- Ах, любовь моя, - заговорила я, очарованная ее прелестями, - не
желаете ли обменяться более ощутимыми ласками?
- Тогда вам понадобится вот это. - И Фердинанд протянул нам пару
искусственных фаллосов. Вооружившись этими орудиями, мы принялись энергично
массировать друг друга. В какой-то момент мой зад оказался прямо перед лицом
короля, который вначале гладил его нежно и благоговейно, затем осыпал
жаркими поцелуями.
- Прошу вас оставаться в таком положении, - сказал он мне несколько
минут спустя, - я намерен совершить с вами содомию, пока вы сношаете мою
жену. Эй, Зерби, помоги мне.
Эта сцена продолжалась еще несколько минут, после чего король поменял
нас местами и овладел своей женой, которая в это время продолжала скоблить
мое влагалище. Потом он заставил юношу содомировать ее, а я облизывала ей
вагину, и в конце концов он сбросил семя в задний проход своего пажа,
который как раз наставлял ему рога.
После непродолжительного отдыха, посвященного взаимным нежным поцелуям
и ласкам, мы возобновили свои занятия. Фердинанд вторгся в мой зад, прильнув
губами к заднему проходу Зерби, заставил мальчика испражняться себе в рот, а
жену попросил пороть себя; минуту спустя он оставил меня, взял розги и
довольно ощутимо выпорол нас всех троих; вслед за тем сама королева
обрабатывала розгами мои ягодицы и бедра, и я поняла, что флагелляция была в
числе ее излюбленных страстей - она не успокоилась, пока не увидела кровь;
потом она сосала член пажа и яростно тискала мои ягодицы, пока супруг сношал
ее в зад. Еще через некоторое время мы окружили Фердинанда: я взяла в рот
его член, жена сократировала его и щекотала ему яички, паж, оседлав его
грудь, прижимался анусом к губам его величества, который завершил эту
процедуру в невероятном возбуждении.
- Не понимаю, почему мы медлим и не свернем шею этому юному нахалу, -
вдруг сказал он, хватая за горло пажа, который жалобно заскулил и завращал
глазами.
- Вздерните его, - подала голос королева.
- Радость моя, - воскликнула я, целуя очаровательную Шарлотту, - так вы
тоже любите жестокие забавы? Если это так, я вас обожаю еще больше. Вы,
конечно, слышали о милой шутке китайского императора, когда он кормил своих
золотых рыбок гениталиями детей своих рабов?
- Разумеется. И я с удовольствием сделала бы то же самое. Давайте,
Фердинанд, покажем, на что мы способны. Эта женщина восхитительна, в ней
есть ум, характер и воображение; я уверена, что она разделяет наши вкусы.
Вы, друг мой, будете палачом Зерби, а мы вспомним, что истребление живого
существа - самый сильный возбудитель для плотских услад. Повесьте Зерби,
дорогой супруг, повесьте немедленно! Жюльетта будет ласкать меня, пока я
наслаждаюсь этим зрелищем.
Все произошло очень быстро: Фердинанд повесил пажа с таким искусством и
с такой ловкостью, что мальчик испустил дух еще до того, как мы приступили к
мастурбации.
- Увы, - вздохнула Шарлотта, - мне никогда не везет: он умер, а я не
успела приготовиться. Ну да ладно, спустите его на пол, Фердинанд, и
подержите его руку - я хочу, чтобы она приласкала мне вагину.
- Нет, - возразил король, - этим займется Жюльетта, а я буду
содомировать труп; говорят, это ни с чем не сравнимое ощущение, и я хочу
испытать его. О, какое блаженство! - завопил он, вломившись в еще теплую
задницу. - Не зря утверждают, что слаще этого нет ничего на свете. Какая
хватка у мертвого ануса!
Между тем жуткая сцена продолжалась; Зерби, конечно, не вернулся к
жизни, но его палачи едва не скончались от удовольствия.Последнее
извержение Шарлотты произошло таким образом: она распласталась на холодевшем
теле пажа, супруг целовал ей клитор, а меня она заставила облегчиться себе в
рот. В виде вознаграждения за услуги я получила четыре тысячи унций, и мы
расстались, пообещав друг другу в скором времени встретиться в более
многочисленной компании.
Вернувшись домой, я рассказала сестрам о странных вкусах его величества
короляСицилии{ФердинандносилтитулкороляНеаполитанскогои
Сицилийского.}.
- Чудесно, - заметила Клервиль, - когда такие страсти встречаются у
тех, кого Природа выделила среди прочих умом, богатством или властью.
- Но это же вполне объяснимо, - сказала Олимпия, которую мы называли
только по имени, чтобы не скомпрометировать ее славную фамилию, - более
того, нет ничего неестественного в том, что самые изысканныеформы
наслаждения отличаютлюдей,которыеобладаютдаромисключительной
проницательности или стоят выше других благодаря милостям фортуны, сделавшей
их деспотами. Человек высокогоинтеллекта,обладающийвластьюили
богатством, наверное, не может наслаждаться так, как это делают простые
смертные. Если он захочет сделать свои удовольствия более утонченными, он
неизбежно придет к убийству, ибо убийство - высшая степень удовольствия: его
диктует сладострастие, убийство - это часть эротики, одна из прихотей
эротического сознания. Человеческое существо достигает последней стадии
пароксизма в плотских утехах только через приступ ярости; человек мечет
громы и молнии, изрыгает ругательства, теряет всякое чувство реальности и
меры, теряет над собой контроль и в это критическое мгновение обнаруживает
все признаки брутальности; еще один шаг - и он становится варваром,
следующий шаг - и он делается убийцей; чем больше в нем ума, тем изощреннее
его мысли и поступки. И все-таки одно препятствие сдерживает его: он либо
боится заплатить слишком большую цену за свое удовольствие, либо опасается
закона; избавьте его от этих глупых страхов посредством золота или власти, и
вы толкнете его в мир преступлений, так как безнаказанность успокоит его, и
ничто не остановит человека, если помимо богатого воображения он обладает
неограниченными средствами.
- Тогда, - сказала я подругам, - мы трое находимся в завидном
положении: у нас есть огромные богатства, и Фердинанд гарантировал нам
абсолютную безнаказанность.
- Черт возьми! - воскликнула Клервиль. - Как воспламеняет меня эта
сладостная уверенность! - С этими словами шлюха задрала своиюбки,
расставила ноги, раскрыла пальцами нижние губки и продемонстрировала нам
пунцовое, наполненное жаждой и ожиданием влагалище, которое, казалось,
бросает вызов всем мужским органам Неаполя.
- Я слышала, в этом краю водятся великолепные копьеносцы, - продолжала
она, - пусть Сбригани позаботится, чтобы мы не пропустили ни одного.
- Я еще вчера обо всем договорился, - заявил с гордостью наш услужливый
спутник. - Заплатил нескольким поставщикам, и теперь каждое утро в вашем
распоряжении будут две дюжины симпатичныхмолодцевввозрастеот
восемнадцати до двадцати пяти; я сам буду проверять их, и если, несмотря на
мои строгие требования, вам попадутся негодные экземпляры, мы их тут же
отбракуем...
- Какие размеры ты заказал? - поинтересовалась Клервиль, которую уже
вовсю ласкала Раймонда.
- Вы не увидите ни одного меньше пятнадцати сантиметров в окружности и
двадцати в длину.
- Постыдитесь, Сбригани! Такие размеры, может быть, и сойдут для
Парижа, но здесь, в Неаполе, где растут чудовищные члены... Что до меня, я
ни за что не соглашусь на меньшее, чем двадцать сантиметров в обхвате и
тридцать в длину.
- Мы тоже, - в один голос заявили мы с Олимпией. - Пусть их будет
меньше, но чтобы они были лучше...
- О чем вы говорите? - разволновалась Клервиль. - Я не вижу причин
уменьшать их число. Напротив, кроме качества я требую количество. Поэтому,
Сбригани, я прошу тебя доставлять нам каждое утро тридцать мужчин с
размерами, о которых я уже говорила. Это будет по десять на каждую. Скажем,
мы совокупимся с каждым по три раза - большего мне и не надо, хотя любая из
нас, прежде чем выпить утреннюю чашечку шоколада, в состоянии загнать
десятерых скакунов. С тобой разговаривает женщина, которой легкая утренняя
разминка не помешает совершить в течение дня множество непристойностей; в
самом деле, ведь только хорошенькая каждодневная плотская встряска помогает
поддерживать нужное похотливое состояние, а для чего еще созданы мы, как не
для плотских утех?
Вместе с этими последними словами возбужденная до предела блудница
изверглась в объятиях Раймонды.
- Пока ваши указания будут выполнены, - сказал Сбригани, - посмотрите,
может быть, эти лакеи устроят вас; мне кажется, их размеры вам подойдут.
Тут же появились шестеро хорошо оснащенных громил ростом около ста
восьмидесяти сантиметров.
- Клянусь своей куночкой, - проговорила Клервиль, чьи юбки все еще были
задраны до груди, - это то, что нужно! Дайте мне пощупать их. - Но ни одна
из этих дубин не вмещалась в обе ее ладони. - Да, милые подруги, здесь есть,
чем поживиться. Выбирайте сами, а я оставляю себе вот эту парочку.
- Одну минуту, - вмешался Сбригани. - Позвольте мне упорядочить ваши
удовольствия: здесь нужна спокойная, уверенная рука, а вы все ошалели от
похоти.
- Он прав, совершенно прав, - согласилась Клервиль, тем не менее
поспешно сбрасывая с себя одежду, - пусть он возьмет на себявсю
организацию, а я тем временем подготовлюсь.
- Начнем с вас, Клервиль, - сказал Сбригани, - вы, кажется, больше всех
торопитесь.
- Еще раз ты прав, - подхватила наша сестрица. - Не знаю, что за воздух
в этом городе, но я никогда не чувствовала себя такой распутной, как здесь.
- Он насыщен частичками азота, серы и битума, - заметила я с ученым
видом, - поэтому так возбуждает нервную систему и производит такое необычное
волнение в душе и теле. Я тоже почувствовала, что здесь, в Неаполе, веду
себя более жестоко.
- Хотя я более, чем вы, привычна к этому воздуху, - вставила Олимпия, -
потому что Неаполь и мой родной город находятся недалеко друг от друга, тем
не менее меня также не на шутку волнует эта атмосфера.
- Тогда будем дышать побольше, - улыбнулся Сбригани. - А теперь,
уважаемые шлюхи, приступайте к делу и рассчитывайте на мою помощь. Для
начала хочу предложить вам такой вариант: начинает, как я уже сказал,
Клервиль; но хотя она уже и так сгорает от желания, мы разожжем его еще
сильнее. Ты, Жюльетта, возьмешь этот прекрасный член, который выбрала твоя
подруга, и потрешь его о ее нижние губки и клитор, только пока не вставляй
внутрь. Вы, Олимпия, будете нежно щекотать вход во влагалище нашей пациентки
- раздразните, распалите его как следует, приведите его в ярость, а когда ее
глаза загорятся от гнева, мы удовлетворим ее; она должна лежать в объятиях
одного из этих юных сеньоров: одной рукой он сможет массировать ей заднюю
норку, другой - ее соски и одновременно целовать ее в губы. Чтобы еще больше
возбудить нашу подругу, мы вложим ей в руки по одному члену: один она
вставит в вагину Раймонды, другой - Элизы; а двое оставшихся будут сношать
вас обеих на глазах Клервиль. Вот тогда ее душа будет довольна.
Действительно, пять минут спустя блудницу было уже не узнать: на ее
губах пузырилась пена, сквозь сжатые зубы вырывались невнятные проклятия и
глухие стоны, и видя, что дальнейшее промедление невозможно, все шестеро
лакеев в продолжение часа, один за другим, покрывали ее как кобылицу, и она
едва не испустила дух от удовольствия. Как только член выходил из влагалища
нашей подруги, мы с Олимпией завладевали им, а в это время Раймонда и Элиза
неустанно ласкали, пороли, щекотали, облизывали нас.Сбриганиумело
дирижировал этим оркестром, и мы извергались как полевые орудия. В ход пошли
все изощренные виды разврата, все мыслимые способы; но больше всего нам
понравилось принимать три мужских органа одновременно: два во влагалище,
один в анус. Немногие женщины знают, какое это доставляет наслаждение, когда
под рукой есть опытные копьеносцы; кроме того, я трижды испытала всеобщий
натиск. Это происходило так: я ложилась спиной на одного из мужчин, который
содомировал меня, Элиза, опустившись надо мной на четвереньки, предоставляла
мне лизать ее маленькую несравненную вагину, сверху ее содомировал другой
лакей, он же массировал мне клитор, а Раймонда языком ласкала ему задний
проход. По обе стороны от меня лежали Олимпия и Клервиль, я вводила в их
анусы по одному члену, а обе они сосали фаллосы, принадлежавшие пятому и
шестому лакеям. Все шестеро по восемь раз сбросили сперму, да и невозможно
было отказать им после столь тяжелых трудов.
Приблизительно через неделю после этого приключения курьер доставил нам
приглашение от Фердинанда, который всех троих требовал к себе во дворец в
Портичи. На сей раз король желал устроить спектакль, еще более впечатляющий,
чем предыдущий. Нас провели в роскошно украшенные апартаменты, где стояла
прохлада, особенно приятная после уличной духоты. Шарлотта, неотразимая, как
Флора, ожидала нас в обществе принца Ла Ричча, смазливого хлыща двадцати
четырех лет, который был посвящен в интимные развлечения королевской четы. В
дальнем конце салона, где должнобылопроисходитьпразднество,в
почтительной позе стояли четверо прелестных детей - две девочки десяти и
одиннадцати лет и два мальчика чуть постарше, одетые в костюмы, наподобие
тех, в какие обряжали своижертвыдревниегреки.Благороднаяи
величественная фигура Клервиль, классически правильные черты ее лица,
несмотря на то, что она была уже не первой молодости, сластолюбивый блеск в
ее глазах - все это произвело большое впечатление на неаполитанскую
королеву.
- Удивительно красивая дама, - вслух признала она.
И как это всегда случается с женщинами нашего сорта, которых от
панегириков до ласк отделяет один шаг, обе блудницы скоро заключили друг
друга в объятия. Ла Ричча привлек к себе Олимпию, а я стала фавориткой
короля.
- Прежде чем начать совместные утехи, - предложил Фердинанд, - мы
разобьемся на пары - собственно говоря, мы уже сделали свой выбор, -
уединимся в отдельных будуарах, а после приватной беседы объединимся снова.
Пример подала Шарлотта: в сопровождении Клервиль и одной из девочек она
закрылась в своем будуаре. Ла Ричча выбрал одного мальчика и исчез вместе с
Олимпией; Фердинанду достались две жертвы обоего пола, и мы вчетвером
удалились в отдельную комнату. И вот здесь я во всем блеске и размахе
увидела грубое, неуклюжее распутство неаполитанца. Однако точно так же, как
редкие солнечные лучи пробивают тяжелые облака, согревая человеческие
сердца, так сквозь толщу неуклюжести, отличавшей этогокоронованного
мужлана, просочились, мало-помалу, признаки изысканного сластолюбия.
После недолгих жестоких развлечений в отдельных будуарах мы вновь
собрались все вместе в просторном салоне, где, подогревая воображение друг
друга рассказами о своихнедавнихотвратительныхпоступках,снова
погрузились в океан похоти и вволю насладились всем, что может родиться в
мозгу таких распутных злодеев. Только физическое истощение положило конец
нашим безумствам, и мы распрощались с королевской четой.
Возвратившись, мы нашли Сбригани израненным, лежавшим в постели. Он
утром зашел в кофейню и случайно услышал оскорбления в наш адрес: один
француз громогласно утверждал, что прекрасно знает, кто мы такие, и назвал
нас шлюхами. Хотя, по правде говоря, трудно было выразиться точнее,
Сбригани, движимый чувством преданности, храбро встал на нашу защиту, и
неосторожный болтун получил два хороших удара шпагой в живот.
Мы перевязали его раны, и разговор естественным образом перешел на тему
дуэли.
- Чистейшее сумасшествие, - начала Клервиль, - рисковать своей жизнью в
одиночном бою с человеком, который оскорбил нас. Если этот субъект, -
продолжала наша подруга, попросив позволения временно встать на точку зрения
противоположного пола, чьи обязанности она могла при необходимости исполнять
с большим успехом, - так вот, если этот субъект проявил ко мне явное
неуважение, неужели я должен оказать ему честь и считать его достойным своим
противником? Почему должен я поставить себя в положение, из которого, если к
оскорблению добавится телесная рана, могу выйти изувеченным или вообще могу
не выйти живым. В конце концов это я должен получить удовлетворение, так что
же для этого мне надо подвергнуть опасности свою жизнь? Если же я поступлю
по-другому, скажем, собираясь драться с обидчиком - а драться я обязан в
любом случае, - я прикрою свою грудь кольчугой, обезопасив себя и вынудив
противника только защищаться и отказаться от надежды еще раз поразить меня,
так вот, если я изберу такую тактику, меня назовут подлецом и трусом:
выходит, по этой логике я должен наплевать на здравый смысл и подставить
себя под удар?
Поэтому я предлагаю: пусть обидчик приходит к месту дуэли голым, а
оскорбленная сторона облачится в железные доспехи - этого требует разум и
законы здравого смысла. Агрессор непременно должен находиться в невыгодном
положении, ибо своим поступком, согласно всем существующим обычаям, он
заслужил наказание от руки того, кого оскорбил; следовательно, в такой
ситуации пресловутый кодекс чести надо изменить и предписать, если уж так
необходима дуэль, чтобы обидчик был лишен возможности еще раз нанести вам
ущерб и заботился бы только о самозащите. В самом деле, по какому праву я
должен подвергаться нападению второй раз? В этом вопросе наши обычаи жестоки
и несправедливы, они делают нас посмешищем большинства народов земли,
которые достаточно умны, чтобы понять, что коль скоро вы вынуждены мстить за
себя, вам надо делать это, не подвергая свою жизнь опасности.
- В этом наши взгляды совпадают, - сказала я, - дуэль и мне кажется
смешным и абсурдным занятием, но я хотела бы добавить кое-что к тому, что вы
сказали. Я нахожу глупым, когда человек рискует своей жизньюиз-за
оскорбления; в таких случаях разум и Природа диктуют нам единственное
средство: убить врага, не давая ему шансов убить вас, в этом и будет
заключаться ваше удовлетворение. Наши предки были много мудрее нас и
поручали драться вместо себя другим; наемники за определенную плату выходили
на бой и решали исход ссоры, то есть кто был сильнее, тот и оказывался прав;
до крайней мере, при этом исключалась несправедливость и необходимость
рисковать собой; хотя и в этом обычае много нелепого и абсурдного, он,
конечно же, в тысячу раз предпочтительнее, чем нынешний. Здесь есть еще один
унизительный момент: профессиональных бойцов, которые выходили драться за
других, считали презренными и низкими существами, и сегодня мы занимаем их
место; подумать только - мы рискуем навлечь на себя позор, если отказываемся
играть роль этих наемников! Сколько же здесь непоследовательности и вздора!
Обратившись к истокам дуэли, мы видим, что те бойцы были просто-напросто
наемными убийцами, каких и сегодня можно встретить в Испании и Италии;
обиженный платил им за то, что они избавляли его от недруга; 'позже, чтобы
как-то смягчить этот вид убийства, обвиняемому разрешили защищаться, драться
с нанятым убийцей, затем позволили нанимать другого убийцу и посылать его в
бой вместо себя. Вот какой была дуэль в ее младенческие, годы, а ее
колыбелью был разумный закон, позволяющий любому человеку мстить своему
врагу. В наше время этот хороший обычай уступил место кодексу дуэльной чести
невероятной глупости, которая до неузнаваемости искажает древний обычай и
оскорбляет здравый смысл. Поэтому не следует человеку, у которого есть враг
и есть хоть капелька ума, становиться на равную ногу с тем, кто, оскорбив
его, тем самым унизил себя. Если оскорбленный человек непременно должен
драться, ну что ж - честь есть честь, но заранее примите меры, чтобы он
снова не оказался в роли побежденного, и уж если он желает сам свести счеты
с негодяем, дайте ему право использовать наемных убийц, что, по словам
Мольера, - самое надежное средство решить спор. Что касается людей, которые
примешивают сюда вопрос чести, я нахожу их не менее смешными, чем тех, кто
воображает, будто их жены - самые добродетельные на свете: и то и другое -
варварские предрассудки и даже не заслуживают хладнокровного обсуждения.
Честь есть химера, подкармливаемая определенными человеческими обычаями и
условностями, которые всегда опирались на абсурд; если правда, что человек
приобретает честь и славу, убивая врагов своей страны, значит, он не может
обесчестить себя, когда уничтожает своих соотечественников, ибо никогда
одинаковые дела не влекут за собой противоположные следствия: если я
поступаю праведно, когда мщу за обиды, причиненные моему народу, еще
справедливее я поступаю, когда расплачиваюсь за оскорбления, причиненные
лично мне. Государство, которое постоянно держит несколько сотен тысяч
наемных убийц для своих целей, никоим образом - ни естественным, ни
узаконенным - не может наказать меня, когда я, следуя его примеру, нанимаю
парочку головорезов, чтобы отомстить своим обидчикам за конкретные пакости;
в конце концов обиды, причиненные нации, никогда не затрагивают отдельных
людей, между тем, как те, что испытал я, касаются меня непосредственно, а
это очень большая разница. Но попробуйте сказать эти слова вслух, и общество
немедленно заклеймит такого человека, назовет его подлым трусом, и хорошую
репутацию, завоеванную долгими годами жизни, за три минуты отберет кучка
ничтожных молокососов, непроходимых и не имеющих чувства юмора идиотов,
которых несколько жеманниц, достойных того, чтобы их публично отшлепали на
улице, убедили в том, что нет ничего благороднее, чем рисковать своей жизнью
на дуэли:
- Я абсолютно согласна с вами обеими, - заговорила Олимпия, - и
надеюсь, вы не принимаете меня за одну из тех умственно неполноценных
истеричек, чье мнение о мужчине зависитотегоготовностииз-за
какого-нибудь пустяка встать на угол дуэльной площадки и строить из себя
презренного гладиатора. Я презираю таких бравых и воинственных идиотов.
Воинственностью можно восхищаться в мужлане или в солдате, годных только на
то, чтобы целыми днями ходить с окровавленной физиономией. Но чтобы человек
с положением и средствами... чтобы он оставил свой уют, свои любимые занятия
и вручил свою жизнь в руки громиле, не имеющему иных талантов, кроме как
резать глотки людям, который оскорбил его. Поистине достоин презрения
человек, принимающий вызов на дуэль. Вот именно, презрения: существует
что-то низкое в том, чтобы предоставлять другим право распорядиться вашей
жизнью и рисковать, ради минутной прихоти, всеми талантами и милостями,
которыми одарила вас Природа. Пора оставить эту сомнительную честь бродячим
рыцарям прошлых веков: не для того рождается одаренный человек, чтобы
превращаться в вульгарного гладиатора, а для того, чтобы оценить и поощрять
искусства, наслаждаться ими, служить отечеству, когда придет срок, и только
ради отечества проливать кровь, которая течет в его жилах. Когда такой
человек имеет врага, стоящего ниже его, он может его просто убить, и Природа
не дала нам иного средства избавиться от опасной обузы; если его оскорбил
равный ему, пусть оба предстанут перед снисходительным судом, предъявят
каждый свои претензии, и суд решит их спор: между приличными людьми не
возникает разногласий, которые нельзя устранить полюбовно; неправый должен
уступить - таков закон. Но кровь... проливать кровь из-за неосторожного
замечания, ревности, шутки, упрека или даже из-за ссоры - это чистейший
анахронизм. Дуэль не существовала до тех пор, пока кодекс чести не заменил
принципы мести; только когда люди стали цивилизованными, дуэль была принята
обществом. Природа и не думала вкладывать в человеческое сердце желание
мстить с риском для собственной жизни, так как нет ничего мудрого и
естественного в том, чтобы подставлять себя второму удару по той лишь
причине, что вы получили первый. Однако очень справедливо и разумно смыть
оскорбление кровью обидчика, не рискуя пролить собственную, если обидчик
ниже вас, или добиться мирного решения, если он равен вам по положению. И не
стоит слушать женщин; они ждут от мужчины не храбрости, а случая потешить
свою гордыню и иметь возможность рассказывать направо и налево, что, мол,
такой-то субъект дрался на дуэли ради их прелестей. Законы не в состоянии
искоренить этот гнусный обычай,ибозаконпорождаетнедовольство,
противодействие и обиду. Только всеобщее осмеяние может похоронить его. Все
женщины должны закрыть дверь перед дуэлянтом, должны пренебрегать им,
высмеивать его, чтобы на него показывали пальцем и говорили: "Вот идет
глупец, низкий и малодушный глупец; он взял на себя мерзкую роль наемного
головореза, вообразив, будто неосторожные слова, которые уносит ветер и
которые забываются минуту спустя, стоят человеческой жизни, что дается один
раз. Бегите от него - он сумасшедший".
- Олимпия права, - сказала Клервиль, - этот презренный предрассудок
можно истребить только таким путем. Кое-кто может возразить, что воинская
доблесть исчезнет в сердце мужчины, если это случится. Ну что ж, вполне
возможно, но я утверждаю, что доблесть - это достоинство дураков и не имеет
никакой ценности: я не встречала ни одного умного среди храбрых людей.
Цезарь был великим человеком - никто в этом не сомневается, - но боялся
собственной тени; Фридрих Прусский имел разум и многие таланты, но у него
тряслись поджилки, когда наступало время идти в бой. Словом, все известные
мужи были трусами; даже римляне почитали страх и воздвигали ему алтари.
Страх - часть Природы, он порождаетсяизвечнойзаботойоличной
безопасности, то есть чувством самосохранения; ни одно чувство не заложено
так глубоко в нашей душе той первопричиной, которая всем нам дала жизнь.
Осуждать человека за то, что он боится опасности, - то же самое, что
ненавидеть его за любовь к жизни. Со своей стороны я хочу заявить, что
всегда питала и буду питать глубочайшее уважение к тому, кто страшится
смерти, ибо такой человек обладает умом, воображением и способностью
наслаждаться. В тот день, когда весь Париж клеймил позором знаменитого Ла
Люцерна за то, что он исподтишка убил своего соперника, я захотела отдаться
ему; я мало встречала столь приятных мужчин, и, пожалуй, ни один из них не
отличался таким высокоорганизованным умом.
- Недаром говорится, - вставила я, - что чем выше человек поднимается
над предрассудком, тем он делается умнее; тот же, кто заперт в клетке своих
моральных принципов, всегда бесплодных и нелепых, останется таким же
скучным, как и его максимы; нам, с нашим воображением, нечего делать в
обществе такого моралиста.
Через несколько дней здоровье Сбригани заметно поправилось, и Клервиль
сообщила мне:
- Он сегодня уже совокупился со мной. Я только что щупала его пульс и
уверяю тебя, что наш друг в добром здравии; лучший признак здоровья -
торчащий член, и я до сих пор вся мокрая от его спермы... Кстати, скажи мне,
Жюльетта, - странным тоном продолжала эта непостижимая женщина, - правда ли,
что ты сильно привязана к этому человеку?
- Он оказал мне большие услуги.
- Он только исполнял свой долг и получал за это деньги. Кажется, твоя
душа начинает открываться для могучего чувства благодарности?
- Нисколько, клянусь честью.
- Ну хорошо, поживем - увидим. Я хочу сказать, что не нравится мне этот
Сбригани; более того - я ему не доверяю. Когда-нибудь этот человек ограбит
нас.
- Скажи прямо, что он тебе надоел, потому что доставил тебе большое
удовольствие в постели, ведь ты терпеть не можешь мужчину после того, как он
кончил в твоем влагалище.
- Этот субъект всегда сношал меня только в зад, вот взгляни - из меня
до сих пор вытекают его соки.
- К чему же все-таки ты клонишь, дорогая?
- К тому, что пора избавиться от этого нахала.
- Ты забыла, что он из-за нас смотрел в лицо смерти?
- Ни о чем я не забыла, и это еще одна причина, чтобы я презирала его,
так как такой поступок говорит о его глупости.
- И все же, что ты собираешься с ним сделать?
- Завтра он примет последнюю ложечку лекарства, а послезавтра мы его
похороним.
- А у тебя что-нибудь осталось из тех замечательных снадобий, которые
мы когда-то купили у мадам Дюран?
- Чуточку того, чуточку другого... И я очень хочу, чтобы твой Сбригани
попробовал их.
- Ах, Клервиль, с годами ты не исправляться, ты, видимо, всегда
останешься отъявленной ведьмой. Но что скажет сестрица Олимпия?
- Пусть говорит, что хочет. Если меня подмывает совершить преступление,
в моем сердце нет заботы о репутации.
Я согласилась; да и могла ли я остаться равнодушной к злодейству?
Настолько дорого мне все, что несет на себе его печать, что я, не
раздумывая, припадаю к нему, как к живительному источнику. Итак,я
использовала этого итальянца - скорее из нужды, нежели из привязанности.
Клервиль обещала взять на себя все повседневные заботы, которыми занимался
он, и на этом полезность Сбригани была исчерпана: я дала согласие на его
уничтожение. Олимпия также не возражала, и на следующий день, выпив ад из
рук Клервиль, Сбригани отправился в ад сообщать демонам о том, что дух зла,
скрывающийся в теле живой женщины, в тысячу раз опаснее, чем тот, которым
священники и поэты населили Тартар. Завершив эту операцию, мы отправились
осматривать окрестности Неаполя.
Нигде в Европе Природа не выражает себя с такой мощью и в таком
великолепии, как под Неаполем; эта роскошь резко отличается от унылой
меланхолической красоты Ломбардской долины, которая вызывает в душе какое-то
оцепенение. Напротив, все здесь приводит вас в смятение: вулканы и другие
катаклизмы вечно преступной Природы постоянно тревожат человеческий дух,
делая его способным на великие дела и на бурные страсти.
- Все это мы, - сказала я подругам, окидывая взглядом окружающий
пейзаж, - а добродетельные люди похожи на те плоские равнины Пьемонта,
которые удручают взор скучным однообразием. Если хорошенько рассмотреть эту
необыкновенную местность, можно подумать, что когда-то в далеком прошлом она
представляла собой один огромный вулкан, ибо куда ни шагнешь, всюду видишь
здесь следы грандиозной катастрофы. ДажеПрироданередкопредается
безумствам, так как же нам не брать с нее пример! Мы ступаем прямо по
сольфатаре {Почва вулканического происхождения.}, которая есть убедительное
доказательство моих слов.
По извилистой дороге, собеихсторонокруженнойживописными,
беспрерывно меняющимися пейзажами, мы дошли до Поццуоли {В древности это
селение называлось Путеоли. (Прим. автора)}, откуда хорошо виден Низида,
маленький очаровательный островок, куда удалился Брут после того, как убил
Цезаря. Это было бы самое лучшее место для наших излюбленных забав; там,
наверное, можно было чувствовать себя словно на самом краю света и творить
все, что захочешь, отгородившись от нескромных взоров непроницаемой зеленой
стеной, ведь ничто так не требуется воображению, ничто так не вдохновляет
его, как таинственная тишина и уединение. Немного дальше, за бухтой, можно
было различить два мыса, Сорренто и Масса, - загадочные развалины, остатки
благородных построек, а за ними - цветущие холмы, навевающие негу и истому.
Поццуоли, куда мы вернулись пообедать, ничем не выдает былого своего
величия, но остается одним из красивейших мест во всем Неаполитанском
королевстве. Однако невежественные жители городка даже не подозревают о
своем счастье, а леность делает их еще грубее и нахальнее.
Когда мы подошли к гостинице, нас окружила целая толпа жаждущих
показать нам местные достопримечательности.
- Вот что, дети, - сказала Олимпия, закрывая дверь, после того, как
дюжина молодых и здоровых мошенников протолкалась гурьбой в наши комнаты, -
мы отберем только тех, у кого есть кое-что между ног. Показывайте свои
сокровища, а мы поглядим.
Мы бесцеремонно спускали с них штаны, щупали, взвешивали на ладони их
атрибуты; шестеро показались нам достойными участвовать в утехах, но только
один - смешной увалень, одетый в лохмотья, чей левиафан невероятной толщины
торчал сантиметров на тридцать, - удостоился чести быть нашим проводником
после того, как удовлетворил нас всех троих подряд. Мы назвали его Рафаэль.
Первым делом он повел нас в храм Сераписа {Божество египетской
мифологии, идентифицируется с Осирисом-Аписом.}, впечатляющие руины которого
свидетельствуют о том, что это было некогда великолепное и грандиозное
сооружение. Мы осмотрели соседние достопримечательности и во всем увидели
бесспорное свидетельство величия и вкуса древних греков и римлян, которые,
ярким светом осветив мир на краткий миг, погасли и исчезли, как исчезнут и
нынешние завоеватели и повелители народов и умов.
Нашим глазам предстали остатки монумента гордыне и суеверию. Трасилл
{Трасилл (I век н. э.), египетский философ и астролог, философия которого
объединяла мысли Пифагора и Платона.} предсказал, что Калигула не наденет
пурпурную императорскую тогу, пока не перейдет из Байи {Древний город в
Италии, где в 60 г. до н.э. Цезарь, Помпей и Красс образовали триумвират.} в
Путеоли по мосту. Будущий император приказал расставить, вплотную друг к
другу, множество кораблей на расстоянии двух лиг и прошел по ним во главе
своей армии. Конечно, это было сумасбродство, но сумасбродство великого
человека; а злодейство Калигулы, ставшее эпохой в истории, указывает на его
необузданный темперамент и величие души.
От моста Калигулы Рафаэль повел нас в Кум и неподалеку от развалин
этого города показал нам место, где стоял дом, принадлежавший Лукуллу
{Легендарный римский патриций, отличавшийся пристрастием к роскоши.}. Мы
долго молча смотрели на руины и размышляли об этом славном жизнелюбце.
- Его уже нет... еще немного - еще несколько месяцев, несколько лет -
уйдем и мы; ножницы судьбы не щадят никого - ни богача, ни бедняка, ни
доброго человека, ни злодея... Давайте же радоваться и собирать цветы, пока
перед нами расстилается эта дорога, которая, увы, скоро кончится; по крайней
мере, пусть будет из золота и шелка нить наших дней, которую прядет эта
мрачная шлюха - судьба.
Мы бродили по развалинам Кума, где наше внимание особенно привлекли
остатки храма Аполлона, построенного Дедалом, когда, спасаясь от гнева
Миноса, он поселился в этом городе.
Оттуда мы направились в Байу и прошли через деревушку Баули, куда поэты
поместили Елисейские Поля {Царство, где, по преданию,обитаютдуши
мертвых.}.
- Давайте навестим подземный мир, - мечтательно проговорила Клервиль,
глядя в темные воды реки Ахеронт, которая протекает около Баули, - хоть
краешком глаза взглянем на муки проклятых грешников и, может быть, сделаем
их еще сильнее. Если бы только я была Прозерпиной {Богиня Ада, супруга
Плутона, мать фурий, идентифицируется с греческой Персефоной.}... Однако,
коль скоро мне суждено созерцать земные бедствия, я могу считать себя
счастливейшей из живых женщин.
В этой долине царит вечная весна. Среди виноградников и тополей, то
там, то сям, видны невысокие холмики, куда зарывали погребальные урны, а
Харон, вне всякого сомнения, обитал на мысе Мизенум. В этом не трудно
убедиться, если иметь воображение. Это чудесная часть нашего разума оживляет
все, к чему прикасается, и истина, всегда плетущаяся в хвосте у иллюзии,
совсем не нужна тому, кто может творить и украшать свой собственный мир.
Рядом с деревушкой Баули путешественник видит остатки сотен соединенных
друг с другом комнат; когда-то все это сооружение называлось тюрьмой Нерона,
и далеко отсюда разносились стоны жертв похоти и жестокости этого злодея.
Немного дальше располагается красивое искусственное озеро, вырытое по
приказанию Марка Агриппы для флота, который находил убежище в бухте мыса
Мизенум. Этот мыс образует удобнуюгавань,которуювысокоценили
древнеримские адмиралы. Там стояли корабли Плиния, когда извержение Везувия
стоило ему жизни. Даже по развалинам видно, каким большим был этот древний
город. Отсюда можно пройти прямо в Баули, жители которого хвастаются могилой
Агриппины. У берега этого города потерпел крушение корабль с матерью Нерона
- таким образом император рассчитывал избавиться от нее. Однако план его не
удался: возвращаясь с празднеств в Байе, Агриппина и ее служанки успели
прыгнуть в воду до того, как судно перевернулось, и в темноте императрица
сумела доплыть до берега и добраться затем домой. Об этом пишет Тацит, и у
него нет ни слова в поддержку легенды о том, что эта знаменитая женщина
древности похоронена в Баули.
Вспомнив великого императора, Клервиль заметила:
- Я восхищена замыслом Нерона расправиться со своей матерью. В нем
чувствуется жестокость, коварство, презрение ко всем добродетелям. Он
страстно любил Агриппину; Свето-ний уверяет нас, что император часто
мастурбировал, думая о ней... и в конце концов убил ее. Позволь мне почтить
твою память, великий Нерон! Будь ты жив сегодня, я бы боготворила тебя, но
все равно ты навсегда останешься для меня примером.
После этого забавного панегирика мы пошли по берегу, славившемуся в
старину обилием великолепных вилл, а сегодня в том, что от них сохранилось,
живут несколько бедных рыбаков. Там же бросается в глаза крепость, которая
защищала побережье. Еще немного, и мы оказались на том месте, где когда-то
пышным цветом процветала Байа, обитель наслаждения и разврата, где древние
римляне предавались самым похотливым и извращенным забавам. Представляю, как
весело жилось в этом чудесном городе, прикрытом горами от северных ветров и
открытом к югу, к солнцу - истоку жизнетворного теплаисоюзнику
естественных страстей, - которое ласкает своими священными чудодейственными
лучами счастливых обитателей этой прекрасной страны. Несмотря на все
конвульсии, веками сотрясавшие эту землю, здесь до сих пор можно вдыхать
мягкий и сладострастный воздух, который есть отрава для строгой морали и
добродетели и изысканная пища для порока и так называемых преступлений
похоти. По этому поводу, друзья, вы можете процитировать мне гневные
инвективы Сенеки, но этот суровый моралист ничего не мог поделать с
неодолимым влиянием Природы, и его соотечественники, читая его труды, самым
беспардонным образом нарушали его заповеди.
От некогда великой Байи ныне осталась одна-единственная скособочившаяся
рыбацкая хижина да еще несколько огромных живописно разбросанных камней -
тусклая печать былого величия.
Конечно же, любимым божеством столь развратного города была Венера.
Развалины ее храма видны до сих пор, но они в таком ветхом состоянии, что
трудно судить по ним о его прошлом облике. Сохранились подземные переходы,
мрачные таинственные коридоры, указывающие на то, что эти помещения служили
для тайных церемоний. Огонь пробежал по нашим жилам, когда мы спустились
вниз; Олимпия прижалась ко мне, и я увидела в ее глазах вожделение.
- Рафаэль, - позвала Клервиль, - мы должны совершить службу в этом
священном месте.
- Так ведь вы выжали меня как губку, - ответил наш проводник, - а от
ползания по этим развалинам у меня и ноги уже не ходят. Правда, я знаю
здесь, неподалеку, четверых или пятерых рыбаков, которые придутся вам по
вкусу.
Не прошло и шести минут, как он привел с собой очень грязную и
неряшливую, но весьма многочисленную компанию.
Ослепленные похотью, которая буквально пожирала наши внутренности, мы,
не раздумывая, сломя голову, бросились в это рискованное предприятие. В
самом деле, что могли сделать в этом уединенном полутемном месте трое женщин
против десятка нахальных и возбужденных мужчин? Вдохновленные богиней,
которая всегда оберегает порок, мы мужественно встретили натиск.
- Друзья, - заговорила Олимпия по-итальянски, - мы не захотели
завершить экскурсию в святилище Венеры без того, чтобы не принести ей
жертву. Вы не хотите послужить ее жрицам?
- Почему бы нет? - с вызовом ответил один из мужланов, задирая юбки
Олимпии.
- Давай скорее изнасилуем их, - добавил второй, хватая меня.
Однако семеро оставшихся не у дел уже начали доставать ножи, и я
поспешила убедить их, что при определенной ловкости каждая из нас вполне
может принять сразу троих. Я подала пример: один овладел моим влагалищем,
второму я подставила зад, третий член взяла в рот; мои подруги сделали то же
самое. Уставший Рафаэль стоял и наблюдал, как мы, словно солдатские шлюхи,
обслуживаем эту толпу. Вы не имеете никакого представления о толщине
неаполитанских членов; хотя мы и обещали сосать третьего, ему пришлось
удовлетвориться ласками наших рук: ни одна из нас не смогла обхватить орган
губами. Утолив первый приступ голода в одном месте, наши мужчины переходили
к другому, и в результате каждый из них совокупился с нами спереди и сзади и
испытал по меньшей мере три извержения. Полумрак, царившийвэтих
катакомбах, память о таинственных мистериях, происходивших здесь, сам вид
наших партнеров - все это невероятно возбуждало нас, и мы, все трое,
воспылали желанием совершить что-нибудь ужасное, Но как могли мы это
сделать, будучи слабой стороной?
- У тебя есть с собой леденцы? - шепотом спросила я у Клервиль.
- Да, - ответила она. - Я никогда не выхожу без оружия.
- Тогда давай угостим наших рыцарей.
Олимпия, сообразив, о чем идет речь, объяснила недотепам, что сладости
восстановят их силы. Я раздала снадобья - в такие моменты я любила играть
роль радушной хозяйки, - и наши головорезы с удовольствием проглотили их.
- Еще разок совокупимся с ними, - прошептала мне Клервиль, - когда
смерть побежит по их жилам, выжмем из них последние соки, которыми Природа
явно их не обидела.
- Чудесно, - сказала я, - но вдруг яд передастся и нам?
- Не позволяй им целовать себя в губы, пусть целуют другие места, и
никакой опасности не будет, - ответила Клервиль. - Я сто раз проделывала
такие вещи и, как видишь, до сих пор жива-здорова...
Сильный характер этой женщины воодушевил меня, и никогда за всю свою
жизнь я не испытывала более острого наслаждения. Мысль о том, что благодаря
моему злодейству, мужчина, выйдя из моих объятий, тут же попадет в объятия
смерти, эта злорадная, эта дьявольская мысль довела меня до того, что я
потеряла сознание в момент оргазма.
- Встаем и быстро уходим, - сказала я подругам, как только пришла в
себя. - Не стоит оставаться в этом склепе, когда у них начнутся конвульсии.
Мы вышли на белый свет; Рафаэль, который не участвовал в забавах и не
был посвящен в наш жестокий замысел, продолжал быть нашим чичероне; что же
касается десяти несчастных, которых мы оставили внизу, о них ничего больше
не было слышно, хотя участь их не вызывает никаких сомнений, ибо мадам Дюран
готовила надежнейшие в мире средства.
- Насколько могу судить, дорогая, - сказала я Клер-виль, - ты настолько
пропиталась пороком, что уже не можешь получить удовольствие от мужчины без
того, чтобы не подумать о его смерти?
- Как ты права, милая Жюльетта! - призналась моя подруга. - Мало кто
знает, насколько глубоко пускает злодейство свои корни в нашей душе; мы
настолько срастаемся с ним, что не можем без него существовать. Быть может,
ты не поверишь, но я сожалею о напрасно прожитых мгновениях, когда не
совершала преступлений. Любая мысль, которая приходит мне вголову,
направлена на преступление, и мои руки постоянно чешутся от нетерпения и
желания исполнить то, что рождает мой мозг. Ах, Жюльетта, как сладостно
творить зло, как жарко вспыхивает все мое существо при мысли о том, что я
безнаказанно попираю все эти смешные запреты, которые держат человека в
плену. Как высоко возносимся мы, когда ломаем клетку, в которой покорно
сидят другие люди, когда нарушаем их законы, профанируем их религию,
оскорбляем и высмеиваем ихнелепогоБога,смеемсядаженадих
отвратительными наставлениями, которые они осмеливаются называть священными
обязанностями, возложенными на нас Природой. И сегодня я с горечью думаю о
том, что не могу больше найти ничего ужасного, достойного меня; как бы ни
было чудовищно мое преступление, оно непременно оказывается ниже и мельче
моих стремлений. Если бы даже я могла истребить всю планету, и тогда бы я
проклинала Природу за то, что она предоставила мне только один мир для
утоления моих желаний.
Беседуя таким образом, мы обошли всю местность вокруг Байи, где едва ли
не на каждом шагу попадались интересные памятники славного прошлого, и
наконец, по удобной тропинке, окаймленной вечнозелеными кустарниками, вышли
к берегу Овернского озера. Там уже нет той вредоносной атмосферы, от которой
в далеком прошлом бывало замертво падали в озеро птицы, пролетавшие над ним;
состав воды также совершенно изменился, и сегодня это - совершенно здоровое
место, одно из самых благоприятных для философского ума. Там Эней приносил
жертвы богам подземного мира, прежде чем отправиться в путь по мрачным
тропам, который предначертала ему прорицательница. Слева от озера находится
гроб этой Сивиллы, и попасть туда не трудно. Это - пещера метров пятьдесят в
длину, три в ширину и чуть меньше в высоту. Осмотрите внимательно это место,
стряхните с себя романтические бредни, которыми напичкали нас поэты и
историки, и вы без труда поймете, что эта прорицательница была не чем иным,
как сводней, а ее логово служило публичным домом. Повторяю, это становится
ясно из осмотра помещения, и если при этом вы вспомните Петрония, а не
Вергилия, вы не сможете выйти оттуда с другим убеждением.
На противоположном берегу, рядом с тем местом, где стоял храм Плутона,
росли апельсиновые деревья, которые делали этот уголок очень живописным. Мы
посетили эти развалины, сорвали несколько апельсинов и пошли назад в
Поццуоли по Аппиевой дороге, по обеим сторонам которой поныне сохранились
могилы. Мы не могли сдержать- удивления перед странным почтением римлян к
мертвым. Мы сели возле могилы Фаустины, и Олимпия поделилась с нами
следующими соображениями:
- Я никогда не могла понять двух вещей, -такначаланаша
очаровательная мудрая спутница, - их уважения к мертвецам и уважения к
желаниям мертвецов. Разумеется, оба эти предрассудка связаны с человеческими
понятиями о бессмертии души; будь люди убежденными материалистами, будь они
абсолютно убеждены, что человек - всего лишь амальгама простых материальных
элементов, что смерть означает их полное разложение, тогда уважение к
кусочкам разложившейся материи показалось бы настолько осязаемой глупостью,
что люди перестали бы думать об этом. Однако наша гордость отказывается
признать этот факт, и мы предпочитаем верить, что душа покойного кружит над
его телом и ждет от живых внимания к своему отвергнутому хозяину; мы боимся
оскорбить эти тени и, сами того не сознавая, впадаем еще в худшую
нечестивость и полнейший абсурд. Не лучше ли сказать себе: когда мы умираем,
от нас совершенно ничего не остается, и на земле мы оставляем только свои
экскременты, которые когда-то сбросили под деревом, когда были живы. Тогда
только мы поймем, что у нас нет никаких обязательств перед трупом, что
единственное, чего он заслуживает и что необходимо сделать, скорее ради нас
самих, а не ради него, - это похоронить или сжечь мертвое тело или бросить
его зверям-падальщикам. А все эти почести, усыпальницы, моления и памятники
предназначены вовсе не для него, все они - дань, которую глупость платит
тщеславию, дань, которую напрочь отрицает философия. Мои слова противоречат
всем религиозным верованиям, как древним, так и нынешним, и, разумеется, не
вас надо убеждать, что нет ничего абсурднее религии, что все религии
опираются на идиотские догмы о вечной неразрушимости души и о существовании
Бога. Нет ни одной глупости, которую бы религия в разные времена не
возводила в объект почитания, и вам известно не хуже меня, дорогие мои
подруги, что в первую очередь из жизни человека следует выбросить, как
ненужные и вредные, любые религиозные верования.
- Я совершенно согласна с тобой, - сказала Клервиль, - и в то же время
хочу добавить, хотя это может показаться вам невероятным, чтоесть
распутники, которые обосновывают свои страсти именно такими верованиями. Я
знала в Париже одного человека, который платил золотом за тело только что
похороненного подростка - неважно, мальчика или девочки, -умершего
насильственной смертью; труп доставляли к нему домой, и он вытворял
всевозможные ужасы над этим не успевшим разложиться телом.
- Давно известно, - заметила я, - что свежий труп может доставить
поистине неизъяснимое удовольствие; мужчины особенно ценят судорожные сжатия
мертвого ануса.
- Действительно, - добавила Клервиль, - в этом есть нечестивость,
которая подхлестывает воображение, и я обязательно испробовала бы это, если
бы была мужчиной.
- Такая прихоть, по-моему, приводит в конце концов к убийству, -
сказала я, - так как, найдя в трупе весьма пикантный предмет удовольствия,
человек вплотную подходит к поступку, который позволит ему разнообразить
свои развлечения.
- Возможно, - кивнула Клервиль, - но пусть этот вопрос нас не волнует.
Если убийство - большое удовольствие, вы согласитесь, что оно никак не может
быть большим злодеянием.
Между тем солнце уже клонилось к западу, и мы поспешили в Поццуоли,
избрав обратный путь мимо развалин виллы Цицерона.
Вернулись мы поздно, но толпа оборванцев по-прежнему ожидала нас у
дверей. Рафаэль объяснил нам, что поскольку распространился слух о том, чю
мы приветливы с мужчинами, почти все живущие по соседству явились предложить
свои услуги.
- Вам нечего бояться, - прибавил наш проводник, - это приличные люди;
они знают, что вы хорошо платите, и они так же хорошо будут сношать вас. У
нас в стране просто смотрят на такие вещи, и вы не первые путешественницы,
которые испытали крепость наших мышц.
- День сегодня был не особенно насыщенный, - заметила Клервиль, - да и
негоже нам отвергать услужливых и приятных людей. Я всегда считала, что
лишние физические упражнения лучше расслабляют тело, нежели пассивный отдых,
посему предлагаю заняться трудами Венеры и забыть о заботах Аполлона...
Но к тому времени мы удовлетворили все потребности Природыи,
насытившись распутством, могли окунуться только в самые глубины мерзких
излишеств.
Из сотни мужчин мы отобрали три десятка с гигантскими мужскими
атрибутами; все они были не старше тридцати, и не менее тридцати сантиметров
в длину были их члены; кроме них мы купили десять крестьянских девочек от
семи до двенадцати лет и после роскошного и продолжительного обеда, за
которым было опустошено три сотни бутылок фалернского, выстроили своих
копьеносцев в цепочку: каждый стоял на коленях, вставив член в задницу
впереди стоявшего, и мы обошли весь строй, заставив каждого лобзать нам
ягодицы. После вступительной церемонии, когда эрекция их достигла предела,
они по одному подходили к нам, вкладывали свои вздыбленные органы в руки
девочек, и те направляли их в наши анусы или вагины. В следующей сцене
каждая из нас взяла на себя пятерых мужчин: трое сношали нас в отверстия,
двоих мы возбуждали руками, а в это время девочки, окружив нас и взобравшись
на стулья, орошали наши сплетенные тела струйками мочи - такое купание, на
мой взгляд, действует очень возбуждающе во время совокупления. Потом
алтарями стали только наши ягодицы, все тридцать прислужников по очереди
совершили содомию с каждой из нас, и в продолжение этого акта девочки
беспрестанно обсасывали нам рот и клитор. Вслед за тем трое малышек лизали
нам влагалище, трое целовали в губы, а остальные руками массировали мужские
члены, которые извергались нам на грудь и живот; потом мы изменили
композицию и заставили девочек тереть все тридцать головок о наши клиторы,
по одной усадили себе на лицо и лизали им вагины или задний проход.
После короткой передышки мы перешли к флагелляции. Сначала выпороли
мужчин, которые в это время также наказывали девочек; затем велели привязать
себе руки и ноги к кровати, и каждый участник выдал нам по сотне ударов; в
продолжение экзекуции мы мочились в рот девочкам, стиснув бедрами их головы;
потом отдали юные создания на потеху мужчинам, которые самым жестоким
образом лишили их девственности в обоих местах. Вслед за тем мы сами
устроили детям хорошую порку, заставив мужчин пинать и награждать увесистыми
тумаками наши задницы; только доведя нас до ярости таким немилосердным
обращением, они получили право еще раз совершить содомию; после чего мы
подвергли девочек всевозможным унижениям: пускали им в рот газы, мочились и
испражнялись на лицо и заставили проглотить все до капли. В завершение мы
шелковыми бечевками привязали к потолку все фаллосы, смочили мошонки
коньяком, потом поджигали их и, разогрев таким путем истощенные чресла,
добились последней эякуляции.
Мы были чужими в этом городе и, хотя имели королевскую индульгенцию и
соответствующие бумаги были у нас при себе, воздержались от дальнейших утех,
чтобы не настроить население против себя; щедро вознаградили всю ораву,
отправили ее по домам, а сами продолжили приятную и познавательную прогулку.
Совершили короткую поездку на острова Прочида и Ишиа и на следующий день
возвратились в Неаполь, по дороге осмотрев еще несколько развалин, которые
впечатляли своим почтенным возрастом, и множество современных загородных
поместий, уютных, живописных и очаровательных.
В наше отсутствие Фердинанд справлялся о нас, и мы поспешили рассказать
ему о незабываемых впечатлениях от окрестныхкрасот.Онсявным
удовольствием выслушал нас и пригласил на ужин во дворец князя Франкавилла,
богатейшего вельможи в Неаполе и в то же время отъявленнейшего либертена.
- Невозможно представить себе, насколько он искусен в этом деле, -
добавил король. - Я попрошу его не церемониться в нашем присутствии и
объясню, что мы просто хотим оценить его необычные забавы с философской
точки зрения.
Во всей Италии ничто не сравнится с роскошью и величием дворца
Франкавиллы; каждый день он принимал за своим столом шестьдесят гостей,
которых обслуживали две сотни слуг, один краше другого. Специально для нас
князь велел соорудить храм Приапа в своем саду. К этому ярко освещенному
святилищу вели таинственные тропинки, обсаженные апельсиновыми и миртовыми
деревьями; колонны, увитые розами и сиренью, поддерживали купол, под которым
справа стоял алтарь, слева - стол на шесть персон; в середине возвышалась
огромная корзина с цветами, которые были увешаны цветными лампионами и
гирляндами тянулись до самого купола. Всюду, где оставалось место, группами
располагались юноши, совершенно обнаженные, я насчитала их не менее трехсот.
Когда мы вошли в храм, на алтаре, покрытом зеленой травой, появился
Франкавилла; он остановился под символом Приапа, в честь которого мы
собрались в тот вечер.
- Многоуважаемый хозяин, - обратилась к нему королева, - мы пришли в
это священное место, чтобы разделить ваши удовольствия ипопытаться
разгадать вашу тайну; не обращайте на нас внимания, наслаждайтесь, мы не
будем мешать вам.
Перед алтарем стояли заваленные цветами скамейки, мы сели на них,
божество спустилось с алтаря, и церемония началась.
Нашим глазам предстал соблазнительный зад Франкавиллы, двум отрокам
было доверено раздвигать ягодицы и вставлять в отверстие гигантские члены,
которые по очереди вламывались в святая святых князя; еще двенадцать детей
готовили орудия к натиску. Ни разу за всю свою жизнь я не видела такой
слаженности в действиях. Великолепнейшие мужские атрибуты переходили из рук
в руки и исчезали в анусе верховного жреца, после нескольких толчков они
извлекались и заменялись очередными, и все это происходило легко, изящно,
без усилий и вызывало восхищение. Менее чем за два часа все три сотни членов
побывали в заднице Франкавиллы; как только был извлечен самый последний,
князь повернулся к нам и при помощи двух юных ганимедов выбросил из себя
несколько капель мутноватого семени, сопровождая эякуляцию пронзительными
криками. После чего совершенно успокоился и заговорил:
- Мое седалище в катастрофическом состоянии, но вы хотели видеть, на
что оно способно, и я удовлетворил ваше любопытство. Кстати, осмелюсь
предположить, что ни одна из присутствующих дам не выдерживала подобного
натиска.
- Вы правы, - сказала Клервиль, приятно пораженная всем увиденным, - но
я в любое время готова бросить вам вызов, князь, причем готова подставить
хоть зад, хоть влагалище, и держу пари, что не уступлю вам.
- Не спешите, радость моя, не спешите, - вставила Шарлотта, - вы видели
лишь малую толику подвигов моего кузена, но он, не дрогнув, может выдержать
десяток батальонов.
- Пусть зовет сюда всю свою армию, - с обычным хладнокровием заявила
Клервиль. - Однако, сир, ваш князь, надеюсь,недумает,чтомы
удовлетворимся зрелищем его подвигов?
- Ну конечно же нет, - ответил король, - однако несмотря на вашу
непревзойденную красоту, милые дамы, вы должны понять, что среди этих
молодых людей не найдется ни одного, который пожелал бы даже прикоснуться к
вам.
- Отчего же? Разве у нас нет задниц?
- Ни один, - подтвердил Франкавилла, - ни один из них не соблазнится, и
даже если бы вам удалось каким-то чудом склонить кого-нибудь к этому, я ни
за что больше не согласился бы подпустить вероотступника к себе.
- Так вот почему они придерживаются вашей веры, - усмехнулась Клервиль,
- но и не осуждаю вас. Однако мы рассчитываем хотя бы на ужин, раз уж вы
лишаете нас плотских утех; пусть нас утешит Комус {Бог радости, веселья и
застолий у древних греков.}, если Киприда подвергает нас столь жестоким
лишениям.
- Как красиво вы изъясняетесь! - с искренним уважением воскликнул
Франкавилла.
Ганимеды скоро подали ужин, великолепнее которого вряд ли видел
кто-нибудь из смертных, и за стол сели шестеро избранных: король, королева,
князь, две моих сестры и я. Не буду описывать все утонченные яства, скажу
лишь, что блюда и вина из всех стран земли сменяли друг друга беспрерывно и
в невообразимом количестве; на меня произвел впечатление еще один факт -
признак неслыханной и, конечно, чистопатрицианскойроскоши:почти
нетронутые блюда и напитки, чтобы освободитьместодляследующих,
периодически вываливались в большие серебряные желоба, откуда смывались
прямо в сточную канаву.
- Этими остатками могли бы поживиться многие несчастные, - заметила
Олимпия.
- Несчастные? Наше существование на земле отрицает существование тех,
кто ниже нас, - объяснил Франкавилла, - мне отвратительна сама мысль о том,
что наши объедки могут кому-то облегчить участь.
- Сердце у него настолько же твердое, насколько благороден и щедр его
зад, - вставил Фердинанд.
- Я нигде не встречала подобной расточительности, - сказала Клервиль, -
но она мне нравится. Особенно я восхищена этим искусным устройством для
удаления остатков пищи. Между прочим, такая трапеза еще и оттого приятна,
что мы можем считать себя единственными существами, достойными жить на
свете.
- В самом деле, что значит для меня плебс, когда я имею все, что хочу?
- добавил князь. - Его нищета служит еще одной приправой для моих
наслаждений, и я не был бы так счастлив, если бы никто не страдал рядом;
такое сравнение составляет половину удовольствия в жизни.
- Оно очень жестокое, это сравнение, - заметила я.
- Естественно, ибо нет ничего более жестокого, чем Природа, и тот, кто
соблюдает неукоснительно, до последней буквы, еезаветы,непременно
становится убийцей и злодеем {Первые побуждения, продиктованные Природой, -
неизменно преступные; а те, что толкают нас к добродетельности, являются
вторичными, то есть плодами воспитания, недостаточности ума или страха.
Человек, предназначенный Природой для трона, прямо из ее рук переходит в
руки судьбы, которая превращает его в кровожаднейшего из людей, ежедневно
купающегося в крови своихподданныхисчитающегоэтосовершенно
естественным. (Прим. автора)}.
- Это хорошие и здоровые правила, - сказал Фердинанд, - но они вредят
твоей репутации: если бы ты только слышал, что говорят о тебе в Неаполе...
- Фи, я не из тех, кто принимает ложь близко к сердцу, - так ответил
князь, - кроме того, репутация - это такая малость в жизни, что меня ничуть
не трогает, когда толпа забавляется тем, что распускает слухи о вещах,
которые доставляют мне большое удовольствие.
- Ах, мой господин, - заговорила я нарочито назидательным тоном, - ведь
к такой черствости вас привели страсти, но не через страсти выражает Природа
свою волю, как хочется думать развратным личностям, подобным вам. Эти
чувства суть плоды гнева Природы, и мы можем освободиться от их власти, если
будем молить Предвечного о спасении, но спасение это надо заслужить. Вашу
задницу ежедневно посещают три-четыре сотни фаллосов, вы бежите от исповеди,
никогда не принимаете святого причастия, яростнопротивитесьблагим
намерениям и при этом собираетесь заслужить милость небесную. Нет, сударь,
не таким образом можно замолить свои грехи илихотябыдобиться
снисхождения. Скажите, как можно сжалиться над вами, если вы упорствуете в
своих порочных делах; подумайте о том, что ждет вас в следующем мире;
неужели вы, будучи свободным в выборе между добром и злом, полагаете, что
справедливый Бог, который дал вам эту свободу, не накажетвасза
неправедность? Неужели вы полагаете, друг мой, что лучше терпеть вечные
муки, нежели поразмыслить над своей участью и пожертвовать своими гнусными
наклонностями, которые даже в этой жизни доставляют вам ничтожные, мизерные
удовольствия, зато приносят бесконечные и неисчислимые заботы, неприятности,
огорчения и сожаления? Одним словом, разве для низменных плотских утех
сотворил нас Всевышний?
Франкавилла и король с недоумением смотрели на меня и в какой-то момент
решили, что я рехнулась.
Наконец Фердинанд нарушил тишину, наступившую после моей речи.
- Жюльетта, - сказал он, - если вы еще не закончили свою проповедь,
продолжите ее, когда нас не будет на этом свете.
- Я дошел до такой степени нечестивости и забвения всех религиозных
чувств, - добавил Франкавилла, - что мое спокойствие не сможет нарушить
упоминание об этом сверхъестественном призраке, выдуманном священниками,
которые зарабатывают себе на жизнь тем, что восхваляют его; но меня бросает
в дрожь само его имя.
Нам постоянно твердят, - продолжал князь, - что Бог явил себя людям. Но
в чем заключалось это явление? Доказал ли он свою божественность? Сказал ли,
кто он есть на самом деле? И в чем состоит его сущность? Может быть, он
объяснил ясно и просто свои намерения и планы? Развесоответствует
действительности то, что мы знаем с чьих-то слов о его замыслах? Конечно,
нет: он только поведал нам, что он - тот, кто он есть, что он - непознанный
Бог, что его пути неисповедимы и неподвластны пониманию, что он гневается,
когда кто-то осмеливается вникнуть в его тайны и призывает на помощь разум,
чтобы понять его или его дела. Так соответствует ли поведение этого
явленного Бога тем возвышенным понятиям, которые нам внушают о его мудрости,
его доброте, справедливости, благожелательности... о его высшей власти?
Отнюдь; с какой бы стороны мы на него ни посмотрели, мы всегда видим его
пристрастным, капризным, злобным, деспотичным, несправедливым; если порой он
и делает добро некоторым людям, то для всех остальных является заклятым
врагом; если он снисходит к некоторым и открывается им, то всех остальных
держит в неведении относительно своих божественных замыслов. Вот вам
исчерпывающий портрет вашего отвратительного Бога. Так неужели его цели
несут на себе печать разума и мудрости? Ведут ли они к благосостоянию людей,
которым являет себя этот сказочный призрак? Что мы видим в его заповедях?
Ничего, кроме непонятных указов, смешных и столь же непонятных повелений и
церемоний, недостойных властителя Природы,кромежертвоприношенийи
искупления грехов, выгодных только служителям этого невыносимо скучного
культа, но чрезвычайно обременительных для человечества. Более того, я вижу,
чтооченьчастоэтиустановленияделаютчеловеческие существа
необщительными, надменными, нетерпимыми, сварливыми и жестокими по отношению
к тем, кто не получил того же озарения, тех же законов и милостей от небес.
И вы, Жюльетта, хотите, чтобы я боготворил этого чудовищного призрака!
- Я бы также хотел, чтобы его боготворили, - неожиданно сказал
Фердинанд. - Короли всегда поощряют религию, ибо с начала века она служит
опорой тирании. В тот день, когда человек перестанет верить в Бога, он
начнет истреблять своих властителей.
- Не будем гадать, кого он захочет уничтожить первого, - заметила я, -
но будьте уверены, расправившись с одним, он не замедлит поступить так же с
другим. Если же на минуту вы соизволите забыть о том, что вы - деспот, и
философски посмотрите на вещи, вам придется признать, что мир будет только
лучше и чище, когда в нем не будет ни тиранов, ни священников - чудовищ,
которые жиреют на нужде и невежестве народов и делают их еще беднее и
невежественнее.
- А ведь наша гостья не любит королей, - усмехнулся Фердинанд.
- Так же, как и богов, - немедленно парировала я. - В моих глазах все
первые - тираны, вторые - привидения, и я утверждаю, что люди не заслуживают
того, чтобы их угнетали или обманывали. Природа сотворила нас свободными и
атеистами. Только позже сила одолела слабость, и у нас появились короли.
Глупцы начали испытывать благоговейный страх перед нахальным плутовством, и
мы получили богов. Словом, во всем этом сонме я нахожу лишь отъявленных
негодяев и нелепых призраков, в которых нет никакого намека на вдохновение
свыше.
- Но чем были бы люди без королей или без богов?
- Они были бы более свободными и мудрыми, следовательно, более
достойными замыслов и надежд, которые питает на их счет Природа. Ведь она
создала их не для того, чтобы они прозябали под скипетром человека, который
ничем не лучше их, или томились в оковах божества, которое есть всего лишь
выдумка фанатиков.
- Одну минуту, - перебил меня Франкавилла и обратился ко всем
присутствующим. - я склоняюсь к мнению Жюльетты. Она права в том, что Бог не
нужен, но в таком случае для людей придется найти другую узду; разумеется,
она не нужна философу, но благотворна для толпы, и королевскую власть надо
поддерживать оковами.
- Между прочим, об этом я уже говорила его величеству, когда мы с ним
обсуждали этот вопрос, - сказала я.
- Стало быть, - подытожил Франкавилла, - религиозные химеры можно
заменитьтолькосамымжестоким террором: избавьте людей от
сверхъестественного страха перед адом, и они взбесятся, то есть на место
этого страха следует поставить еще более суровые законы, которые будут
направлены исключительно против народа, поскольку только низшие классы
угрожают государству, только от них исходит недовольство. Богатый не боится
оков, которые ему не грозят, так как, имея деньги, он в свою очередь
приобретает право угнетать других. Вы никогда не встретите представителя
высшего класса, который ощущал бы хоть каплю тирании, потому что он сам
может быть настоящим тираном для тех, кто от него зависит. Сюзерен,
понимающий это, правит с крайней жестокостью и в то же время дает
возможность своим союзникам-вельможам творить в их собственных владениях
все, что им захочется; он охраняет их своим влиянием и своей мощью; он
должен сказать им так: "Вы также можете издавать законы, но лишь такие,
которые не противоречат моим; чтобы трон мой был несокрушим, поддерживайте
мою власть всей властью, которую я вам выделил, и спокойно наслаждайтесь
своими привилегиями, но так, чтобы не задевать моих..."
- Такой же договор короли когда-то заключили с духовенством, - заметила
Олимпия.
- Вот именно; но духовенство, строя своювластьнавсесилии
фантастического Бога, сделалось сильнее короля; священники свергали королей
вместо того, чтобы поддерживать их. Я же хочу, чтобы последней инстанцией
власти было правительство и чтобы права, дарованные высшему классу и
философам, использовались только в интересах их собственных страстей при
условии, что они никогда и ни в чем не будут противоречить интересам
государства, ибо государство не может управляться только теократией или
только деспотом; король обязан безжалостно подавлять соперников, угрожающих
его трону, и в то же время должен делиться властью ссоюзниками,
объединиться с ними для того, чтобы заковать в цепи многоголовую народную
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000