извлечь из потрясения этой девочки то, чего ей никак не удавалось вырвать из
ее разума. Однако Жюстина оставалась непоколебимой, и Викторина, видя, что
та и после ужина не реагирует на ее натиск, отправила несчастную спать, с
досадой объявив, что такое поведение вряд ли сделает ее пребывание в
монастыре более легким.
- Что ж, мадам, - сказала Жюстина перед уходом, - я буду страдать,
потому что рождена для этого; я буду исполнять мое предназначение столько,
сколько угодно небу держать меня на этом свете. Но я никогда не оскорблю
Всевышнего, и эта утешительная мысль сделает мои страдания не столь
тяжелыми.
На ночь директриса оставила при себе Омфалу и обоих юношей. Наутро
Жюстина узнала, какие ужасы она бы испытала, если бы ее не выпроводили.
- Мне пришлось вытерпеть их вместо тебя, - сказала Омфала, но, к
счастью, привычка намного облегчает подобные обязанности, и мне приятно
думать, что я избавила тебя от стольких гнусностей.
Следующий день был кануном того дня, на который назначалась церемония
реформации. Появился Антонин, и начался обычный утренний ритуал; Жюстину
сотрясал страх: неужели ее сдержанное поведение за ужином у директрисы
сделает ее жертвой нынешней реформации? Она рассердила эту ужасную женщину,
она успела узнать, чем это грозит: разве это не было достаточной причиной
бояться? Однако безразличный вид Антонина ее успокоил - он едва взглянул на
нее. Закончив обход, Антонин назвал Ирис: это была великолепно сложенная
сорокалетняя женщина, живущая в доме тридцать два года.
- Ложись, - приказал ей Антонин, - я должен прочистить тебе влагалище,
только меня надо возбудить, чтобы я смог проникнуть туда, - добавил гнусный
сатир.
Присутствующие поспешили ему на помощь, и негодяй вошел внутрь.
- Вот так, шлюха! - прорычал он, совокупляясь. - Прими мой прощальный
привет. - Когда же он увидел, что все вокруг вздрогнули, а несчастная
женщина близка к обмороку, на нее посыпались сильные удары. - Ты что, не
слышишь меня, тварь? Не поняла, что общество решило реформировать тебя? Я
пришел за тем, чтобы послезавтра тебя уже не было на свете... Если я сношаю
тебя сейчас, потаскуха поганая, так лишь для того, чтобы ты унесла мою
сперму с собой в ад и чтобы фурии намазали моим семенем свои влагалища, а я
бы и их прочистил с великим удовольствием, если бы до них добрался. Давай
же, кончай, шлюха, по-моему я достаточно приласкал тебя и подготовил к
экстазу...
Но Ирис больше ничего не слышала: она потеряла сознание ине
шевелилась. В таком состоянии находилась она, когда злодей дошел до порога
крайнего восторга. Извергаясь, он искусал ей груди в надежде, привести ее в
чувство, но все было напрасно, и насладившись бесчувственной жертвой, варвар
имел жестокость бросить ее в подземелье, где ей предстояло провести
последние и самые мучительные часы своей жизни.
Жюстина тоже пережила один из самых ужасных дней: страшная эта сцена
никак не хотела выходить у нее из головы. Она содрогалась при мысли, что ей
придется присутствовать на ужине, который должен был иметь место во время
кровавых оргий. К ее счастью она еще не созрела для того, чтобы быть
допущенной на празднество, где не бывает ни грана целомудрия и человечности;
в тот же самый вечер ей просто-напросто велели провести ночь в келье
Клемента.
- О Господи, - вздохнула она, - неужели я буду удовлетворять страсти
этого монстра, который придет покрытый кровью моей несчастной подруги,
который насытится ужасами и мерзостями и прикоснется ко мне со злобой в
сердце и с богохульствами на губах! Может ли быть участь, более ужасная, чем
моя?
Тем временем надо было идти: за ней пришел надзиратель и запер ее в
келью Клемента, где, пока она ждала этого злодея, ее посетили новые мысли,
еще более ужасные.
Клемент появился к трем часам утра в сопровождении двух дежурных
девушек, которые встретили его при выходе из трапезной, куда, как известно,
доступ им был закрыт, если там происходила реформационная оргия. Одна из
этих девушек звалась Армандой: белокурая молодая женщина, не достигшая
возраста двадцати шести лет, с очаровательным лицом и, между прочим,
племянница Клемента; другую звали Люсинда: яркий румянец, прекрасное тело,
ослепительно белая кожа и возраст двадцать восемь лет.
Жюстина выучила наизусть свои обязанности и упала на колени, едва
заслышав шаги монаха. Он приблизился к ней, внимательно посмотрел на нее,
стоявшую в такой униженной позе, затем приказал подняться и поцеловать его в
губы. Клемент долго смаковал этот поцелуй и ответил девушкесвоим,
невероятно похотливым и продолжительным. В это время прислужницы по его
повелению постепенно и аккуратно раздевали Жюстину. Когда обнажилось девичье
тело от поясницы до пяток, они услужливо повернули к Клементу эту часть,
обожаемую им. Монах осмотрел ее, потрогал, потом, усевшись в кресло, велел
Жюстине подставить для поцелуя божественный зад, который всерьез взволновал
его. Его племянница стояла на коленях и сосала ему член... обрюзгший член,
пресыщенный вечерними утехами, который без определенного искусства ни за что
не возвратился бы к жизни. Стоя чуть в сторонке, Люсинда одной рукой
поглаживала ляжки монаха, другой усиленно массировала ему задний проход.
Распутник сунул язык в подставленное святилище как можно глубже. Его корявые
пальцы терзали те же самые прелести Арманды и Люсинды, и он сладострастно и
больно щипал той и другой ягодицы. Однако основное его внимание было
обращено на Жюстину, чей зад находился у его губ; он велел ей пустить газ,
Жюстина подчинилась и в тот же миг почувствовала волшебное действие этой
гнусности. Монах возбудился еще сильнее, и его движения сделались активнее:
он несколько раз подряд укусил ягодицы девушки, которая вскрикнула от боли и
подалась вперед. Раздосадованный Клемент закричал:
- Знаешь ли ты, что бывает за такую дерзость? Бедняжка поспешила
извиниться, но разъяренное животное схватило ее за корсет, разорвало его
вместе с нижней рубашкой и с силой стиснуло ей обе груди, изрыгая проклятия.
Дежурные девушки раздели Жюстину окончательно, и все четверо остались
совершенно голые. Арманда без промедления занялась дядей: вот что значит зов
крови! А он принялся изо всех сил шлепать ее по ягодицам, целовать в губы,
укусил язык; она закричала, и острая боль исторгла из нее невольные слезы;
тогда он заставил ее взобраться на стул, поцеловал ей задницу и приказал
пукнуть. Затем настал черед Люсинды, и с ней поступили таким же образом. Все
это время Жюстина возбуждала его языком; он яростно укусил подставленный
зад, и его зубы в нескольких местах отпечатались в теле очаровательной
женщины; после этого он резко обратился к Жюстине, которая, на его взгляд,
недостаточно усердно ласкала его:
- Сейчас я покажу тебе, что значит страдать, шлюха!
Большего говорить ему не требовалось: слишком красноречив был его
взгляд.
- Сейчас тебя будут пороть, - сказал он. - Да, да, пороть самым
безжалостным способом, я не пощажу даже эту алебастровую грудь, даже эти
розовые ягодки, которые выкручиваю с таким удовольствием.
Наша несчастная пленница не осмеливалась произнести ни слова, боясь еще
больше рассердить своего палача, только на лбу у нее выступил пот, а глаза,
помимо ее воли, наполнились слезами. Он велел ей встать на колени на стул,
взяться руками за спинку и не отпускать их под угрозой самых жестоких пыток.
Удостоверившись, что ее поза соответствует его намерениям, он велел дежурным
девушкам принести розги, из которых выбрал связку самых тонких, самых гибких
и начал с двадцати ударов по плечам и нижней части спины; затем, оставив
Жюстину в покое, он расположил Арманду и Люсинду в двух шагах от нее - одну
слева, другую справа, обеих в той же позе - и объявил, что намерен пороть
всех троих и что первая, кто отпустит спинку стула, или издаст стон, или
прольет хоть одну слезинку, подвергнется таким мучениям, которые страшно
даже представить.
Арманда и Люсинда получили то же количество ударов по спине, которыми
злодей наградил Жюстину, после чего он расцеловал нашу героиню в губы и во
все истерзанные места и, подняв розги, произнес:
- Приготовься, плутовка, сейчас я отделаю тебя как самую последнюю
скотину.
После этих слов Жюстина получила сто ударов подряд, нанесенных самой
безжалостной рукой и пришедшихся на самые уязвимые места задней части тела,
включая закругления бедер; затем монах набросился на двух других и поступил
с ними точно так же. Несчастные мученицы не проронили ни слова, только на их
лицах было написано все, что испытывала их душа, да еще сквозь сжатые зубы
выходили сдавленные стоны. Возможно, страсти монаха уже полыхали, но никаких
внешних признаков еще не было: он то и дело возбуждал себя руками, но
главный орган все не поднимался.
- Дьявольщина какая-то, - проворчал он, - очевидно, я слишком много
кончал ночью, когда мы истязали эту потаскуху; я творил с ней неслыханные
вещи, и они меня истощили, поэтому член встанет не скоро.
И приблизившись к Жюстине, которая составляла центр сладострастной
картины, он осмотрел божественные ягодицы, белизна которых заставила бы
поникнуть лилию; они были еще не тронуты и ожидали свой черед. Он потрепал
их и не удержался от того, чтобы раздвинуть упругие полушария, обнюхать и
расцеловать их.
- Итак, - торжественно произнес он, - приготовься страдать.
В тот же миг страшный град обрушился на обе ягодицы и растерзал их до
самых бедер. Чрезвычайно взволнованный подергиванием и трепетом нежного
тела, скрипением зубов девушки и конвульсиями, вызванными адской болью,
Клемент восторженно наблюдал их и в конце концов запечатлел на губах
страдалицы все свои чувства.
- Мне нравится эта стервочка! - воскликнул он. - Никогда еще я никого
не порол с таким удовольствием!
Он перешел к Люсинде и обработал ее восхитительные ягодицы таким же
образом, от Люсинды перешел к Арманде и выпорол ее с прежним остервенением.
Осталась потаенная часть тела от основания бедер до ануса, поросшего мягким
пушком, и распутник за несколько минут превратил это место у всех троих в
нечто ужасное.
- А теперь, - обратился он к Жюстине, - сменим руку и навестим другое
местечко.
Он выдал ей пятьдесят ударов, начиная от пупка до колен, потом,
заставив ее раздвинуть бедра, сильно ударил прямо по нижним губкам, которые
она раскрыла по его приказанию.
- О черт меня побери, - вскричал он, впиваясь взглядом в вагину, - вот
эту птичку я ощипаю с удовольствием.
Несколько ударов, тщательно рассчитанных, пришлись слишком глубоко, и
Жюстина испустила вопль.
- Ах, ах! - обрадовался антропофаг. - Значит, я нашел чувствительное
место, сейчас мы обследуем его получше.
Вскоре Арманда и Люсинда были поставлены в такую же позу, и розги
добрались и до самых нежных частей их тела, но то ли в силу привычки, то ли
из терпения или страха принять муки, еще более жестокие, они издавали лишь
слабые стоны и невольно вздрагивали и дергались в ритме ударов. Монах отошел
от них, только когда они были залиты кровью.
Между тем в физическом состоянии этого либертена появились кое-какие
изменения, и хотя то были лишь слабые зачатки, скорее вызванные интенсивными
движениями, проклятый инструмент начинал уже подрагивать и приподниматься.
- Становись на колени, - сказал монах Жюстине, - я выпорю твою грудь.
- Неужели грудь, отец мой?
- Да, те самые куски плоти, которые вызывают у меня отвращение, которые
я презираю и которые не могут внушить иных чувств, кроме жестокости.
При этом он сильно стискивал и сжимал названные части тела.
- О, отец мой! - зарыдала Жюстина. - Грудь настолько нежна, что вы
просто убьете меня!
- Ну и что, лишь бы это доставило мне удовлетворение. Он начал с пяти
или шести ударов, от которых Жюстина загородилась руками.
В ярости от такого неслыханного нахальства, Клемент схватил Жюстину за
запястья, связал их вместе за ее спиной и велел ей замолчать и не издавать
ни звука. Теперь у несчастной остались толькослезыисудорожные
подергивания лица, чтобы умолять о пощаде, но разве способен на жалость
подобный злодей, тем более, когда он ощущает эрекцию? Он осыпал дюжиной
резких ударов обе груди бедной девушки, которая больше ничем не могла
защититься. Белая атласная кожа вмиг окрасилась кровью, невыносимая боль
исторгла из Жюстины поток слез, которые, скатываясьжемчужинамипо
истерзанной груди, делали нашу очаровательную героиню еще привлекательнее.
Негодяй целовал эти слезы, слизывал их, и они на его языке смешивались с
каплями крови, которые проливала его жестокость, и он снова впивался в губы
жертвы, в ее мокрые глаза и снова с упоением обсасывал их.
Следующей стала Арманда; ей тоже связали руки, и взору Клемента
открылась беззащитная алебастровая грудь прекраснейшей в мире формы. Монах
сделал вид, будто целует ее, но вместо этого больно укусил оба полушария;
потом он начал действовать розгами, и вскоре эта несравненная плоть, такая
белая, такая трепетная, предстала перед палачом в виде жутких рваных ран,
залитых кровью. Люсинда, подвергнутая такой же экзекуции, проявила меньше
выдержки: розги разорвали пополам один из сосков, и она потеряла сознание...
- Ах, разрази меня гром! - возбудился монах. - вот этого я и хотел.
Однако потребностьиметьподрукойживуюжертвупересилила
удовольствие, которое он мог получить от созерцания бесчувственной девушки.
И ее, при помощи каких-то солей, быстро привели в чувство.
- А теперь, - сказал монах, - я буду пороть вас всехтроих
одновременно, причем каждую в разных местах.
Он положил Жюстину на спину, Арманда легла на нее сверху, обхватив ей
голову бедрами таким образом, что ее торчащий зад находился рядом с грудью
Жюстины, талию Арманды оседлала Люсинда, которая широко раздвинула ноги и во
всей красе выставила вперед разверстое влагалище. Благодаря столь искусной
позиции наложниц распутник имел счастливую возможность пороть одновременно
промежность, ягодицы и груди трех самых красивых, как он выразился, женщин
на свете. Впрочем,Клементнедолгозадержалсявзглядомнаэтой
восхитительной картине и, не мешкая, принялся осыпать яростными ударами
представшие перед ним прелести и скоро залил их кровью. Наконец-то монах
почувствовал твердость в чреслах, отчего пришел в еще большую ярость. Он
открыл шкаф, где хранились плети-девятихвостки, и достал ту, у которой
железные наконечники были настолько острые, что их нельзя было коснуться без
риска порезаться.
- Смотри, Жюстина, - сказал он, показывая это орудие, - смотри, с какой
радостью я буду пороть тебя этой штукой; ты узнаешь, что это такое, ты
испытаешь это на своей шкуре, тварь, но покамест я ограничусь другим
инструментом.
Он имел в виду плеть, свитую из животных кишок, она имела двенадцать
хвостов, на конце каждого торчал большой твердый узел величиной с лесной
орех.
- Теперь, милая племянница, становитесь в кавалькаду, - сказал он
Арманде.
Композиция тотчас изменилась. Обе дежурные девушки, которые знали, о
чем идет речь, опустились на четвереньки посреди комнаты, как можно выше
приподняв круп, и сказали Жюстине, чтобы она последовала их примеру;
несчастная подчинилась, монах оседлал Арманду и оглядев двух других,
находившихся под рукой, обрушил на тела всех троих сильные удары плети.
Поскольку в таком положении девушки выставили наружу ту деликатную часть,
которая отличает женский пол от мужского, варвар и направил на нее весь свой
пыл; длинные извивающиеся плети доставали много глубже, нежели розги, и
оставляли глубокие следы его ярости.Будучиопытнымнаездникоми
непоколебимым экзекутором-флагеллянтом, он несколько раз менял кобылок,
внимательно следя за тем, чтобы удары равномерно приходились и на тех,
которые были рядом, и на той, на которой он сидел. Бедняжки держались из
последних сил, болевые ощущения были настолько сильны, что выносить их было
почти невозможно.
- Поднимайтесь, - наконец скомандовал монах, снова беря в руки розги. -
Да, да, вставайте и спасайтесь от меня.
Глаза его сверкали, губы были в пене. Беззащитные в своей наготе,
девушки бросились врассыпную, они, как безумные, метались по всей комнате;
он преследовал их, он раздавал удары налево и направо, кровь брызгала в
разные стороны; он загнал их в нишу, где стояла кровать, и в этой западне
его удары посыпались с удвоенной силой и с еще большим остервенением, теперь
от них не могли укрыться даже их лица; гибкий конец прута угодил в глаз
Арманды, которая испустила жуткий крик и зажала ладонями залитое кровью
лицо. Эта последняя жестокость довершила экстаз монаха, и он, не переставая
раздирать розгами ягодицы и груди двух других, обрызгал спермой голову
несчастной хвоей племянницы, которую боль швырнула на пол, где она корчилась
с жуткими криками.
- Пора спать, - холодно произнес монах, - не кажется ли вам, что с вас
достаточно, дорогие дамы? А вот мне все еще мало: такая прихоть никогда не
надоедает, хотя она служит лишь бледной копией того, что я хотел бы творить.
Ах, девочки мои, вы не представляете себе, как далеко заводитнас
распутство, как оно пьянит нас, какую бурю вызывает в наших электрических
флющах, как щекочет нам нервы страдание предмета наших страстей! Я понимаю,
что желание увеличить их - это опасный риф, но стоит ли бояться этого тому,
кто смеется над всем на свете, для кого не существует ни законов, ни веры,
ни религии, кто попирает все принципы?
Хотя Клемент все еще пребывал в радостном возбуждении, Жюстина, видя,
что чувства его стихают, осмелилась ответить на его последние слова и
попенять ему за извращенность его вкусов. Способ, каким этот распутник
оправдывал их, кажется, нам достойным занять должное место в настоящих
хрониках.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Философские рассуждения. - Продолжение событий в монастыре
- Самая странная вещь на свете, милая моя Жюстина, - заговорил Клемент,
- состоит в том, что мы рассуждаем о вкусах человека, оспариваем их, клеймим
или осуждаем их, если они не соответствуют либо законам страны, где этот
человек обитает, либо общественным условностям. Ведь людям не понять, что не
бывает наклонности, какой бы необычной и даже порочной она ни казалась на
первый взгляд, которая не являлась бы следствием организации, данной нам
природой. И вот я тебя спрашиваю, по какому праву один человек осмеливается
требовать от другого избавиться от своих наклонностей или подчинить их
общественным установлениям? По какому праву даже законы, которые должны
способствовать счастью человека, осмеливаются обращаться против того, кто не
желает исправляться или может сделать это лишь ценой собственного счастья,
которое и должны охранять эти законы? Но даже если бы кто-то захотел
изменить свои вкусы, мог ли бы он добиться этого? Возможно ли переделать
самого себя?
Можем ли мы сделаться иными, чем мы есть? Можно ли потребовать это от
человека, рожденного испорченным? Да разве несоответствие наших вкусов не
является с точки зрения морали тем же, что физический недостаток человека
увечного? Давай поговорим об этом подробнее: сообразительный ум, который я в
тебе заметил, Жюстина, позволит понять мои слова.
Я вижу, что тебя поразили в нашей среде две странности: ты удивлена
тем, что некоторые из моих собратьев испытывают острое удовольствие от
вещей, обычно считающихся порочными или нечистыми, и тем, чтонаши
сластолюбивые способности подхлестываются поступками, которые, на твой
взгляд, несут на себе печать жестокости. Рассмотрим внимательно обе эти
наклонности, и я попытаюсь, если это возможно, убедить тебя в том, что нет в
мире ничего более обычного, чем наслаждения, которые из них вытекают.
Ты усматриваешь необычность в том, что гнусные и грязные вещи могут
производить в наших чувствах возбуждение, доходящее до экстаза. Но прежде
чем удивляться этому, милая девочка, следовало бы понять, что предметы имеют
в наших глазах лишь ту ценность, какую придает им наше воображение,
следовательно, вполне возможно, судя по этой неоспоримой истине, что не
только самые странные вещи, но и самые мерзкиеиужасные,могут
воздействовать благотворным образом на наши чувства. Воображение человека -
это способность его разума, где через посредство его чувств рисуются,
возникают и изменяются предметы, затем образуются его мысли сообразно
видению этих предметов. Однако воображение, будучи само по себе результатом
организации, которой наделен человек, принимает видимые предметы тем или
иным образом и формирует затем мысли только в зависимости от воздействия,
вызванного столкновением с этими предметами. Поясню свои слова следующим
сравнением. Ты, должно быть, видела зеркала разной формы: одни уменьшают
реальные предметы, другие увеличивают, третьи делают их ужасными, четвертые
наделяют их привлекательностью. Так не кажется ли тебе, что если бы каждое
из этих зеркал соединяло в себе творческую способность со способностью к
объективности, оно представило бы совершенно разный портрет человека,
стоящего перед ним? И этот портрет обязательно зависел бы от того, как
зеркало воспринимает предмет. А если к двум упомянутымспособностям
прибавить еще и чувствительность, тогда можно сказать о том, что каждое
стекло видит одного и того же человека по своему: то, которое представило
его страшным, будет его ненавидеть, а то, что увидело его красивым, будет
любить, но это будет тот же самый человек.
- Вот что такое человеческое воображение, Жюстина: один и тот же
предмет представляется нам в самых разных формах в зависимости от способа
видения, и воздействия образа от этого предмета определяет наше к нему
отношение, то есть будем мы его любить или ненавидеть. Если предмет
подействовал на наше воображение приятным образом, он нам понравится, мы
предпочтем его другим, даже если на самом деле он и не обладает приятными
качествами, а если предмет, пусть и имеющий определенную ценность в других
глазах, поразил нас неприятным образом, мы оттолкнем его, поскольку все наши
чувства формируются и существуют лишь в силу воздействия различных предметов
на наше воображение. Поэтому нет ничего удивительного в том, что нравящиеся
нам вещи у кого-то могут вызывать отвращение, и напротив, самая необычная и
самая чудовищная вещь может иметь своих сторонников... Вот так и уродливый
человек старается найти зеркало, которое сделает его красивым.
Иными словами, если мы признаем, что наслаждение чувств всегда зависит
от воображения, всегда определяется воображением, не стоит удивляться
бесчисленным вариациям,которыевоображениевноситвнаслаждение,
бесконечному количеству самых разных вкусовистрастен,вызываемых
различными движениями этого воображения, и эти вкусы, как бы причудливы и
жестоки они нибыли,недолжныприводитьвсмятениечеловека
здравомыслящего. Любая кулинарная фантазия не должнаказатьсяменее
естественной, чем какая-нибудь прихоть в постели, ведь и в том и в другом
случае речь идет о наслаждении тем, что людям ординарным представляется
чем-то отвратительным. Человечество объединяет общность строения органов, но
ни в коем случае не общность вкусов. Три четверти населения земли могут
находить восхитительный запах розы, однако это не служит основанием осуждать
другую четверть, для которой этот запах неприятен, и не доказывает, что он
действительно и бесспорно приятен.
Если и существуют на свете люди, чьи вкусы шокируют все общепринятые
нормы, чьи фантазии оскорбляют все принципы общества, чьи капризы нарушают
законы моральные и религиозные, если есть люди, которые кажутся вам злодеями
и монстрами по причине их склонности к пороку, причем они не видят в пороке
иного интереса, кроме своего удовольствия, не только не следуетим
удивляться, не только не следует их переделывать или наказывать, но надо
оказывать им всевозможные услуги, надо убирать все преграды с их пути и
предоставить им, если вы хотитебытьсправедливыми,всесредства
удовлетворить их наклонности, потому что этот необычный вкус зависит от них
не более, чем от вас зависит, скажем, ваш ум или глупость, ваша красота или
уродство. Ведь уже в материнской утробе формируются органы, которые должны
сделать нас восприимчивыми к той или иной фантазии; первые увиденные
предметы, первые услышанные речи только довершают начатое: появляются вкусы
и привычки, и ничто на свете не в состоянии их искоренить. Воспитание
бессильно, оно ничего не меняет, и тот, кому суждено быть злодеем,
становится им в любом случае, какое бы воспитание он ни получил, точно так
же неизменно будет стремится к добродетели тот, чьи органы предрасположены к
этому, как бы зол и коварен ни был его наставник, потому что и тот и другой
живут согласно своей внутренней организации, согласно заповедям, полученным
ими от природы, и первый так же не заслуживает наказания, как и второй не
достоин вознаграждения.
Самое интересное заключается в том, что там, где дело касается мелочей,
мы не удивляемся разнице во вкусах, но как только речь заходит о плотских
наслаждениях, поднимается несусветный крик. Женщины, всегда блюдущие свои
права, женщины, чья слабость и никчемность делают их чувствительными к любой
потере, возмущаются всякий раз, когда у них что-нибудь отбирают, а если мы
ради забавы сделаем что-то такое, что их шокирует, они принимаются вопить о
преступлениях, заслуживающих эшафота! Какая глупость! Какая
несправедливость! Разве наслаждение чувств в чем-то отличается от остальных
наслаждений в жизни? Одним словом, почему храм воспроизводства должен
сильнее привлекать нас, возбуждать у нас более острые желания, нежели
противоположная часть тела, считающаяся самой зловонной или самой мерзкой?
На мой взгляд, странности человека во время удовольствий либертинажа столь
же естественны, сколько его капризы при отправлении других жизненных
функций, ибо в обоих случаях они являются результатом устройства его
органов. Его ли вина, если он безразличен к тому, что волнует вас, и ему
нравится то, что вас отталкивает? Найдется ли человек, который не согласился
бы переделать в один момент свои вкусы, привязанности, наклонности, который
не захотел бы стать таким, как все прочие, если бы это было в его власти? Я
усматриваю самую глупую и варварскую нетерпимость в том, что люди преследуют
такого человека, потому что он не более виновен перед обществом, несмотря на
все его причуды, чем рожденный на свет хромым или горбатым, и наказывать его
и смеяться над ним так же жестоко, как преследовать бедного калеку.
Человек, наделенный необычными вкусами, - это больной, его можно
сравнить с истерическими женщинами, так может ли прийти вам в голову
осуждать больное существо? Будем же снисходительны и к человеку, чьи прихоти
нас удивляют: как больной или как нервная дама, он заслуживает жалости, а не
осуждения. В этом состоит оправдание таких людей в моральном плане,
разумеется, такое же оправдание можно найти и в плане физическом, и когда
анатомия достигнет определенных высот, будет доказано, что существует тесная
связь между внутренней организацией человека и его вкусами. Что будут тогда
говорить разного рода педанты, крючкотворы, законодатели, всякая сволочь с
тонзурой на голове и прочие палачи? Чем станут ваши законы, ваша мораль и
религия, ваш эшафот и ваш ран, ваш Бог и ваш ад, когда будет очевидно, что
тот или иной ход жизненных флюидов, то или иное строение волокон, то или
иное количество соли в крови могут сделать из любого человека объект вашего
негодования или вашего благоволения?
Продолжим далее и рассмотрим жестокие наклонности, которые так тебя
удивляют.
Какова цель человека, предающегося удовольствиям? Не в том ли, чтобы
дать своим чувствам максимальный толчок, на который они способны, и быстрее
и приятнее достичь кульминации? Той восхитительной кульминации, которая
характеризует степень наслаждения? Так не назвать ли неслыханным софизмом
утверждение о том, что для того, чтобы увеличить удовольствие, оно должно
разделяться женщиной? Разве не ясно как день, что женщина ничего не может
делить с нами без того, чтобы не отобрать у нас львиную долю, и что получить
удовольствие она может лишь за наш счет? И вот я вас спрашиваю, зачем
женщине наслаждаться в момент нашего наслаждения, и есть ли в этом
какой-либо другой смысл, кроме удовлетворенного чувства гордыни? Разве не
много пикантнее самому испытать это щекочущее ощущение, заставив женщину
воздержаться от наслаждения с тем, чтобы ничто не мешало мне вкушать
удовольствие в одиночестве? Разве деспотизм не полнее удовлетворяет чувство
гордости, чем добрый поступок? Ведь господином всегда является тот, кто
диктует, а не тот, кто делится. Но как может прийти человеку в здравом уме
мысль о том, что нежность имеет какое-то отношение к наслаждению? Абсурдно
думать, будто она необходима для этого; она ничего не добавляетк
удовольствию наших чувств, скажу больше - она им вредит: существует
неодолимая пропасть между любовью и удовольствием, доказательством чему
служит тот факт, что можно ежедневно испытывать любовь, не наслаждаясь, а
еще чаще можно наслаждаться без всякой любви. Все, что связано в области
сладострастия с нежностью, о которой мы ведем речь, может способствовать
наслаждению женщины только в ущерб мужчине, и пока последний заботится о
том, чтобы доставить кому-то удовольствие, он не вкушает наслаждений, или же
наслаждение его является чисто умственным, то есть химерическим и ни в чем
не сравнимым с чувственным удовольствием. Нет, Жюстина, и еще раз нет: я не
перестану утверждать, что удовольствие ни в коем случае не должно быть
разделенным, чтобы быть настоящим и максимально возможным, напротив, очень
важно, чтобы мужчина наслаждался только за счет женщин, чтобы он получил от
нее (независимо от ее ощущений) все, что можно, для увеличения своего
сладострастия, которым он желает насладиться, не обращая внимания на
последствия, которые это может иметь для женщины, так как эти заботы
отвлекут его: как только он подумает о ней, его удовольствие испарится, едва
лишь он ее пожалеет, о наслаждении не может быть и речи. Если эгоизм есть
главнейший закон природы, тогда именно в радостях похоти наша небесная
праматерь желает, чтобы это свойство было единственнымпобудительным
мотивом. Не произойдет ничего страшного, если ради наслаждения мужчины
потребуется пожертвовать удовольствием женщины, ибо если при этом он
что-нибудь выигрывает, тогда ему наплевать на предмет, который ему служит,
ему должно быть все равно, счастлив или несчастлив этот предмет, лишь бы он
сам насладился, ведь по сути не существует никакой связи между упомянутым
предметом и мужчиной. Следовательно, глупо думать об ощущениях этого
предмета в ущерб своим собственным и безрассудно жертвовать своими ради
чужих. Исходя из вышесказанного, если к несчастью мужчина организован так,
что может возбуждаться, лишь вызывая в подвластном ему предмете болезненные
ощущения, вы должны признать, что он просто обязан поступать таким образом
без всяких сожалений, поскольку цель его - наслаждение, чем бы это не
грозило данному предмету. Впрочем, мы еще к этому вернемся, а покамест
продолжим по порядку.
Итак, раздельные, то есть не связанные с чужими наслаждения имеют свою
прелесть. В самом деле, если бы дело не обстояло подобным образом, как могли
бы наслаждаться старики или калеки, или люди со множеством недостатков? Они
прекрасно понимают, что их никто не полюбит, они уверены, что невозможно
разделить их чувства, но от этого сладострастия в них не меньше, чем в
других людях. Возможно, они стремятся лишь к иллюзии? Не знаю, но они
совершенные эгоисты в своих удовольствиях, они озабочены только тем, чтобы
получить их как можно больше и вернее, чтобы все и вся бросить в жертву этой
цели, и они признают в предметах, которые им служат, только пассивные
свойства. Стало быть, нет никакой нужды доставлять кому-либо удовольствия,
чтобы получать их самому, стало быть, для удовлетворения нашей похоти
совершенно безразлично, что чувствует ее жертва, нам нет никакого дела ни до
ее сердца, ни до ее разума: этот предмет будучи абсолютно пассивным, может
радоваться или страдать от того, как вы с ним обращаетесь, может любить вас
или ненавидеть - все эти соображения не имеют никакого значения там, где
дело касается чувств. Я допускаю, что женщины могут иметь противоположное
мнение, но женщины, которые служат лишь движителями сладострастия, которые
посему должны быть лишь подстилками, неизбежно приносятся в жертву всякий
раз, когда требуется реалистический подход к природе удовольствий, которые
можно вкусить, используя их тело. Есть ли на свете хоть один здравомыслящий
мужчина, который захотел бы разделить свое наслаждение с публичной девкой?
Но разве миллионы мужчин не получают великие удовольствия с этими тварями?
Не счесть людей, согласных со мной, которые, не мудрствуя лукаво, реализуют
эти максимы на практике и осуждают глупцов, исходящих в своих действиях из
принципов добропорядочности, и причина тому заключается в том, что мир полон
безмозглыми статуями, которые коптят небо, едят и переваривают пищу, не
задумываясь о сущности жизни.
Коль скоро мы убедились, что раздельные удовольствия много слаще всех
прочих, очевидно, что наслаждение, испытываемое независимо от предмета,
который нам служит, не только не имеет ничего общего с тем, что этому
предмету приятно, но более того, противоположно его наслаждению. Скажу
больше: оно может сделаться его страданием, его унижением и даже пыткой, и в
этом нет ничего удивительного и от этого возрастает наслаждение деспота,
который мучает или унижает свою жертву.Перехожукдоказательству
вышесказанного.
Волнение сладострастия в нашей душе являетсяничеминым,как
своеобразной вибрацией, производимой через посредство воздействия, которое
воображение, распаленное воспоминанием о предмете похоти, оказывает на наши
чувства, или благодаря присутствию этого предмета, а еще лучше за счет
ощущения, которое этот предмет испытывает и которое возбуждает нас сильнее
всего. Таким образом, наше сладострастие - это никакими словами невыразимое
щекочущее чувство, возносящее нас на такие высоты физического восторга, куда
может забраться человек, будет электризовать нас только в двух случаях: либо
когда мы наблюдаем в действительности или иллюзорно в подвластном нам
предмете тот тип красоты, который наиболее нас влечет, либо, когда этот
предмет испытывает максимально возможное чувство. Однако нет чувства,
которое было бы более действенным, более пронзительным, чем чувство боли:
его свидетельства убедительны как никакие другие, они не обманывают так, как
признаки удовольствия, которые вечно разыгрывают женщины и почти никогда их
не ощущают. В самом деле, сколько самолюбия, молодости, силы и здоровья
нужно иметь, чтобы наверняка получить от женщины это сомнительное и мало
когоудовлетворяющеесвидетельство удовольствия! Напротив того,
свидетельство страдания не требует никаких трудов: чем большими недостатками
обладает мужчина, чем он старше, чем грубее, тем лучше это ему удается. Что
же касательно цели, она будет достигнута непременно, ибо мы уже доказали,
что более всего трогает его и возбуждает все его чувства, когда подвластный
ему предмет проявляет максимальные признаки волнениялюбойприроды.
Следовательно, тот, кто пробудит в женщине самое бурное волнение, кто больше
ее напугает и сильнее будет ее мучить, одним словом, тот, кто потрясет до
основания всю ее внутреннюю организацию, сможет получить наибольшую долю
сладострастного наслаждения, так как потрясение от внешних воздействий
всегда будет сильнее, если эти воздействия были болезненны, нежели в том
случае, когда они были мягки и сладостны. Исходя из этого, сластолюбивый
эгоист, уверенный в том, что его удовольствия будут тем приятнее, чем они
полнее, причинит, когда будет такая возможность, предмету, который ему
служит, наибольшие страдания, поскольку он знает,чтостепеньего
сладострастия зависит от силы произведенного им впечатления.
- Однако подобные системы чудовищны, отец мой, - сказала Жюстина, - и
они приводят к жестоким поступкам, к отвратительным капризам. .
- Ну так что из того! - ответил варвар. - В конце концов разве мы не
хозяева нашим вкусам? Разве не должны мы уступить тем, которые получены нами
от природы, ведь и горделивая голова дуба склоняется перед сильным ураганом?
Если бы эти вкусы оскорбляли природу, она их никогда бы не внушала людям.
Невероятно, чтобы мы получили от нее возможность нанести ей вред, и будучи
уверены в этой непреложной истине, мы спокойно можем предаваться всем своим
страстям, как бы сильны и необычны они ни были, потому что неудобства,
вызванные их воздействием, сутьзамыслыприроды,чьиминевольными
исполнителями мы являемся. Да и что нам до последствий наших страстей! Когда
речь идет о наслаждении каким-то поступком, кто думает о его последствиях?
- Я веду речь вовсе не о последствиях, - живо прервала собеседника
Жюстина, - я имею в виду результаты: разумеется, если на вашей стороне сила
и если согласнобесчеловечнымпринципамжестокости,вамнравится
наслаждаться только чужой болью с тем, чтобы усилить ее ощущения, вы
неизбежно добьетесь их в предмете, который вам служит, и будете способны
даже лишить его жизни.
- Согласен, но тогда своими вкусами, данными мне природой, я послужу ее
целям; она создает только посредством разрушения и никогда не внушит мне
мысль об убийстве, если ей не потребуются новые существа, другими словами,
из частички продолговатой материи я сотворю три или четыре тысячи круглых
или квадратных кусочков. Вот вам и вся сущность убийства. Скажи, Жюстина,
разве это есть преступление? Можно ли назвать этим словом то, что служит
природе? В силах ли человек совершать преступления? И когда, предпочитая
свое счастье чужому благополучию, он уничтожает все, что перед собой видит,
разве он не служит природе, чей властный голос повелевает ему добиться
собственного счастья за счет других? Любовь к ближнему - это химера, которой
мы обязаны христианству, а не природе. Безумец из Назарета, гонимый,
несчастный и, следовательно, подталкиваемый своейслабостью,которая
вынуждала его призывать к терпимости, к человечности, обязательно должен был
придумать такие неестественные отношения между людьми, потому что тем самым
он боролся за выживание. Но философ не принимает этих фантастических
отношений: видя и признавая во вселенной только самого себя, он только с
самим собой соотносит все, что его окружает. Если бывают моменты, когда он
щадит или даже ласкает других, так это лишь в расчете на выгоду, которую
можно из них извлечь, когда же он в них более не нуждается, он использует
силу и отвергает с презрением все прекраснодушные системы человечности,
добролюбия, которым он подчинялся из хитрости; теперь он уже не боится
попирать все и вся, и чего бы это ни стоило другим, он их порабощает без
раздумий и угрызений совести.
- Но тогда человека, о котором вы говорите, надо назвать монстром!
- Человек, о котором я веду речь, порожден природой.
- Это дикий зверь.
- И что из того? Разве тигр или леопард, образом которых, если тебе
угодно, человек является, не сотворены, как и мы, природой и сотворены для
того, чтобы исполнить предначертания природы? Волк, пожирающий ягненка,
исполняет намерения нашей праматери точно так же, как и злоумышленник,
который уничтожает предмет своей мести или своего сладострастия.
- Что бы вы ни толковали, святой отец, я никогда не приму этой
смертоносной похоти.
- Потому что ты боишься сделаться ее объектом, и в этом тоже выражается
эгоизм. Но как только роли переменятся, ты признаешь эту истину. Спроси у
ягненка, и он ответит, что тоже не желает, чтобы волк сожрал его; спроси у
волка, для чего служит ягненок. "Чтобы кормить меня", - ответит он. Волки,
которые едят ягнят, ягнята, пожираемые волками, сильный, делающий жертвой
слабого, слабый, становящийся жертвой сильного, - в этом суть природы, в
этом ее намерения, ее планы: нескончаемое действие и противодействие, сонм
пороков и добродетелей, абсолютное равновесие, одним словом, равновесие,
основанное на равенстве добра и зла на земле, равновесие, необходимое для
извечного движения планет, для поддержания жизни, без которого все бы
разрушилось в один миг. О Жюстина, как была бы она удивлена,эта
природа-мать, если бы могла услышать наши рассужденияотом,что
преступления, которые верно ей служат, порочные дела, которые ей угодны и
которые она нам внушает, караются законами людей, осмеливающихся утверждать,
будто эти законы являются отражением ее желаний. Глупец! Так ответила бы она
тому, кто сказал бы эти слова, наслаждайся, лги, разрушай, сношайся во все
отверстия, воруй, грабь, жги, истязай, убивай отца, мать, детей, совершай
без колебаний любые злодеяния, какие только придут тебе в голову, и помни,
что эти так называемые пороки мне по душе, они отвечают моим планам в
отношении тебя, я их хочу, я их тебе внушаю, ты не смог бы совершить их,
будь они мне противны. Разве вправе ты судить о том, что меня возмущает или
радует? Знай же, что в тебе нет ничего, чтобы не принадлежало мне, чего бы я
в тебя не вложила по причинам, которых тебе никогда не понять; пойми, что
самый мерзкий из твоих поступков, равно как и самый добродетельный - это
лишь способ служить мне, и оба они мне угодны, сколь бы различными ни были
на твой недалекий взгляд. Так что не сдерживай своих порывов, отринь свои
законы, общественные условности и своих богов, слушай меня одну и поверь,
что если и существует в моих глазахпреступление,такэтотвое
противодействие моим внушениям, которое заключается в твоем упрямстве или
твоих софизмах.
- О святое небо! - не выдержала Жюстина. - Вы бросаете меня в дрожь:
если бы не было преступлений против природы, откуда бы взялось это
неодолимое отвращение, которое мы испытываем к некоторым поступкам?
- Это отвращение диктует не природа, - живо возразил наш философ, - его
источник следует искать в отсутствии привычки. Не так ли обстоит дело с
некоторыми кушаниями? Разве не отвращают они нас в силу отсутствия привычки?
И можно ли говорить на этом основании, что эти блюда не вкусные? Стоит лишь
преодолеть первое чувство, и мы тотчас убедимся в их замечательных вкусовых
качествах. Так же относимся мы и к лекарствам, между тем как они нас
исцеляют, и привыкнув к тому, что несправедливо называют преступлением, мы
скоро увидим его прелести. Это мимолетное отвращение - скорее каприз или
кокетство со стороны природы, нежели предупреждение о том, что та или иная
вещь ее оскорбляет, таким способом она готовит нам приятности торжества, тем
самым она увеличивает удовольствие от самого поступка. Но и это еще не все,
Жюстина: чем ужаснее кажется нам поступок, чем более противоречит он нашим
привычкам и обычаям, чем сильнее он разбивает все преграды и разрушает то,
что мы полагаем законами природы, тем полезнее он для этой самой природы.
Только благодаря преступлениям она возвращает себе права, которых постоянно
лишает ее добродетель. Когда преступление не очень серьезное и мало
отличается от добродетельного поступка, оно медленнеевосстанавливает
равновесие, потребное для природы, однако чем оно серьезнее, чем чудовищнее
оно кажется, чем длительнее его последствия, тем скорее оно уравновешивает
чаши весов и преодолевает действие добродетели, которая иначе все бы
разрушила. Пусть поэтому не колеблется тот, кто замышляет злодеяние, пусть
не терзается тот, кто уже совершил его: этот поступок угоден природе.
Вспомни, Жюстина, Архимеда, который ломал голову над машиной, способной
перевернуть мир, и будем надеяться, что найдется механик, который придумает
механизм, способный повергнуть его в прах и который будет достоин нашей
праматери, ибо рука ее трепещет от нетерпения вновь приняться за дело.
- О святой отец, с такими принципами...
- Меня можно назвать злодеем, не так ли, дорогая? Но злодей - это
человек природы во всех случаях, между тем как добродетельное существо
является таковым лишь иногда.
- Увы, сударь, - продолжала проливать слезы наша несчастная героиня, -
у меня недостает ума, чтобы сокрушить ваши софизмы, но действие, которое они
оказывают на мою душу, да и на любую неиспорченную душу, действие, которое в
той же мере диктуется природой, что и ваша испорченность, убедительно
свидетельствует о том, что ваша философия столь же дурна, сколь и опасна.
- Опасна - с этим я могу согласиться, - заметил Клемент, - а с тем, что
она дурна, - никогда: не все дурно то, что опасно. Есть опасные вещи,
которые вместе с тем очень полезны, скажем, ядовитые змеи, порох - все это
таит в себе большую опасность, однако же находит очень широкое применение;
отнесись точно так же к моей морали, но не унижай ее. Многие безобидные вещи
могут сделаться опасными, если ими злоупотреблять, но в данном случае
злоупотребление можно считать благом, и чем чаще разумный человек будет
претворять мои системы в жизнь, тем счастливее он станет, потому что счастье
заключено только в том, чтобы находиться в движении, а в движении пребывает
лишь порок: добродетель, которая есть состояние бездействия и покоя, никогда
не приведет к счастью.
С этими словами Клемент заснул.
- Он скоро проснется, - сказали Жюстине Арманда и Люсинда, - и тогда
будет как взбесившийся зверь: природа усыпляет его чувства только затем,
чтобы после недолгого отдыха придать им еще больше огня. Еще одна сцена, и
он оставит нас в покое до завтрашнего дня.
- Почему же вы не воспользуетесь этим, чтобы самим поспать? -
поинтересовалась Жюстина.
- Ты можешь это себе позволить, - ответила Арманда, - ведь ты сегодня
не дежурная. Раздевайся и ложись к нему, теснее прижавшись ягодицами к его
лицу, и спи: он не скажет тебе ни слова, но наш долг обязывает нас с
подругой бодрствовать, он может перерезать нам горло, если застанет спящими,
и никто не осудит его за это, потому что таков закон сераля, и других здесь
не признают.
- О небо! - вздохнула Жюстина. - Как это можно! Неужели даже во время
сна этот злодей хочет, чтобы окружающие его люди страдали?
- Да, - отвечала Люсинда, - именно эта жестокая мысль готовит ужасное
пробуждение, которое ты скоро увидишь. В этом он похож на тех развратных
писателей, чья испорченность настолько глубока и активна, что излагая на
бумаге свои чудовищные системы, они мечтают только о том, чтобы продлить за
пределы жизни свои преступления: сами они будут уже бессильны, а их
проклятые сочинения будут продолжать их черное дело, и эта сладостная мысль,
с которой они уходят в могилу, утешает их за то, что смерть заставила их
отказаться от злодейства.
И обе хранительницы сна Клемента принялись тихонько подремывать возле
постели своего господина. Жюстина уснула в кресле, подальше от этого
чудовища.
Спустя два часа он проснулся в состоянии чрезвычайного возбуждения. Не
увидев возле себя Жюстину, он пришел в бешенство, позвал ее и, сильно
встряхнув, закричал:
- Где ты была, шлюха? Разве ты не знаешь, где твое место? Не сказали
тебе, что при моем пробуждении твой зад должен находиться у моего носа?
Глаза его сверкали; дышал он часто и прерывисто; изо рта бессвязно
вылетали ругательства, богохульные и грязные. Он крикнул хранительниц,
потребовал розги и, связав всех троих женщин живот к животу, выпорол их что
было сил. Наконец член его восстал, монах развязал несчастных и велел
приступить к сцене сосания: одна из девушек, Арманда, должна была принять
его извержение в рот, Люсинда должна была покусывать ему язык и высасывать
его слюну, а Жюстине было ведено облизывать распутнику анус. Не устояв перед
столь сладострастными ощущениями, Клемент задергался и потерял, вместе с
потоком горячего семени, свой пыл и свои желания. Но трое женщин жестоко
поплатились за его оргазм, в момент извержения он едва не покалечил всех
троих: у той, что его сосала, осталась разорванной правая грудь, у той, что
целовала его в рот, был прокушен насквозь язык, он с такой силой прижался к
лицу Жюстины, которая лизала ему седалище, что едва не раздавил его, и у
бедняжки ручьями хлынула из носа кровь.
Остатокночипрошел спокойно. Пробудившись утром, монах
удовольствовался тем, что велел выпороть себя, и трое женщин потеряли на
этом все свои силы. Затем он придирчиво осмотрел их, проверяя следы своей
жестокости, и, поскольку ему пора было отправляться на мессу, все трое
вернулись в сераль.
Между тем директрису не оставляло желание приобщить Жюстину к своим
мерзким утехам, и она приказала девушке прийти к ней. Об отказе не могло
быть и речи; как раз готовились подать обед, компанию хозяйке составляла
одна из девиц-дуэний, сорока лет, это была знаменитая Онорина. Читателю уже
известно, что эта полная сил и энергии женщина, столь же красивая, сколь и
порочная, совершила жестокое убийство в этом доме, причем все обошлось для
нее без всяких неприятных последствий, поскольку монахи обыкновенно никогда
не наказывали преступления, какие они сами совершали в моменты особенно
сильного экстаза. Она была без ума от нашей героини и жаждала насладиться ею
не меньше, чем сама директриса, и обе распутницы собрались в тот день, чтобы
удовлетворить свою страсть. Естественно, чтоотнесчастнойдевушки
требовалась самая слепая покорность. Лесбиянки мигом овладели своей жертвой
и, состязаясь друг перед другом в самых изощренных прихотях и поступках, они
убедили бедняжку в том, что и женщины, когда теряют всю скромность своего
пола, по примеру тиранов-мужчин бывают чрезвычайно мерзки и жестоки. Вы не
поверите, но Онорина обладала всеми мужскими вкусами, она заставляла бить
себя кнутом и содомировать, она любила испражнения и утробные газы, и
кроткая Жюстина была вынуждена подчиняться всем ее капризам с исключительной
покорностью, как будто находилась в келье какого-нибудь монаха или в зале,
где разыгрывались общие оргии. Трудно представить всю степень извращенной
похотливости этих женщин, и Жюстина вышла от них в таком состоянии, будто
побывала в лапах десятка распутников. На этот раз директриса осталась ею
довольна, и Жюстина отметила про себя, что лучше быть достойной уважения
этой всесильной фаворитки, нежели пользоваться ее нерасположением.
Через две ночи она спала с Жеромом. Она была одна, не считая двух
дежурных девушек: Олимпии и Элеоноры, первой было девять лет, второй
тринадцать. Состав участников предстоящей сцены дополняли четверо педерастов
от двенадцати до пятнадцати лет и трое долбильщиков от двадцати до двадцати
пяти.
- Видишь этого ребенка? - обратился к Жюстине старый злодей, указывая
на Олимпию. - Так вот, душа моя, ты ни за что не поверишь, что эта крошка
связана со мной столькими узами. Я сделал ребенка своей кузине, затем я
сношал этого ребенка, стало быть, свою племянницу, и эта племянница подарила
мне вот эту девчушку, которая есть моя внучатая племянница, то есть моя дочь
и моя внучка, так как она - дочь моей дочери. А ну-ка, Олимпия, поцелуйте
зад своему папочке.
И негодяй обнажил самую изношенную задницу, самые истерзанные ягодицы,
какие только можно найти впанталонахраспутника.Бедныйребенок
повиновался, беспутный отец пустил ему в нос газы, и спектакль начался.
Жером растянулся на узенькой скамейке, верхом на него усаживали по
очереди маленького мальчика и маленькую девочку так, чтобы их ягодицы были
обращены к его лицу; один из юношей должен был пороть юную жертву. Жером
созерцал экзекуцию, вперив взор в избиваемую попку, а розги свистели перед
самым его лицом, едва не касаясь его; в это время Жюстина должна была сосать
его, сам же он каждой рукой возбуждал по юношескому члену, прижимая их к
соскам Жюстины. Порка должна была продолжаться до крови, полагалось, чтобы
кровь брызгала ему в рот, что невероятно разжигало его похоть. Менее, чем за
час его глотка была наполнена, тогда он накинулся на Жюстину и своей
костлявой рукой отделал ее с такой быстротой и силой, что следы не сходили с
ее тела в течение восьми дней. Возбудившисьэтимипредварительными
упражнениями, он схватил свою внучку и насадил ее на свой кол, в то время
как его содомировали, а он каждой рукой терзал чью-то задницу. Но истощенные
страсти старого фавна не могла утолить такая малость: им требовалась
встряска, вызванная самым жестоким злодейством. История жизни этого монстра,
которую скоро мы услышим из его уст, окончательно убедит нас, что физические
желания, беспрекословно подчиненные желаниям умственным, просыпались в нем
только под воздействием самых невероятных капризов мозга.
- Элеонора, - сказал он красивой тринадцатилетней девочке, подруге его
дочери, -вчераутромдежурныйрегентобнаружилубедительнейшее
доказательство заговора, который составили вы и две ваши подруги и целью
которого было поджечь серали. Я не стану показывать вам абсурдность этого
плана, дитя мое, не стану повторять, что в нашем доме сделать такое
невозможно, я лишь объявлю вам, что, посколькутакиесвидетельства
наблюдались и прежде и теперь стали нашим достоянием, общество поручило мне
покарать это преступление, и я решил, что только самая жестокая смерть может
искоренить подобные намерения. Мне поручено назначить способ казни, и она
должна состояться нынче же ночью.
Говоря это, распутник тискал и лобзал свою внучку, погружая ее душу в
неописуемый ужас; Жюстина возбуждала руками его и без того невероятно
твердый орган.
- О святой отец! - взмолилась наконец Элеонора, бросаясь в ноги монаху.
- Уверяю вас, что это неправда.
- Меня не интересует, правда это или нет, впрочем, я в этом не
сомневаюсь. Речь сейчас не о том, чтобы вы оспаривали обнаруженные факты, от
вас лишь требуется назвать, имена ваших сообщниц, в противном случае я задам
вопрос по-иному, и смею думать, что в пытках мы получим от вас то, что вы не
хотите сказать по доброй воле.
Поскольку Элеонора продолжала упорствовать, Жером объявил ей, что
приступает к допросу с пристрастием. Для этой цели все перешли в кабинет,
где было тщательно подготовлено все, что могло пригодиться для самых
чудовищных пыток. Вся компания последовала за монахом, Жюстина вела его,
держа за фаллос. Он был возбужден до предела, он скрежетал зубами и изрыгал
ругательства, глаза его напоминали две раскаленные печи, на губах вскипала
пена - он был ужасен. Он положил Элеонору на специальное ложе, и четыре
пружины растянули в стороны ее руки и ноги, едва не сломав их - она не
назвала никого. Пытку изменили. Все ее тело натерли салом и придвинули к
жаркому огню. Пока она поджаривалась,Жером,которогопоочереди
содомировали трое долбилыциков, продолжал сношать Жюстину сзади. Снова
молчание, и несчастную жертву оттащили от огня наполовину поджаренной.
- Ладно, - проворчал Жером, которому с удовольствием помогали в этой
кровожадной операции все трое юношей, - попробуем другую штуку.
Жертву подвесили на веревках между двумя железными,снабженными
остриями плитами, которые по желанию можно было сдвигать и раздвигать.
Вначале этот жуткий механизм был только опробован, но когда Жером увидел,
что обвиняемая не произносит ни звука, плиты сошлись так близко, что бедная
девочка, пронзенная одновременно сотнями игл, испустила крик, который можно
было услышать за целый лье.
- Раз она не хочет никого назвать, - сказал жестокосердный монах, - я
приведу приговор в исполнение прямо сейчас.
С этими словами он оставил Жюстину и вторгся в задний проход своей
дочери-внучки. Его сношали, его ласкали, голые зады обступили его со всех
сторон: зад нашей героини прижался к его губам, и Жером немилосердно кусал
его; жертву поставили перед ним, и он захотел, чтобы ее содомировали на его
глазах и чтобы он при этом мог руками терзать ее соски. Двое юношей были
готовы пронзить поднятыми кинжалами сердце Элеоноры.
- Колите, как только я скажу! - в ярости закричал монах. - Пусть она
подольше потомится под лезвием мечей, мне нравится держать женщин в таком
состоянии, я хотел бы их всех видеть под одним кинжалом, ичтобы
смертоносная пружина была у меня в руках.
Эта ужасная мысль предопределила экстаз: сперма брызнула, и монстр,
оглушенный окружавшими его прелестями, забыл дать роковой приказ. Его
несчастную жертву спасло искусство ее подруг по несчастью, и Жером,
погружаясь в сон в объятиях Жюстины, мечтал лишь о том, чтобы восстановить
силы, которых, благодаря привычке часто терять их, ему вскоре не суждено
будет никогда обрести вновь. Однако через три часа он проснулся и, вспомнив
о своей счастливой забывчивости, обвинил в ней Жюстину и сказал, что за это
подвергнет ее казни, приготовленной для Элеоноры. Он тут же вломился в ее
зад, один из долбильщиков проник в него, он прильнул губами к заду юного
педераста и приказал дежурным девушкам пороть друг друга у него на глазах.
Заметив, что они недостаточно усердны в этом, он науськал на них другого
долбильщика, который быстро изодрал их в кровь, после чего блудодей
извергнулся еще раз, рыча, что уничтожит все вокруг.
Через некоторое время Жюстина проводила ночь с Амбруазом. Читатель
помнит, каким характером обладал этот жестокий монах, как он выглядел и
каковы были его мерзкие содомитские привычки. Однако трудно вообразить, как
пострадала от них наша невольная искательница приключений: единственное
удовольствие этого злодея заключалось в том, что он всю ночь напролет
заставлял содомитов бить и сношать ее, а когда ее потроха наполнились
спермой, ей было ведено излить жидкость ему в рот. В это время он прочищал
зад мальчику, а его методично обрабатывали кнутом. Приближаясь к развязке,
он завладел ягодицами Жюстины, затем, вооружившись золотой иглой, принялся
колоть ею в ее тело как в яблоко, которое хотят поджарить, и не остановился
до тех пор, пока бедные полушария не стали красными и липкими от крови.
- Какой ужасный дом! - сказала Жюстина, возвращаясь к себе. - Куда
завела меня моя несчастная судьба? Как бы я хотела оказаться подальше от
этой гнусной клоаки, какая бы участь меня впереди не ожидала.
- Вполне возможно, что скоро твоя мечта сбудется, - отвечала Омфала, к
которой были обращены жалобы Жюстины. - Мы накануне большого праздника,
редко случается, чтобы это событие обходилось без жертв, тем более, что на
это время приходятся большие замены: монахи либо соблазняют нескольких юных
девиц на исповеди, либо просто их похищают, если такаявозможность
предоставляется, либо прибывают вербовщицы, а в это время они приезжают
толпами. Так что реформация ожидает многих из нас.
И вот этот знаменитый праздник наступил. Невозможно поверить, что по
случаю такого события монахи могли предаваться столь чудовищному безбожию!
Они считали, что видимое чудо удвоит блеск их славной репутации. С этой
целью они украсили двенадцатилетнюю девочку по имени Флореттавсеми
атрибутами Богоматери, невидимыми веревками привязали ее к стене ниши и
велели вскинуть обе руки к небу жестом страстной мольбы, когда начнут
поднимать гостию. Поскольку бедняжке пригрозили самыми суровыми карами, если
она произнесет хоть одно слово или не справится со своей ролью, она
исполнила все как нельзя лучше, и успех обмана превзошел все ожидания. Люди
громко рыдали при виде чуда и оставили богатые дары у ног Мадонны, а
возвратились по домам еще больше, чем прежде, уверенные в благодати,
исходящей от этой небесной потаскухи. Чтобы довести свое богохульство до
предела, монахи захотели, чтобы Флоретта появилась на вечерней оргии в том
одеянии, которое вызвало столько почитания, и каждый из них возбуждал свою
похоть тем, что подвергал ее в этом костюме всевозможным мерзостям.
Насытившись первым злодеянием, богохульники на этом не остановились:
они заставили девочку раздеться, положили ее животом вниз на большой стол,
зажгли свечи, поставили на поясницу ребенка распятие и исполнили на детских
ягодицах самый из абсурдных обрядов христианства. {Если и есть на свете
что-нибудь странное, так это чудовищная тупость людей, которые так долго
верили и до сих пор верят, будто магические слова священника способны
возродить предвечного во плоти в виде кусочка теста! После стольких веков
невежества как будто появился луч философии. Одна возрождающаяся нация,
кажется, захотела навсегда отвергнуть эту глупость, но вот невероятная сила
суеверия! Вот снова готовы возродиться прежние ошибки, и отныне мир,
спокойствие, справедливость могут возникнуть на нашем горизонте только в
тени папских химер! Неужели это не доказывает лучше всего, что человек не
создан ни для свободы, ни для счастья, так как он обречен плыть между этими
двумя ситуациями среди рифов и не может стряхнуть с себя одно иго без того,
чтобы в тот же миг не попасть под другое! (Прим. автора.)} Набожная Жюстина
свалилась без чувств при виде этой сцены: вынести ее она была не в силах.
Жером сказал, что для ее приобщения к святым оргиям, ей тоже следует
отслужить мессу в задницу. Это предложение было принято единодушно, и
Жюстина легла на место Флоретты. Службу вел Жером, двое педерастов помогали
ему, их окружила целая дюжина обнаженных задов; мерзопакостныйфарс
совершился, а когда гостия сделалась Богом, Амбруаз выхватил ее из рук
своего собрата, сунул в задний проход Жюстины, и вот наши монахи по очереди
стали заталкивать своими пенящимися фаллосами презренного христианского
бога, проклиная, оскорбляя и заливая его спермой вглубинесамого
прекрасного из задов, млея при этом от восторга.
Со стола Жюстину сняли без чувств, казалось, необходимость участвовать
в подобном безобразии лишила ее разума; ее пришлось отнести в келью, где
она, очнувшись, долго сокрушалась об этом преступлении, непростительном в ее
глазах, на которое ее вынудили без ее согласия. Какой же благодарностью
воспылала она к природе, которая не позволила ей дальше участвовать в
ужасной церемонии, когда наутро она узнала, что головы злодеев совсем
закружились, они снова обрядили Флоретту в девственницу, отвели ее в
монастырь и, поместив в ту же нишу, все шестеро монахов, голые и пьяные,
долго глумились в окружении нескольких девиц над несчастной жертвой,
напоминавшей им образ матери Бога, которого они ненавидели, и обошлись с ней
так жестоко, что к рассвету от нее не осталось ничего живого.
Между прочим праздник действительно принес с собой новеньких наложниц.
Три юные девы, прекрасные как ангелочки, заменили недостающих, и обитатели
ожидали уже новых реформации, когда однажды в зал вошел в качестве дежурного
регента Северино. Он казался очень взволнованным, в его глазах читался
какой-то потаенный восторг. Когда все выстроились, он поставил дюжину
девушек в свою излюбленную позицию и дольше всех задержался возле Омфалы,
задрав ей юбки до поясницы и пригнув ее на канапе. Он долго рассматривал ее
в этой позе, и его возбуждала директриса; он поцеловал зад, который
представила ему очаровательная подруга Жюстины, показал, что он в состоянии
совокупляться, но не стал этого делать. Вместо этого он заставил ее встать,
бросил на нее взгляд, в котором были смешаны похотливость и злоба, затем
мощным ударом ноги отшвырнул ее на двадцать шагов.
- Общество тебя реформирует, шлюха! - заявил он. - Ты нам надоела, будь
готова, когда стемнеет, я сам приду проводить тебя в могилу.
Омфала рухнула без чувств, этот факт еще сильнее распалил его ярость,
и, не сдерживаясь более, он крикнул:
- Подайте ее сюда!
Жертву тотчас принесли, и глазам коварного Северино вновь предстала
прекраснейшая из задниц; он с проклятиями вторгся туда, и его окружили
двенадцать обнаженных женщин, спеша получше удовлетворить его желания - чего
не сделаешь из страха! Посреди утех жестокий монах вспомнил, что Жюстина -
близкая подруга той, которую он мучил, и он велел ей сесть на плечи Омфалы,
чтобы было удобно лизать ей анус.
- Вот так, - утешал он несчастную сироту, - она тебя опередила; она
отправляется к Плутону приготовить для тебя место, но успокойся, Жюстина,
вытри слезы, ты очень скоро последуешь за ней, разлука будет короткой; твоя
подруга умрет четвертованной, ты умрешь так же, это я тебе обещаю; видищь,
как хорошо я к тебе отношусь...
Злодей не переставал совокупляться при этом, но было видно, что он не
хочет сбросить заряд, и осыпав хлесткими ударами ягодицы Жюстины и Омфалы,
которые сразу стали багровыми, он удалился, грозя всем женщинам, проклиная
их и уверяя, что их черед скоро тоже наступит, что общество как раз думает
над тем, как уничтожать их в будущем сразу по полдюжине. Он направился прямо
к Викторине, где его ожидали две маленькие девочки девяти и двенадцати лет,
чтобы силой искусства и усердия лишить его спермы, кипение которой грозило
такими опасностями несчастным обитателям монастыря.
- О милая моя подружка, - обливаясь слезами, произнесла она, - неужели
мы расстаемся навсеща?
Предстоявшая им разлука сделала эту сцену настолько трогательной,
наполнила ее такой болью, что мы опускаем подробности, щадянашего
чувствительного читателя. Пробил назначенный час, появился Северино, подруги
обнялись в последний раз, их оторвали друг от друга, и Жюстина в отчаянии
бросилась на свою постель.
Несколько дней спустя Жюстина спала с Сильвестром. Вы помните, что этот
монах любил, чтобы женщина испражнялась ему в ладонь в то время, когца он
сношал ее во влагалище. Жюстина забыла о том, что было ей сказано на этот
счет, и когда на самой вершине своего наслаждения презренный монах захотел
получить дерьмо, исполнить его желание не было никакойвозможности.
Разъяренный Сильвестр выдернул свой член и велел дежурным девушкам схватить
Жюстину; одной из них была Онорина, которая была не прочь поиздеваться над
той, которой недавно насытилась. Жюстине назначили четыре сотни ударов
кнутом согласно седьмой статьи правил. Когда ее ягодицы были в крови, монах
снова овладел ею. Испражняться предстояло Онорине, потому что Жюстина не
могла. Затем наступила очередь второй дежурной, смазливой пятнадцатилетней
потаскушки, которая с готовностью выдала порцию экскрементов,будучи
привыкшей к этой священной обязанности. Сильвестр совокупился с ними,
наградил всех троих пощечинами, но излить пыл пожелал только в ватину
Жюстины: было очевидно, что она привлекает его больше других. Последний раз
он насладился ею в собачьей позе, любуясь при этом клеймом на ее плече.
- Как мне нравится этот знак! - воскликнул он. - Однако я бы хотел,
чтобы это было делом рук правосудия, а не распутства, я бы с большим
удовольствием целовал это клеймо, если бы его поставил палач.
- Негодник, - сказала ему Онорина, которая лучше, чем кто-либо, знала,
как говорить с этим распутником, - как можно наслаждаться бесчестием?
- Нет ничего сладостнее, чем бесчестие, - ответил Сильвестр, прекращая
свое занятие и усаживаясь пофилософствовать между пятнадцатилетней девушкой
и Жюстиной. - Если сладострастие есть само по себе непристойность, ты должна
признать, Онорина, что всякое бесчестие только придает ему остроту и
пикантность. Тогда не только все эпизоды должны быть наполнены грязью и
бесчестием, но и сам акт бесчестия должен совершиться с женщиной бесчестной,
грязной, потерявшей честь и достоинство. Потому-то либертены и предпочитают
бродяжек честным женщинам: они находят в них острую приправу, в которой
отказывают им целомудрие и добродетель.
- Я бы сказала, что очень приятно топтать оба этих качества.
- Разумеется, когда такой случай выпадает, потому что тогда вы сами
вносите этот привкус грязи и бесчестия, кроме того, приятно способствовать
падению человека, но коль скоро добродетель и целомудрие сопротивляются
мерзостям, направленным против них, и с ними довольно трудно совладать,
обычный мужчина чаще стремится к тому, что на него похоже. Он любит
сравнивать свою развращенность с чужой, любит смешивать их воедино, находит
в этом смешении новые силы и возможности для распутства, он любит заражаться
или, если можно так сказать, пачкаться от других, себе подобных. Меня
постигло бы самое большое разочарование, если бы я потерял уверенность в
том, что творю зло, предаваясь своим утехам, я потерял бы самую трепетную
струну своих сладострастных ощущений и стал бы наполовину менее счастлив:
что это за наслаждение, если оно не сопровождается пороком?
- Выходит, вы совсем не принимаете в расчет наслаждения, идущие от
природы? - заметила Жюстина.
- Но ведь все наслаждения от природы, - продолжал Сильвестр, - и самое
неприхотливое и самое преступное: ее голос подсказывает нам, что надо пить,
когда мы испытываем жажду, надо сношаться, когда нас одолевает похоть,
помочь несчастному, если к тому толкает нас наша мягкаяинежная
организация, или оскорбить его, если у нас более сильный характер. Все идет
от природы, ничего не идет от нас самих: она вкладывает в нас и склонность к
пороку и любовь к добродетели, но поскольку одновременно дает нам и
ординарные вкусы и вкус к восхитительным наслаждениям, она сильнее толкает
нас к пороку, нежели к добродетели, так как нуждается в первом гораздо
больше, и человек, единственный исполнитель ее прихотей, вечно повинуется
ей, сам не подозревая об этом.
- Если так, - сказала Онорина, - тогда все средства хороши, чтобы
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000