свой пост раньше, чем через несколько
лет. Мое состояние сильно пошатнулось, и поправить его мне удастся лишь
усиленными трудами. Увезу ли я вас с собой или не увезу - "That is the
question!" [вот в чем вопрос (англ.)], как сказал Гамлет. Хотите ли вы
последовать за мной? Хотите ли вы остаться здесь? В той мере, в какой это
зависит от меня, я готов покориться вашим желаниям, но скажите ваше
мнение, в этом отношении ваши письма были весьма сдержанны, я бы сказал
даже - излишне целомудренны! Но в конце концов я ваш муж и имею известное
право на ваше доверие...
Валентина пошевелила губами, но не могла выговорить ни слова. Она
чувствовала себя как в аду, терзаемая злой иронией своего повелителя и
ревностью своего возлюбленного.
Она попыталась было поднять глаза на Лансака, чей ястребиный взгляд был
по-прежнему прикован к ней. Потеряв последнее самообладание, Валентина
пробормотала что-то и замолкла.
- Раз вы столь робки, - продолжал граф, повысив голос, - я вправе
сделать благоприятные выводы относительно вашей покорности, и настало
время побеседовать с вами о тех обязанностях, которые мы приняли на себя в
отношении друг друга. Некогда мы были друзьями, Валентина, и подобные
разговоры не пугали вас, нынче вы сторонитесь меня, и я не знаю, чем это
объяснить. Боюсь, что вас постоянно окружали люди, не слишком благосклонно
ко мне расположенные, боюсь - сказать вам все начистоту? - что слишком
интимная близость с некоторыми из них подорвала то доверие, какое вы
питали ко мне.
Валентина вспыхнула, потом побледнела; наконец она отважилась взглянуть
на мужа, надеясь уловить ход его мыслей. Ей почудилось, будто на лице его
под благодушно спокойной маской промелькнуло выражение злобного лукавства,
и решила держаться начеку.
- Продолжайте, сударь, - проговорила она с такой смелостью, какой сама
от себя не ожидала, - сначала скажите все до конца, а потом я вам отвечу.
- Люди порядочные, - возразил Лансак, - должны понимать друг друга без
лишних слов, но коль скоро вы этого требуете, Валентина, я скажу. Мне бы
хотелось, - добавил он с пугающей любезностью, - чтобы мои слова дошли до
вас. Я только что говорил вам о наших взаимных обязанностях, мой долг
состоит в том, чтобы быть с вами и вас защищать...
- О сударь, защищать меня! - повторила Валентина растерянно и в то же
время горько.
- Понимаю вас, - продолжал граф, - вы считаете, что до сего дня защита
моя слишком походила на защиту господа бога. Признаюсь, осуществляется она
издалека и в чересчур скромных размерах, но, если вы пожелаете, -
насмешливо добавил он, - она может проявиться более ощутимо.
Резкий шорох за зеркалом оледенил Валентину, и она превратилась в
мраморную статую. Она испуганно взглянула на мужа, но тот, казалось, не
заметил причины ее страха и продолжал:
- Мы поговорим об этом потом, дорогая, я слишком светский человек для
того, чтобы навязывать свидетельства своей любви женщине, отвергающей мои
чувства. Таким образом, мой долг дружбы и защиты будет выполнен согласно
вашему желанию и не иначе, ибо в наше время мужья совсем непереносимы,
когда слишком строго следуют своему долгу. Каково же ваше мнение на этот
счет?
- Я недостаточно опытна, чтобы вам ответить.
- Прекрасный ответ. Теперь, моя прелесть, я скажу о ваших обязанностях
в отношении меня. Это не слишком-то галантно, но так как я ненавижу все,
что хоть отдаленно напоминает наставление учителя, это будет первый и
последний раз в моей жизни. Я убежден, что суть моих наставлений
запечатлеется в вашей памяти. Но как вы дрожите! Какое ребячество! Неужели
вы принимаете меня за допотопного мужлана, для которого нет ничего слаще,
как потрясать перед глазами жены ярмом супружеской верности? Неужели вы
могли подумать, что я начну читать вам проповеди, как старый монах, и
погружу в ваше сердце стилет инквизиции, чтобы выпытать у вас признание в
ваших самых сокровеннейших помыслах? Нет, Валентина, нет, - продолжал он
после паузы, глядя на жену все так же холодно, - я отлично знаю, что
следует сказать, не смутив вас. Я потребую лишь то, чего могу добиться без
всякого насилия над вашими склонностями и не разбив вашего сердца. Ради
бога, только не падайте в обморок, я сейчас кончу. Я ничуть не возражаю
против того, что вы живете в интимной близости с семьей, созданной вами по
влечению сердца, которая часто собирается здесь и следы пребывания которой
могут подтвердить, что члены ее находились здесь еще совсем недавно.
Граф взял со стола альбом для рисования, на переплете которого было
вытиснено имя Бенедикта, и с равнодушным видом перелистал его.
- Но я надеюсь на ваш здравый смысл, - добавил он, отшвырнув альбом
решительным и властным жестом, - он не позволит вам терпеть вмешательство
посторонних советчиков в наши личные дела, и они не посмеют чинить
препятствия управлению нашим общим имуществом. Я надеюсь на вашу совесть,
более того - требую именем тех прав, которые имею над вами в силу своего
положения. Что ж вы не отвечаете? Почему вы все время смотритесь в
зеркало?
- Сударь, - ответила Валентина, сраженная ужасом, - я вовсе не
смотрюсь...
- А по-моему, оно слишком вас занимает. Ну, Валентина, отвечайте
скорее. Если вы по-прежнему будете отвлекаться, я сейчас перенесу трюмо в
противоположный угол, откуда вы не сможете его видеть.
- Не делайте этого, сударь! - растерянно вскричала Валентина. - Какого
ответа вы ждете от меня? Чего требуете? Что приказываете мне сделать?
- Я ничего не приказываю, - ответил граф со своей обычной небрежной
манерой, - я просто прошу вас уделить мне завтра несколько минут вашего
благосклонного внимания. Речь пойдет о скучнейшем и сложнейшем деле, вам
придется согласиться на кое-какие неизбежные уступки, и, надеюсь, ничье
постороннее влияние не сможет вас убедить не повиноваться мне, будь то
даже совет вашего зеркала - этого постоянного оракула, с которым женщины
советуются по любому поводу.
- Сударь, - умоляюще произнесла Валентина, - я заранее согласна
подписать все, что вам заблагорассудится потребовать от меня, но, умоляю,
уйдем отсюда - я слишком устала!
- Это и видно, - подхватил граф.
Тем не менее он продолжал сидеть на софе с безразличным видом и глядел
на Валентину, которая ждала конца этой сцены, стоя со светильником в руке
и чувствуя в душе смертельную тревогу.
Графу хотелось бы отомстить Валентине куда более жестоким способом, чем
этот, но, вспомнив признание Бенедикта, сделанное им всего несколько минут
назад, он вполне здраво рассудил, что сей восторженный юнец вполне
способен его убить; поэтому он поднялся и вышел вместе с Валентиной. А
она, продолжая разыгрывать уже вовсе бесполезную комедию, сделала вид, что
старается запереть дверь павильона.
- Весьма уместная предосторожность, - проговорил граф ядовитым тоном, -
тем паче, что окна здесь устроены таким образом, что любой, обнаружив
дверь на запоре, может преспокойно войти в павильон через окно и выйти
оттуда.
Это последнее замечание наконец просветило Валентину: она поняла,
каковы их истинные взаимоотношения с мужем.
34
На следующий день, как только Валентина встала с постели, граф попросил
разрешения явиться в ее покои вместе с господином Траппом. Они принесли с
собой целый ворох бумаг.
- Прочтите их, мадам, - сказал Лансак, видя, что Валентина, даже не
взглянув на документы, машинально взялась за перо.
Побледнев, она вскинула на мужа глаза, но взгляд его был столь
недвусмыслен, улыбка столь презрительна, что она дрожащей рукой быстро
вывела свое имя и сказала, вручая бумаги мужу:
- Сударь, вы видите, как я доверяю вам: я даже не беру под сомнение то,
что вами написано здесь.
- Понимаю, мадам, - ответил Лансак, передавая бумаги Граппу.
В эту минуту он почувствовал себя таким счастливым, избавившись от
долга, который стоил ему целых десяти лет мучений и преследований, ему
стало так легко, что в нем заговорило нечто вроде признательности к
Валентине, и, поцеловав ей руку, он сказал почти искренне:
- Услуга за услугу, сударыня.
В тот же вечер он объявил Валентине, что вынужден уехать завтра в Париж
с господином Траппом, но в посольство отправится нераньше,чем
попрощается с Валентиной, и тогда они вместе обсудят ее личные планы,
которые, как он добавил, не встретят с его стороны никаких возражений.
В прекрасном расположении духа он отправился спать, радуясь, что разом
отделался и от жены и от долгов.
Оставшись вечером одна, Валентина наконец-томоглахладнокровно
поразмыслить над событиями последних трех дней. До этой минуты страх мешал
ей разобраться в своем положении. Теперь же, когда всеуладилось
полюбовно, она сумела бросить на происшедшее ясный взгляд. Но сделанный ею
непоправимый шаг - подписание бумаги - занял ее воображение лишь на один
миг, в душе ее жило чувство величайшей растерянности при мысли, что она
безвозвратно упала в глазах мужа. Это чувство унижения было столь
мучительно, что поглощало все иные чувства.
Надеясь найти успокоение в молитве, Валентина заперлась в молельне; но
тут, привыкшая к тому, что при каждом взлете ее души к небесам перед ней
возникает образ Бенедикта, она даже испугалась, что Бенедикт предстал
перед нею сейчас иным, не похожим на его прежнийчистыйоблик.
Воспоминание о минувшей ночи, о бурной сцене с Бенедиктом, каждое слово
которой, без сомнения, слышал господин де Лансак, вызвало краску на лице
Валентины, память о пламенном поцелуе, еще горевшем на ее губах, все
страхи, все угрызения, все тревоги убеждали ее, что пора отступить, если
она не хочет упасть в бездну. До сих пор ее поддерживало дерзкое ощущение
собственной силы, но одного мига оказалось достаточно, чтобы показать,
сколь нестойка человеческая воля. Пятнадцать месяцевнепринужденной
близости и доверия отнюдь не превратили Бенедикта в стоика, раз в
мгновение ока были уничтожены плоды добродетели, собираемой по крохам и
столь неосмотрительно восхваляемой. Валентина уже не могла скрывать от
себя, что любовь, которую она внушила Бенедикту, ничуть не похожа на ту,
какую питают ангелы к господу богу, - это была земная любовь, страстная,
необузданная, это была гроза, готовая смести все.
Как только она прислушалась к сокровенному голосу совести, прежняя ее
набожность, неумолимо суровая, рассудительная и беспощадная, сразу же
обрекла ее на муки раскаяния и страха. Тщетно Валентина пыталась уснуть,
вся ночь прошла в этих страхах. Наконец с первым проблеском зари она,
доведенная чуть не до бреда своими муками, задумала некий романтический и
возвышенный план, который привлекает не одну молодую женщину накануне ее
первого падения. Валентина решила повидаться с мужем и воззвать к его
помощи.
Испуганная предстоящим объяснением, она наспех оделась и уже готовилась
выйти из спальни, но внезапно отказалась от своего намерения; потом она
вновь вернулась к нему, снова отбросила его и после четверти часа
колебаний и мук твердо решила спуститься вниз и велела позвать господина
де Лансака.
Еще не пробило пяти часов утра. Граф рассчитывал покинуть замок до
того, как проснется его жена. Он надеялся ускользнуть потихоньку, желая
избежать новых прощаний и новой сцены притворства. Мысль о предстоящем
свидании привела его в дурное расположение духа, но он ненашел
благовидного предлога отказаться. Он отправился в гостиную,слегка
раздосадованный, что неможетугадатьпричинуэтоговнезапного
приглашения.
Но граф нахмурился еще больше, увидев, как тщательно Валентина запирает
двери, чтобы их никто не услышал, увидев ее искаженное мукой лицо, услышав
ее прерывистый голос, так как он не чувствовал себя способным выдержать
трогательную сцену. Выразительные брови Лансака сошлись к переносью, и
когда Валентина заговорила, она внезапно заметила перед собой такое
холодное и отталкивающее лицо, что сразу замолкла и растерялась.
Несколько вежливых слов, произнесенных мужем, дали ей почувствовать,
что он не расположен ждать, и тогда, сделав над собой нечеловеческое
усилие, она вновь попыталась заговорить, но сумела выразить свой позор и
горе лишь судорожными рыданиями.
- Ну, ну, дорогая, - наконец проговорил граф, не без труда напустив на
себя ласковый и прямодушный вид, - полноте ребячиться! Что же такое вы
можете мне сказать? По-моему, мы чудесно поладили по всем пунктам. Ради
бога, не будем терять зря время: Грапп меня ждет. А Грапп неумолим:
- Так вот, сударь, - сказала Валентина, собравшись с духом, - я выражу
в двух словах, чего жду от вашего великодушия, - увезите меня.
При этом она склонилась перед графом, почти встала перед ним на колени.
Он невольно отшатнулся.
- Увезти вас? Вас? Вы отдаете себе отчет в своей просьбе?
- Я знаю, что вы меня презираете! - воскликнула Валентина с мужеством
отчаяния. - Но я знаю также, что вы не имеете на то права. Клянусь,
сударь, пока я еще достойна быть подругой честного человека.
- Не соблаговолите ли вы доставить мне удовольствие и сообщить, -
медленно и с подчеркнутой иронией проговорил граф, - сколько ночных
прогулок вы сделали "в одиночестве", как, скажем, вчера, и сколько раз,
хотя бы приблизительно, вы побывали в павильоне за два года нашей разлуки?
Сознавая свою невинность, Валентина почувствовала, как растет ее
отвага.
- Клянусь вам богом и честью, вчера это было впервые, - ответила она.
- Бог милосерд, а честь женщины - предмет весьма хрупкий. Потрудитесь
поклясться чем-нибудь другим.
- Но, сударь, - воскликнула Валентина властным тоном, схватив мужа за
руку, - вы сами слышали минувшей ночью наш разговор, я знаю это, уверена в
этом. Так вот, я взываю к вашей совести, разве не служит наш разговор
лучшим свидетельством того, что я неповинна в своем увлечении? Разве не
поняли вы, что даже если я виновна и низка в своих собственных глазах,
зато поведение мое ничем не запятнано в глазах мужа? О, вы сами это
отлично знаете, вы знаете также, что будь все иначе, у меня не хватило бы
дерзости молить вас о защите. О Эварист, не отказывайте мне! Еще не
поздно, еще можно меня спасти; отвратите же удар судьбы, отведите меня от
соблазна, который мучит, неотступно преследует меня! Я бегу от него, я его
ненавижу, я хочу его отогнать! Но я, увы, только бедная, одинокая,
покинутая всеми женщина, помогите же мне! Еще не поздно - слышите? - я
могу смотреть вам в глаза. Взгляните, разве я покраснела? Разве с таким
лицом лгут? Вы человек проницательный, вас нельзя обмануть так грубо. Да
разве я осмелилась бы? Великий боже, вы мне не верите? О, ваше сомнение -
жесточайшая для меня кара!
С этими словами несчастная Валентина, уже ненадеясьпобедить
оскорбительную холодность этого каменного сердца, упала на колени и,
сложив руки, воздела их к небу, как бы призывая его в свидетели.
- Вы и вправду прекрасны и вправду красноречивы! - проговорил граф,
нарушив свое жестокое молчание. - Надо иметь черствое сердце, чтобы
отказать вам в том, что вы так мило просите, но неужели вы хотите из-за
меня вновь стать клятвопреступницей? Ведь вы же поклялись ночью вашему
любовнику, что не будете принадлежать другому.
Услышав этот разящий ответ, Валентина с негодованием поднялась и, глядя
на мужа с той высоты, на которую гордость возносит оскорбленную женщину,
проговорила:
- Так вот как вы толкуете мою просьбу! Вы находитесь в странном
заблуждении, сударь, неужели вы думаете, что я на коленях вымаливаю себе
место в вашей постели?
Смертельно оскорбленный высокомерным презрением этой женщины, еще
минуту назад столь униженно молившей о спасении, Лансак побледнел и,
прикусив губу, молча направился к дверям. Но Валентина схватила его за
руку.
- Итак, вы меня отталкиваете, - сказала она, - вы отказываетесь дать
мне приют и спасение в вашем доме! Будь вы в состоянии лишить меня своего
имени, вы, несомненно, так бы и сделали! О, как вы несправедливы, сударь!
Еще вчера вы говорили о наших взаимных обязательствах в отношении друг
друга, и так-то вы выполняете ваши? Вы же видите, что я вот-вот рухну в
бездну, внушающую мне ужас, а когда я молю вас протянуть мне руку, вы
отталкиваете меня пинком ноги. Так пусть мои грехи падут на вашу голову!
- Вы совершенно правы, Валентина, -насмешливоответилграф,
поворачиваясь к ней спиной, - ваши грехи падут именно на мою голову.
И он шагнул к двери, восхищенный собственным остроумным ответом; но
Валентина вновь удержала его, она сумела стать покорной, трогательной,
патетичной, какой только может быть женщина в минуту душевного смятения.
Говорила она так красноречиво и так правдиво, что господин де Лансак,
удивленный ее умом, взглянул на жену с таким видом, что ей показалось на
мгновение, будто он тронут. Но он легонько высвободил свою руку со
словами:
- Все это прекрасно, дорогая, но до чрезвычайности смешно. Вы еще очень
молоды, так послушайтесь совета друга: ни при каких обстоятельствах
женщина не должна брать своего мужа в исповедники, - это значит требовать
от него больше добродетелей, чем ему положено по чину. Лично я нахожу вас
очаровательной, но я веду слишком занятую жизнь, чтобы взять на себя
непосильную задачу - исцелить вас от великой страсти. Впрочем, я и не льщу
себя надеждой добиться успеха. Я и так, по-моему, сделал для вас
достаточно, закрыв на многое глаза, вы мне открыли их силой; поэтому-то
мне и приходится бежать, ибо наша жизнь была бы непереносима и мы не могли
бы без смеха смотреть друг другу в глаза.
- Без смеха, сударь, без смеха! - воскликнула Валентина в приступе
праведного гнева.
- Прощайте, Валентина, - продолжал граф. - Я достаточно опытен,
поверьте, я не пущу себе пулю в лоб, обнаружив неверность; но у меня
хватает здравого смысла, и я не хочу служить ширмой для такой юной
экзальтированной особы, как вы. Поэтому я не требую, чтобы вы рвали свои
связи, которые еще имеют для вас романтическую прелесть первой любви.
Вторая кончится быстрее, а третья...
- Вы оскорбляете меня, - печально отозвалась Валентина, - но да будет
мне защитой бог. Прощайте, сударь, благодарю вас за этот жестокий урок,
попытаюсь воспользоваться им.
Супруги простились, и через четверть часа Бенедикт с Валентином,
прогуливавшиеся по обочине дороги, увидели, как мимо промчалась почтовая
карета, увозившая в Париж благородного графа и его ростовщика.
35
Испуганная, смертельно уязвленная оскорбительными предсказаниями мужа,
Валентина удалилась к себе в спальню, желая скрыть слезы и стыд. Ей стало
страшно при мысли о том, как жестоко карает свет такие увлечения, и она,
привыкшая свято уважать мнение общества, содрогнулась от ужаса, припомнив
свои ошибки и неосмотрительные поступки. Сотни раз перебирала она в уме и
отвергала планы спасения от неминуемой опасности, искала вовне силы
противостоять соблазну, так как не находила их более в себе, ужас перед
падением подточил ее силы, и она горько упрекала судьбу, отказавшую ей в
помощи и поддержке.
"Увы, - говорила она, - муж меня оттолкнул, мать меня не поймет, сестра
ничем не способна помочь... Кто остановит меня на этой круче, с которой я
вот-вот сорвусь вниз?"
Воспитанная для жизни в высшем свете и согласно его правилам, Валентина
не находила в нем той опоры, на которую вправе была рассчитывать хотя бы в
возмещение принесенных ею жертв. Если бы она не обладала неоценимым
сокровищем веры, она, несомненно, попрала бы в отчаянии все правила,
внушенные ей с юных лет. Но религия поддерживала ее и сплавляла воедино
все ее идеалы.
Этим вечером она не нашла в себе силы увидеться с Бенедиктом, она даже
не известила его об отъезде графа и льстила себя надеждой, что он ничего
не узнает. Зато она послала записочку Луизе и попросила ее к обычному часу
прийти в павильон.
Но как только сестры встретились, мадемуазель Божон тут же послала
Катрин в парк предупредить Валентину, что ее бабушка совсем разнемоглась и
хочет ее видеть.
Нынче утром старая маркиза выпила чашку шоколаду, но ее ослабший
организм не смог переварить такую тяжелую пищу, старуха почувствовала
стеснение в желудке, и ее начало жестоко лихорадить. Их старый врач,
господин Фор, нашел положение больной весьма серьезным.
Валентина поспешила к бабушке и старательно ухаживала за ней; но вдруг
маркиза приподнялась на постели и потребовала, чтобы ее оставили наедине с
внучкой, причем произнесла эти слова так внятно, как уже давно не
произносила, и смотрела так ясно, как уже давно не смотрела. Все
присутствовавшие немедленно удалились, за исключением мадемуазель Божон,
которая не могла допустить мысли, что подобное требование распространяется
также и на нее. Но старая маркиза силой какого-то чудесного превращения
обрела под влиянием лихорадки ясность рассудка и воли и властно приказала
своей компаньонке покинуть спальню.
- Валентина, - обратилась маркиза к внучке, когда они остались вдвоем,
- я хочу попросить тебя об одном одолжении, уже давно я умоляю об этом
Божон, но она только сбивает меня с толку своей болтовней, а ты, ты мне
поможешь.
- О бабуся! - воскликнула Валентина, опускаясь на колени возле постели.
- Говорите, приказывайте.
- Так вот, дитя мое, - сказала маркиза, понизив голос и наклоняясь к
внучке, - я не хочу умирать, прежде чем не увижу твою сестру.
Валентина вскочила и бросилась к сонетке.
- О, сейчас, сейчас, - произнесла она. - Луиза здесь, совсем близко,
как же она будет счастлива! Ее ласки вернут вам, дорогая бабушка, жизнь и
здоровье!
Катрин по распоряжению Валентины побежала в павильон за Луизой.
- Но это еще не все, - добавила маркиза, - я хочу видеть также и ее
сына.
Валентин, которого послал в замок Бенедикт, тревожась о Валентине и не
смея сам явиться к ней без зова, как раз вошел в парк, когда там появилась
Катрин. Через несколько минут Луизу с сыном уже ввели в спальню маркизы.
Брошенная столь жестоко бабушкой, Луиза совсем забыла ее, но когда она
увидела на смертном одре бледную и дряхлую старуху, когда вновь увидела
лицо той, чья снисходительная нежность худо ли, хорошо ли была отрадою
первых лет ее невинной и счастливой жизни, - она ощутила, как в душе ее
проснулось неискоренимое чувство уважения и любви, неотъемлемое от нашей
первой привязанности. Она кинулась в объятия бабушки, и горючие слезы
оросили грудь той, что баюкала ее в детстве, хотя сама Луиза полагала, что
источник слез уже давно иссяк.
Старуха, в свою очередь, испытала сильнейшее волнение при виде Луизы,
некогда столь резвой, столь щедро одаренной молодостью, пылкостью и
здоровьем, а ныне бледной, хрупкой и печальной. И она выказала в отношении
старшей внучки такую любовь, которая была для этой души как бы последней
вспышкой неизреченной нежности, что даруют небеса женщине в ее материнском
призвании. Старуха просила прощения за то, что забыла старшую внучку, и
просила так униженно, что сестры разрыдались, не в силах скрыть свою
признательность; потом она обняла Валентина своими слабеющими руками,
восхищаясь его красотой, изяществом, сходством с теткой. Он унаследовал
черты графа Рембо, последнего сына маркизы, и отсюда шло его сходство с
Валентиной. Но прабабка обнаружила в мальчике также сходство и с ее
покойным мужем. В самом деле, не смогли же исчезнуть с лица земли эти
священные семейные узы! Нет ничего более впечатляющего длясердца
человека, чем некий тип красоты, который как драгоценноенаследие
переходит из рода в род и запечатлевается в баловнях семьи. Что может быть
дороже чувств, где слились воедино воспоминания и надежды! Какая власть
заключена в существе, чей взгляд возрождает в твоей душе прошлые годы,
любовь и горе, целую жизнь, которая, казалось, угасла, и вдруг ты
обнаруживаешь ее трепетные следы в улыбке ребенка.
Но вскоре это волнение улеглось в душе маркизы то ли потому, что она
уже истощила отпущенную ей природой способность предаваться чувствам, то
ли возобладала прирожденная легкость характера... Она усадила Луизу у
постели, Валентину в углу алькова, а мальчика у своего изголовья. Она
заговорила с ними умно, и весело, и так непосредственно, будто расстались
они только накануне, расспрашивала Валентина о его занятиях, вкусах, о его
планах на будущее.
Напрасно внучки уверяли маркизу, что такая длинная беседа утомит ее,
мало-помалу они заметили, что рассудок ее мутится, память слабеет:
удивительное присутствие духа, с каким она только что держалась, уступило
место туманным и расплывчатым воспоминаниям, каким-то смутным мыслям, щеки
ее, разрумянившиеся от лихорадки, приняли лиловый оттенок, язык стал
заплетаться. Врач, явившийся на зов Валентины, прописал ей успокаивающее
средство. Но нужды в нем не оказалось, старушка слабела на глазах - все
понимали, что она скоро угаснет.
Потом, вдруг приподнявшись на подушках, бабушка подозвала к себе
Валентину и, махнув рукой, приказала всем прочим отойти в дальний угол
спальни.
- Вот о чем я сейчас вспомнила, - негромко проговорила она. - Так я и
знала, что забыла что-то, а мне не хотелось умирать, прежде чем я не скажу
тебе одну вещь. Я отлично знаю кое-какие твои секреты и только делала вид,
что мне ничего не известно. Ты не пожелала мне довериться, Валентина, но я
уже давно догадываюсь, что ты влюблена, дитя мое.
Валентина задрожала всем телом, страшные события, происшедшие за эти
два дня, потрясли ее, и ей почудилось, будто устами умирающей бабушки
вещает голос свыше.
- Да, это правда, - призналась она, пряча свое пылающее лицо в
леденеющих ладонях маркизы, - я виновна, но не проклинайте меня, скажите
мне хоть слово, которое вернуло бы мне жизнь и спасло бы меня.
- Ах, детка, - ответила маркиза, пытаясь улыбнуться, - не так-то легко
спасти такую юную головку от страстей! Что ж, в последние минуты жизни я
могу позволить себе быть искренней. Зачем бы мне лицемерить перед всеми
вами? Ведь я через мгновение предстану перед лицом господа. Нет, не
существует никаких средств предохранить женщину от подобного зла, особенно
такую молодую женщину. Итак, люби, детка, это лучшее, что есть в жизни. Но
выслушай последний совет бабушки и запомни его: никогда не бери себе в
любовники человека неравного с тобой положения...
Тут дар речи изменил старой маркизе.
Несколько капель микстуры продлили ее жизнь еще на несколько минут. Она
улыбнулась болезненной улыбкой окружавшим ее и пробормотала про себя
молитву. Потом снова повернулась к Валентине.
- Скажешь матери, что я благодарю ее за все добрые поступки и прощаю
дурные. В конце концов она относилась ко мне не так уж плохо для женщины
низкого происхождения. Признаюсь, я не ждала этого от мадемуазель Шиньон.
Последние слова маркиза произнесла с подчеркнутым презрением. Больше от
нее ничего не услышали; очевидно, старуха считала, что жестоко отомстила
невестке, отравившей ей старость своим несносным характером, разоблачив
при всех буржуазное происхождение мадам де Рембо, что в глазах маркизы
было самым крупным пороком.
Потеря бабушки, хотя и отозвалась болью в сердце Валентины, не была для
нее сокрушающим несчастьем. Тем не менее она, особенно в теперешнем своем
состоянии духа, решила, что злополучный рок нанес ей еще один удар, и с
горечью твердила про себя, что все, кто мог бы стать для нее естественной
опорой, покинули ее один за другим, и словно нарочно как раз в то время,
когда были ей особенно необходимы.
Окончательно пав духом, Валентина решила написать матери с просьбой
поспешить ей на помощь и одновременно пошла на жертву не видеться с
Бенедиктом, пока не выполнит до конца свой долг. Поэтому Валентина, отдав
последний долг покойной бабушке и вернувшись домой, заперлась у себя;
сказавшись больной, она не велела никого принимать, а сама села за письмо
графине де Рембо.
Хотя жестокость господина де Лансака должна была бы отвратить Валентину
от новой попытки поверять свои муки бесчувственному сердцу, она все же
униженно исповедовалась перед гордой женщиной, с детства приводившей ее в
трепет. Не выдержав душевной боли, Валентина нашла в себе мужество
отчаяния решиться даже на этот шаг. Она уже не рассуждала, все страхи
отступили перед самым ужасным страхом, владевшим ее душой. Она, не
раздумывая, бросилась бы в пучину, лишь бы убежать от своей любви.
Впрочем, сейчас, когда у нее отняли все и отняли разом, новая боль не так
мучительно отдавалась в ее душе, как в обычное время. Она чувствовала в
себе избыток энергии, способной победить ее самое, все казалось ей по
силам, кроме борьбы с Бенедиктом; проклятия всего света были ей не так
страшны, как мысль собственными глазамиувидетьстраданиясвоего
возлюбленного.
Итак, она призналась матери, что любит "не мужа, а другого человека".
Больше ничего она о Бенедикте не сообщила; зато живо обрисовала состояние
своей души и настоятельную потребность в опоре. Она умоляла мать вызвать
ее к себе; помня, какой безответной покорности требовалаграфиня,
Валентина ни за что на свете не решилась бы приехать в Париж без
соизволения матери.
Хотя госпожа де Рембо не грешила избытком материнской нежности, ее
тщеславию, возможно, польстила бы исповедь дочери; возможно, она уступила
бы просьбе, если бы с той же самой почтой не получила другого письма, тоже
отправленного из замка Рембо; письмо это она прочла первым, и в нем
оказался сделанный по всей форме навет, принадлежавший перу мадемуазель
Божон.
Сия старая девица чуть не спятила от зависти, видя, что маркиза на
смертном одре приблизила к себе свою новую семью; особенно же разгневало
компаньонку то обстоятельство, что маркиза подарила Луизе на память
несколько старинных драгоценностей. Она сочла это прямым посягательством
на свои законные права и, не смея открыто сетовать, решила хотя бы
отомстить; итак, она, не мешкая, написала графине, чтобы сообщить ей о
смерти свекрови, и, воспользовавшись этим предлогом, рассказала о близости
между Валентиной и Луизой, о "скандальном" появлении Валентина в деревне,
воспитываемогоприучастиигоспожидеЛансак, но, главное,
распространялась о том, что она назвала "тайнами павильона", так как не
только поведала графине о нежной дружбе сестер, но и в самых черных тонах
расписала их отношения с племянником фермера, с крестьянином Бенуа Лери;
Луизуонапредставилакакзаядлуюинтриганку,котораягнусно
покровительствует преступной связи сестры с "этим мужланом"; добавила,
что, к сожалению, уже слишком поздно поправить зло, ибо эта связь тянется
вот уже добрых пятнадцать месяцев. В конце письма она довела до сведения
графини, что господин де Лансак, безусловно, сделал на сей счет кое-какие
неприятные открытия, ибо укатил в Париж через три дня и с женой не
общался.
Дав выход своей ненависти, Божон покинула замок Рембо, осыпанная
милостями и отомстившая за всю доброту, которую проявила Валентина в
отношении бабушкиной компаньонки.
Оба этих письма привели графиню в неописуемый гнев; она не слишком
поверила бы доносу дуэньи, еслибыпризнаниядочери,пришедшие
одновременно с письмом Божон, не послужили подтверждением. Таким образом,
в глазах матери заслуга простодушной исповеди Валентины была сведена на
нет. Госпожа де Рембо сочла дочь преступницей, бесповоротно запятнавшей
свою честь, и подумала, что, опасаясь мести мужа, та старается теперь
найти поддержку у матери. В этом мнении укрепляли ее также слухи,
доходившие чуть ли не каждый день из провинции. Чистое счастье двух
любящих не могло укрыться в мирной сени лесов, не возбудив зависти и
ненависти всех тех, кто бессмысленно прозябает в глуши заштатных городков.
Зрелище чужого счастья иссушает и гложет провинциала; единственное, что
скрашивает его душную, жалкую жизнь, - это радость с корнем выкорчевать
любовь и поэзию из жизни соседа.
К тому же госпожа де Рембо, которую и без того поразило неожиданное
возвращение в Париж графа де Лансака, стала расспрашивать его при встрече
и не добилась определенного ответа, но зато по его многозначительному
молчанию, по его гордому и уклончивому поведению поняла, что все узы любви
и доверия между ним и женой разорваны навсегда.
Поэтому-то она и послала Валентине разящий ответ, советуя искать отныне
себе опору и помощь у своей сестрицы, столь же порочной, как она сама,
заявила, что оставляет ее на произвол позорной судьбы, и чуть ли не
прокляла дочь навеки.
Госпожа де Рембо и впрямь была огорчена, видя, что жизнь ее дочери
бесповоротно загублена, но в, ее горе было больше уязвленной гордыни, чем
материнской нежности. Доказательством послужило то, что злоба взяла верх
над жалостью, и графиня переселилась в Англию, чтобы, по ее же словам,
найти забвение от своих горестей на чужбине, а на самом деле для того,
чтобы без помехи предаваться развлечениям иневстречатьлюдей,
осведомленных об их семейных неурядицах и склонных осуждать ее поведение.
Так окончилась последняя попытка злосчастной Валентины. Ответ матери
поверг ее душу в такую скорбь, что все прочие мысли отступили на задний
план. Она бросилась на колени в своей молельне и в отчаянии зарыдала
навзрыд. И вот, когда горечь стала непереносимой, Валентина, подобно
многим набожным людям, ощутила, что ей нужны доверие и надежда; особенно
же остро она ощутила потребность в настоящей любви, которая пылает в
молодых сердцах. Ей, ненавидимой, непонятой, отторгнутой всеми, оставалось
лишь единое прибежище - сердце Бенедикта. Неужели же столь преступна эта
оклеветанная любовь? Куда она ее завела?
- Боже, - с жаром воскликнула Валентина, - ты один видишь чистоту моих
помыслов, ты один знаешь, как невинны мои поступки, почему же ты не
защитишь меня? Неужели и ты отступился от меня? Люди отказывают мне в
справедливости, дай же мне найти ее в тебе. Разве эта любовь так уж
преступна?
Преклонив колена на молитвенной скамеечке, она вдруг заметила некий
предмет, который она сделала своим ex-voto [обетом (лат.)], повинуясь
суеверию влюбленных, - это была ее косынка, запятнанная кровью Бенедикта;
в тот день, когда он наложил на себя руки, Катрин принесла ее в замок,
подобрав в домике у оврага, а Валентина, узнав об этом, взяла у няньки
платочек. Теперь вид крови, пролитой за нее, как бы стал для Валентины
победоносным выражением торжествующей любви и преданности, отповедью на
оскорбления, которые сыпались на нее со всех сторон. Схватив косынку и
прижав ее к губам, Валентина погрузилась в океан мук и блаженства. Долго
еще она стояла на коленях, не шевелясь, уйдя в себя, доверчиво открыв свою
душу, и вновь почувствовала, как возвращается к ней пламень жизни,
опалявший ее всего несколько дней назад.
36
Всю эту неделю Бенедикт чувствовал себя самым несчастным человеком на
свете. Притворная болезнь Валентины, о которой даже Луиза ничего не могла
сообщить толком, повергла его в живейшее волнение. Бенедикт предпочитал
лучше верить в недуг Валентины, чем заподозрить ее в желании бежать от
него, - таков уж эгоизм любви! Этим вечером, побуждаемый слабой надеждой,
он долго бродил по парку и наконец решил проникнуть в павильон, так как
Валентин вручил ему ключ, который обычно держал при себе. В этом уголке
все было тихо и пустынно, в этом уголке, еще так недавно полном радости,
доверия и любви. Сердце его сжалось; выйдя из павильона, он рискнул
проникнуть в сад, разбитый перед замком. Со времени кончины старой маркизы
Валентина рассчитала почти всех слуг. Замок поэтому стал почти необитаем.
Бенедикт, не встретив ни души, приблизился к дому.
Молельня Валентины помещалась в башенке, находившейся в самом дальнем и
уединенном конце дома. Узенькая винтовая лесенка осталась еще от старинных
строений, послуживших основой для теперешнего замка, и вела из спальни
Валентины в молельню, а из молельни в сад. Сводчатое окно, украшенное
орнаментом во вкусе итальянского Возрождения, находилось вышекупы
деревьев, верхушки которых золотило заходящее солнце. День выдался на
редкость жарким; полиловевший к вечеру небосвод вялоперечеркивали
безмолвные зарницы, воздух был разрежен и как бы насыщен электричеством;
спускался тот летний вечер, когда дышится с трудом, когда человек невольно
впадает в состояние крайнего нервического возбуждения, мучаетсяот
какого-то неведомого недуга и верит, что облегчить его можно лишь слезами.
Добравшись до купы деревьев, росших у подножия башни, Бенедикт бросил
беспокойный взгляд на окно молельни. Солнце ярко окрасило его многоцветные
витражи. Напрасно Бенедикт старался уловить хоть какое-то движение за этим
пылающим зеркалом, как вдруг женская рука распахнула окно, чья-то фигура
промелькнула и исчезла.
Бенедикт вскарабкался на вековой тис и, прячась среди его темных
плакучих ветвей, забрался достаточно высоко, чтобы проникнуть взором в
глубину комнаты. Он отчетливо различил Валентину, стоявшую на коленях; ее
белокурые волосы, позлащенные последними отблесками солнца, беспорядочно
рассыпались по плечам. Ее щеки пылали, она прижимала к груди, она осыпала
поцелуями окровавленную косынку, которую Бенедикт с такой тревогой искал
после своей неудачной попытки самоубийства и которую он теперь сразу же
узнал.
Тогда Бенедикт, боязливо оглядев пустынный сад и убедившись, что одним
движением можно достигнуть окна, не мог устоятьпротивсоблазна.
Ухватившись за лепную балюстраду и оттолкнувшись от ветки, бывшей ему
опорой, он бросился вперед, рискуя жизнью.
Увидев темную тень, четко вырисовавшуюся на фоне зажженного закатом
окна, Валентина испуганно вскрикнула, но, узнав Бенедикта, испугалась уже
по другой причине.
- О господи, - проговорила она, - неужели вы осмелились преследовать
меня и здесь?
- Вы меня гоните? - спросил Бенедикт. - Ну что ж, всего двадцать футов
отделяют меня от земли; прикажите мне отпустить балюстраду, и я немедленно
последую вашему желанию.
- Великий боже! - воскликнула Валентина, испуганная тем, что Бенедикт
находится в опасности. - Входите же, входите. Иначе я умру со страха!
Бенедикт проскользнул в молельню, и Валентина, судорожно схватившая его
за сюртук, чтобы он не упал и не разбился, приняла его в свои объятия. Это
было движением непроизвольной радости оттого, что он спасся.
В этот миг было забыто все. Валентина забыла о сопротивлении, о долгих
своих раздумьях, а Бенедикт забыл свои упреки, которые намеревался
адресовать Валентине.Восемьднейразлукипристольпечальных
обстоятельствах обоим показались вечностью. Юноша предавался безумной
радости, прижимая к груди Валентину, он боялся, что найдет ее на смертном
одре, а она предстала перед ним еще более прекрасной, еще более любящей,
чем когда-либо.
Наконец к нему вернулась память о перенесенных вдали от нее страданиях:
Бенедикт упрекнул Валентину в жестокости и во лжи.
- Послушайте, - горячо возразила Валентина, подводя его к мадонне, - я
дала клятву никогда с вами не встречаться, мне опять представилось, будто
я не смогу видеть вас и не совершить преступления. А теперь поклянитесь,
что вы поможете мне свято блюсти мой долг, поклянитесь в том перед
господом, перед этим образом, эмблемой чистоты: успокойте меня, верните
мне утраченное доверие. Бенедикт, вы искренни душой и не захотите
преступить клятву в сердце своем; скажите же, чувствуете ли вы, что вы
сильнее меня?
Бенедикт побледнел и испуганно отпрянул. Он был по-рыцарски честен и
предпочитал перенести боль вечной разлуки с Валентиной, нежели совершить
преступление, обманув ее.
- Но вы же требуете от меня обета, Валентина! - воскликнул он. -
Неужели вы думаете, что у меня хватит героизма произнести клятву, а
главное, сдержать ее, не подготовившись к этому заранее?
- Но ведь вы готовились к этому в течение пятнадцати месяцев! -
возразила она. - Вспомните ваши торжественные обещания,данныев
присутствии моей сестры, ведь до сих пор вы честно их блюли!
- Да, Валентина, у меня хватало на это сил, и, возможно, их хватило бы,
чтобы вновь произнести эту клятву. Но не требуйте ее от меня нынче, я
слишком взволнован сейчас, любые мои клятвы не будут иметь никакой цены.
Все, что произошло, лишило меня покоя, который вы вернули моему сердцу. О
Валентина, неосторожная женщина, вы же сами говорите, что мое присутствие
повергает вас в трепет. Зачем вы это сказали? У меня никогда не хватило бы
смелости даже помыслить об этом. Вы были сильной, когда я считал вас
сильной, почему же вы требуете от меня стойкости, которой не хватает вам
самой? Где обрету я ее теперь? Прощайте, я ухожу, я буду готовиться к
тому, чтобы исполнить ваш приказ. Но поклянитесь теперь вы, что не будете
бежать от меня: ведь вы сами видите, как пагубно сказывается на мне ваше
поведение, оно убивает меня, оно сводит на нет мою прежнюю стойкость.
- Что же, Бенедикт, клянусь, когда я вас вижу, когда я вас слышу, для
меня немыслимо не верить вам. Прощайте, завтра мы все встретимся в
павильоне.
Она протянула руку, Бенедикт не осмелился ее коснуться. Судорожная
дрожь пробежала по его телу. Но едва только он взял ее руку, как его тут
же охватило бешенство. Он заключил Валентину в объятия, потом хотел было
ее оттолкнуть. Но тут страшное насилие над своей пылкой натурой истощило
последние силы Бенедикта, он яростно заломил руки и почти без чувств
рухнул на скамеечку.
- О, сжальтесь надо мной, - тоскливо пробормотал он, - сжалься ты,
сотворивший Валентину, призови к себе душу мою, потуши это иссушающее
дыхание, которое точит мою грудь, калечит мою жизнь, сжалься надо мной!
Пошли мне смерть!
Он был так бледен, такая мука запечатлелась в его потухшем взоре, что
Валентина решила, будто он умирает. Она тоже бросилась рядом с ним на
колени, лихорадочно прижала Бенедикта к груди, покрывая его поцелуями и
слезами, сама без сил упала в его объятия, но тут же испустила крик -
Бенедикт лишился сознания, похолодел, и голова его безжизненно откинулась
назад.
Наконец Валентине удалось привести Бенедикта в чувство; но он был так
слаб, так разбит, что она не решилась отправить его домой. Необходимость
помочь любимому вернула ей энергию, и она, поддерживая Бенедикта, довела,
вернее - дотащила его до своей спальни, где стала немедленно готовить ему
чай.
В этот миг добрая и кроткая Валентина превратилась в заботливую и
деятельную сиделку, посвятившую себяближнему.Страхиженщиныи
возлюбленной ушли прочь, уступив место дружеским заботам. Она совсем
забыла, куда привела Бенедикта, не подумала даже о том, что должно
происходить в его душе, так как все ее помыслы сосредоточились на том, как
бы помочь ему исцелиться. Неосторожная, она не заметила, каким мрачным,
диким взором он оглядывал эту спальню, где был всего лишь раз, эту
постель, где ночью видел ее спящей, всю эту обстановку, напоминавшую ему
самый бурный приступ чувств, самое торжественное волнение за всю его
жизнь. Упав в кресло, нахмурив брови и бессильно опустив руки, он
машинально смотрел, как Валентина хлопочет вокруг, даже не понимая толком,
чем она занята.
Когда Валентина поднесла Бенедикту только что приготовленноеею
успокаивающее питье, он вдруг поднялся и поглядел на нее таким странным
блуждающим взглядом, что она невольно уронила чашку и отступила на шаг.
Охватив ее стан руками, Бенедикт удержал ее.
- Пустите меня, - воскликнула Валентина, - я обожглась чаем!
Она отошла, и впрямь прихрамывая. Бенедикт бросился на колени, покрыл
поцелуями ее маленькую, слегка покрасневшую от ожога ножку в ажурном чулке
и снова чуть не лишился чувств; когда он вновь пришел в себя, охваченная
жалостью, любовью и страхом Валентина уже не вырывалась из его объятий...
Роковая минута, которая неизбежно должна была раноилипоздно
наступить, наступила. Надо иметь слишком много безрассудства, чтобы
надеяться победить страсть, когда видишься с любимым каждый день и когда
тебе всего двадцать лет...
В первые дни Валентина, прогнав все свои обычные мысли, не испытывала
раскаяния, но наступила и эта минута, и она была страшна.
Тут Бенедикт горько пожалел о счастье, за которое пришлось платить
такой дорогой ценой. Он был так жестоко наказан за свою вину - на его
глазах Валентина рыдала и чахла от тоски.
Оба были слишком добродетельны, чтобы дать себя усыпить радостями,
которые они так долго отвергали и осуждали, и существование их стало
воистину невыносимым. Валентина не в состоянии была вступить в сделку с
совестью. Бенедикт любил слишком страстно и не мог ощущать счастья,
которое не разделяла Валентина. Оба былислишкомслабы,всецело
предоставленные самим себе, слишком захвачены необузданными порывами
юности и не умели отказаться от этих радостей, неизбежнонесущих
раскаяние. Расставались они с отчаянием в душе, встречались с восторгом.
Жизнь их стала постоянной битвой,вечновозобновляющейсягрозой,
безграничным сладострастием и адом, откуда нет исхода.
Бенедикт упрекал Валентину за то, что она его не любит, что ей дороже
собственная честь, самоуважение, что она не способна полностью принести
себя в жертву, а когда эти упреки приводили к новым слабостям, когда он
видел, как Валентина рыдает от отчаяния, сраженная бледными призраками
страха, он проклинал то счастье, которое только что вкусил; он готов был
ценою собственной крови смыть воспоминания о миге блаженства. Тогда он
уверял, что согласен бежать прочь, клялся, что перенесет жизнь вдалеке от
нее, но у самой Валентины уже не хватало сил расстаться с ним.
- Значит, я останусь совсем одна во власти своего горя! - возражала
она. - Нет, не покидайте меня, иначе я умру, я могу теперь жить, лишь
предаваясь забвению. Как только я заглядываю в свою душу, я чувствую, что
погибла, разум мой мутится, ияспособнаусугубитьсвойгрех
самоубийством. Ваше присутствие дает мне силу жить в забвении своих
обязанностей. Подождем еще, будем надеяться, будем молиться; одна я уже не
могу молиться, но в вашем присутствии надежда вновь возвращается ко мне. Я
льщу себя мечтой, что в один прекрасный день во мне проснутся былые
добродетели и я смогу любить вас, не совершая преступления. Возможно, что
именно вы и дадите мне эту силу, ведь вы сильнее меня, ведь я вас
отталкиваю и всегда первая зову к себе.
И потом наступали минуты пламенной страсти, когда Валентина готова была
с улыбкой взирать на муки ада. Тогда она становилась не просто неверующей,
а фанатической безбожницей.
- Бросим вызов всему миру, и пусть душа моя погибнет, - говорила она. -
Будем счастливы на земле; разве счастье быть твоей не стоит того, чтобы
заплатить за него вечными муками? Ради тебя я готова на любые жертвы,
скажи, как я могу еще отблагодарить тебя?
- О, если бы ты всегда была такой! - восклицал Бенедикт.
Тогда Валентина, по природе столь спокойная и сдержанная, становилась
страстной до самозабвения, - так безжалостна власть бед и соблазнов, когда
они вступают в союз, и тогда удесятеряются душевные способности бороться и
любить. Чем дольше она сопротивлялась, повинуясь голосу рассудка, тем
стремительнее оказалось падение. Чем больше крепла решимость отвергнуть
страсть, тем успешнее эта страсть черпала в самой Валентине свою силу и
неизбывность.
Одно событие, которое, если так можно выразиться, Валентина забыла
предусмотреть, отвлекло ее от всех этих бурь. В один прекрасный день
явился господин Грапп с целой кипой скрепленных печатью бумаг, согласно
которым замок и земли Рембо отходили в его владения, а госпоже де Лансак
осталось всего-навсего двадцать тысяч франков, что и составляло отныне все
ее состояние. Земли были немедленно проданы с торгов по высокой цене, а
Валентину попросили в течение двадцати четырех часов удалиться из владений
господина Граппа.
Это было словно удар грома для всех, кто любил Валентину: если бы даже
округу постигла небесная кара, и то местные жители не были бы так
поражены. Будь Валентина в ином положении, она ощутила бы всю силу удара,
но сейчас в тайниках сердца она подумала, что господин де Лансак оказался
достаточно низким человеком, раз купил свое бесчестье ценой золота, и,
следовательно, они с ним квиты. Жалела она лишь павильон, приют навек
утраченного счастья, и, взяв мебель, которую ей разрешили взять, она
временно переселилась на ферму Лери, которые, по договору с Граппом, тоже
готовились со дня на день покинуть свое жилье.
37
Среди треволнений, взбаламутивших ее жизнь, Валентина несколько дней не
виделась с Бенедиктом. Мужество, с каким она перенесла выпавшее на ее долю
испытание, укрепило ее душу, и она нашла в себе достаточно стойкости,
чтобы попытаться сделать еще одно усилие.
Она написала Бенедикту:
"Умоляю вас не искать встречи со мной в течение ближайших двух недель,
которые я проживу у Лери. Коль скоро вы не переступали порог фермы со дня
свадьбы Атенаис, вы не можете появиться в Гранжневе без того, чтобы наши
отношения не получили огласки. Как бы вас ни приглашала к себе госпожа
Лери, которая до сих пор горюет о вашей мнимой размолвке, откажите ей,
если не хотите причинить мне боль. Прощайте, я и сама не знаю, что со мной
станется, впереди еще две недели, чтобы подумать. Когда я решу вопрос о
своем будущем, я извещу вас, и, что бы меня ни ждало, вы поможете мне
перенести все тяготы".
Эта записка повергла Бенедикта в глубокий страх, за ее строками он
прочел то решение, которого он так давно опасался и от которого ему до сих
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000