падают в самое сердце, чужой пример заставляет их проклюнуться, праздность
служит для них удобрением, а случай приводит к обильным всходам. Именно
среди духовенства, милые мои дамы, вы встретите настоящих атеистов: все
прочие люди могут сомневаться, могут быть даже скептиками, но никогда не
понять им бессмысленности высшего идола, между тем как среди служителей,
коим поручено заботиться о его процветании, нет ни одного, кто бы не был
убежден в том, что идол этот не существует. Все религии, известные на земле,
полны непонятных догматов, невразумительных принципов, невероятных чудес,
фантастических историй, и вся эта чушь придумана с единственной целью -
оскорбить разум и плюнуть на здравый смысл, ибо все они, без исключения,
основаны на невидимом Боге, чье существование по меньшей мере абсурдно.
Поведение, которое ему приписывается, настолько нелепо и непоследовательно,
насколько немыслима сама его сущность; если бы он существовал, разве изрекал
бы он свои истины столь загадочным образом? Какой ему смысл показывать себя
таким недоумком? Чем больший страх внушают религиозные мистерии, тем менее
понятна религия и тем больше нравится она глупцам, которые погрязают в ней
как в своем собственном дерьме; чем мрачнее, туманнее и сомнительнее
постулаты религии, тем фантастичнее она выглядит, то есть тем больше
соответствует сути того неизвестного и бесплотного существа, о котором никто
из нас, людей, не имеет никакого понятия. Невежество всегда предпочитает
неизвестное, фантастическое, запредельное, невозможное, ужасное простым,
ясным и понятным истинам. Истина не так приятно щекочет человеческое
воображение, как чудесная сказка; чернь с большим удовольствием выслушивает
нелепые басни, которые мы ей рассказываем; придумывая притчи и жуткие тайны,
священники и законодатели в полной мере удовлетворяют потребности толпы;
посредством символов веры и законов они увлекают за собой сонм приверженцев,
главным образом женщин и простаков, которые охотнее всего верят этим
россказням, даже не пытаясь вникнуть в них; любовь к простоте и истине
встречается только среди тех - а их так мало среди людей, - чье воображение
питается опытом и размышлением. Нет, милые женщины, поверьте, что никакого
Бога нет; существование этого призрака невозможно, достаточно обратить
внимание на бесчисленные противоречия, из которых он состоит,чтобы
усомниться в нем, и стоит лишь дать себе труд внимательно рассмотреть их,
как от него ничего не останется.
В продолжение этой речи монах, как я уже говорила, сидел между нами и
ласкал нас.
- О, какая чудная попочка, - неожиданно забормотал он, прижимаясь ко
мне, - как жаль, что нельзя забраться туда... Но, может быть, если мы
попробуем... Да, мадам, чуточку старания с вашей стороны, и это будет не так
больно...
- Ах ты, зверюга, - сказала я, поднимаясь с дивана, - да я не дам тебе
даже свою куночку: у меня до сих пор все болит внутри, и я не хочу испытать
еще худшего. Подержите его, Клервиль, сейчас мы заставим этого негодника
кончать до тех пор, пока кровь не потечет из его яиц, иначе он не даст нам
покоя.
Мы уложили его на кровать, Клервиль зажала его член между своих грудей,
а я, усевшись ему на лицо, заставила его целовать калитку храма, в который
так его и не допустила; вначале он робко и даже неумело водил языком по
краям отверстия, затем немного оживился, заработал энергичнее, потом,
раздвинув шелковистые заросли, коснулся клитора и кончил еще раз.
После этого Клервиль спросила Клода, есть ли еще у них в монастыре
такие развратники, на что он с готовностью ответил, что таких в заведении
человек тридцать, тогда моя подруга захотела узнать, нельзя ли провести
вечер вместе с ними.
- Разумеется, - отвечал Клод, - как толькозахотитеиспытать
незабываемые плотские утехи, приходите прямо к нам, и мы примем вас как
королев.
Затем Клервиль поинтересовалась, можно ли устроить оргию, которую она
имеет в виду, в стенах монастыря.
- Это самое лучшее место, - заверил кармелит, - и там можно делать все,
что вашей душе угодно.
- Тогда, дорогой мой, - сказала Клервиль, - чтобы не оставалось никаких
сомнений, я прошу тебя прямо сейчас пойти и поговорить с настоятелем;
объясни ему суть дела, а мы подождем тебя здесь.
Как только монах ушел, Клервиль повернулась ко мне, и я заметила
блудливый огонек в ее глазах.
-- Жюльетта, - сказала она, - не удивляйся моим словам: этот монах
доставил мне большое удовольствие, настолько сильное, что яначинаю
подумывать о его смерти...
- Что я слышу! Не успела высохнуть его сперма, а вы уже замышляете
смертоубийство!
- Презрение и ненависть к мужчинам после того, каконименя
удовлетворили, находятся в прямойзависимостиотполученногомною
удовольствия, а я, признаться, давно не кончала с такимвосторгом.
Следовательно, он должен умереть. У меня есть две возможности: поссорить его
с настоятелем, для чего достаточно лишь намекнуть старику на то, что очень
рискованно с его стороны держать при себе такого типа, как Клод, который
может разболтать тайны монастыря любому встречному и поперечному. Но в этом
случае он будет навсегда для меня потерян, а ведь я имею кое-какие виды на
его божественный инструмент...
- Я вас что-то не совсем понимаю: то вы приговариваете его к смерти, то
мечтаете о его члене.
- Не вижу здесь никакого противоречия: давай пригласим его в твое
поместье, а об остальном можешь не беспокоиться... Разве могу я забыть эту
колотушку, что болтается у него между ног!
Она отказалась объяснить свой план, и в ожидании монаха мы решили
осмотреть его жилище.
Мы обнаружили много непристойных гравюр и литературы скабрезного
содержания: во-первых, это был "Привратник из Шартре" {Иногда клеветники
приписывают это произведение перу Ретифа де ля Бретрна. (Прим. автора)} -
произведение скорее похабное, нежели навеянное духом истинного либертинажа;
если верить слухам, автор отрекся от него на смертном одре. Это я считаю
глупостью несусветной: человек, способный в какой-то момент раскаяться в
том, что он сказал или написал когда-то раньше, есть не что иное, как
круглый идиот, от которого в памяти потомства не должно остаться даже имени.
Второй книгой была "Дамская академия" - хорошо задуманная, но дурно
исполненная вещь, написанная, без сомнения, человеком с трусливым сердцем,
который, очевидно, чувствовал истину, но побоялся высказать ее; кроме того,
эта книга напичкана сверх всякой меры нудными разговорами.
Еще мы нашли "Воспитание Лауры" -такжесовершеннонеудачное
произведение из-за того, что на каждой странице встречаются пустые, не
относящиеся к делу рассуждения. Если бы автор вывел прямо на сцену убийцу
своей жены, вместо того, чтобы держать его где-то на задворках,и
вразумительно рассказал бы об инцесте, на который он намекает, но не идет
дальше этих намеков, если бы он увеличил количество эпизодов разврата,
показал бы воочию те жестокие утехи, о которых упоминает вскользь, как будто
стыдясь этого, в своем предисловии, тогда эта книга,написаннаяс
несомненным талантом и с удивительной силой воображения, стала бы настоящим
маленьким шедевром; но, увы, автор оказался трусом, а трусы всегда приводят
меня в отчаяние и выводят из терпения - уж лучше бы они предлагали читателю
только голые мысли и идеи и не пытались разжевывать их.
Мы нашли также "Терезу-философа" - прелестную вещицу, вышедшую из-под
пера маркиза д'Аржанса {Гравюры к ней сделал знаменитый Кайлюс (Caylus).
(Прим. автора)}, единственного автора, владеющего секретами этого жанра,
хотя он и не реализовал свои возможности в полной мере; зато он стал
единственным, кто достиг хороших результатов в изображении похотии
богохульства. И эти результаты, представленные на скорую руку на суд публики
в той форме, в какой это задумал автор, дают нам представление о том, что
такое бессмертная книга.
Все остальные найденные нами книжонки являли собой образчики тех
удручающих и куцых памфлетов, какие встречаются в дешевых тавернах или
публичных домах и обнаруживают скудость ума сочинителей - балаганных шутов,
подстегиваемых голодом и ведомых шершавой рукой дешевой музы бурлеска.
Похоть - дитя роскоши, изобилия и превосходства, и рассуждать о ней могут
лишь люди, имеющие определенные для этого условия, те, к кому Природа
благоволила с самого рождения, кто обладает богатством, позволявшим им
испытать те самые ощущения, которые они описывают в своих непристойных
произведениях. Как красноречиво свидетельствуютнекоторыебеспомощные
попытки, сопровождаемые слабостью выражения, такой опыт абсолютно недоступен
мелким личностям, наводняющим страну своими писульками, о которых я веду
речь, и я, не колеблясь, включила бы в их число Мирабо, ибо он, натужно
пытаясь сделаться значительным хоть в чем-то, притворялся распутником и, в
конце концов, так ничем и не стал за всю свою жизнь {Ничем, даже
законодателем. Убедительнейшим доказательством непонимания и глупости, с
какими во Франции судили о 1789 годе, является смешной энтузиазм, отличавший
этого ничтожного шпиона-монархиста. А кем нынче считают эту недостойную и в
высшей степени неумную личность? Ее считают подлецом,предателеми
мошенником. (Прим. автора)}.
Продолжая рыться в вещах Клода, мы нашлиискусственныечлены,
девятихвостые плетки и прочие предметы, по которым могли судить о том, что
монах был неплохо знаком с практикой либертинажа. В этот момент вернулся он
сам.
- Я получил официальное согласие настоятеля, и вы можете приходить в
любое время.
- Мы не замедлим сделать это, друг мой, - сказала я. - После этого
развлечения с одним членом ордена мы заранее предвкушаем, что будет, когда
соберутся остальные; надеюсь, не стоит говорить тебе, что у нас обеих просто
бешеные вагины, и ты сам убедился, на что они способны, если приласкать их
как следует. А теперь, милый Клод, я приглашаю тебя нанести нам визит: мы с
подругой будем рады принять тебя в уютном сельском гнездышке, куда намерены
выехать дня через три. Так ты приедешь? Мы весело проведем время. А покамест
советуем тебе хорошенько отдохнуть, чтобы ты не разочаровал нас.
Воспользовавшись возможностью, мы решили сами поговорить с настоятелем.
Он оказался красивым благообразным мужчиной лет шестидесяти и приветствовал
нас с исключительной сердечностью.
- Уважаемые дамы, мы будем счастливы оказать вам прием, - заявил он, -
вас с нетерпением будут ожидать тридцать монахов, достойных участвовать в
оргии; я обещаю вам мужчин в возрасте от тридцати до тридцати пяти лет,
оснащенных не хуже, чем Клод, и обладающих силой, которую предполагает наше
призвание, и смею думать, они оправдают ваши самые смелые надежды. Что же
касается секретности, у вас нет никаких оснований для беспокойства, которые
могут иметь место в светскомобществе.Кажется,выинтересуетесь
богохульствами? Ну что ж, мы прекрасно разбираемся в таких вещах, поэтому
предоставьте это нам. Глупцы полагают, будто монахи ни на что не пригодны, и
мы намерены доказать вам, глубокоуважаемые дамы, что кармелиты, по крайней
мере, хороши в плотских утехах.
Столь прямые речи вместе с недавним приключением сняли у нас последние
сомнения касательно предстоящего визита, и мыуведомилидосточтимых
анахоретов, что непременно воспользуемся их гостеприимством и прихватим с
собой парочку хорошеньких девиц, которые помогут нам развлекаться; однако,
добавили мы, к нашей крайней досаде у нас есть спешные дела, которые никак
не позволят нам прибыть ранее Пасхи.
Наши хозяева согласились с этой датой, и когда мы ушли, Клервиль
заметила мне, что это - самое лучшее время для нечестивых дел.
- Мне наплевать на то, что думают другие, я собираюсь получить
удовольствие от осквернения этой самой священной мистерии христианства
именно в это время года, на которое выпадает один из самых великих
христианских праздников.
От Пасхи нас отделял целый месяц, и этот период был отмечен двумя очень
важными событиями. Мне кажется, уместнее будет рассказать о них именно
сейчас, прежде чем перейти к тому, что случилось в кармелитском монастыре.
Первым из этих событий была трагическая смерть Клода; бедняга явился в
поместье в назначенный день; со мной была Клервиль; мы провели его в
роскошные апартаменты, и он чувствовал себя на седьмом небе, а когда эрекция
его достигла предела, моя жестокая подругадалапятерымслужанкам
условленный знак, те мигом навалились на монаха, связали его и острой
бритвой отсекли его бесценное сокровище по самый корень; позже обрубок
передали опытному хирургу, так Клервиль стала обладательницейсамого
оригинального и, смею думать, самого большого искусственного члена. Клод
ушел из этого мира в ужасных муках, на его агонию было страшно смотреть: это
жуткое зрелище подогревало похоть Клервиль, и пока она им любовалась, я и
еще трое служанок ласкали ее тело в двух шагах от умирающего.
- Вот так, - сказала распутница после того, как забрызгала всех нас
спермой, - я же говорила, что найду отличный способ отправить этого буйвола
в мир иной и сохранить при этом его самую ценную часть.
Теперь я перехожу ко второму событию и с полным правом считаю, что оно
сделало мне честь, и я могу им гордиться не меньше, чем моя подруга гордится
ловкой проделкой, о которой я только что рассказала.
Однажды, когда в окружении толпы лизоблюдов и просителей, которые
вполне справедливо считали, что их судьба зависит от самочувствия моего
влагалища, я занималась своим туалетом, дворецкий объявил оприходе
незнакомого человека средних лет, невзрачного вида, который просит уделить
ему время для личной беседы. Я велела передать, что обычно не принимаю
подобных посетителей, что если речь идет об оказании помощи или о том, чтобы
замолвить слово перед министром, он должен изложить свою просьбув
письменном виде, а я посмотрю, что можно будет сделать; однако упрямец;
стоял на своем, и я, скорее из любопытства, решила дать ему аудиенцию и
велела провести его в маленькую гостиную, где обыкновенно вела частные
беседы; затем, наказав слугам находиться поблизости, я пошла узнать, что он
от меня хочет.
- Меня зовут Берноль, мадам, - начал незнакомец, - это имя, конечно,
вам незнакомо, но оно былонебезызвестновашейпокойнойматушке,
благороднейшей женщине, которая, будь она жива, не позволила бы вам вести
столь бессовестный и беспорядочный образ жизни.
- Сударь, - прервала я, - судя по вашему тону вы не из тех, кто пришел
с просьбой.
- Спокойнее, Жюльетта, спокойнее, - ответил Берноль. - Вполне возможно,
что я собираюсь обратиться к вам с просьбой, также возможно, что у меня есть
все права разговаривать с вами таким тоном, который вам не нравится.
- Каковы бы ни были ваши права, сударь, вы должны уяснить, что...
- А вы должны уяснить, Жюльетта, что если я и пришел к вам за помощью,
моя просьба только делает вам честь. Будьте добры взглянуть на эти бумаги,
юная дама, и вы поймете, что мне нужна помощь и что ваш долг - оказать мне
ее.
Я мельком пробежала глазами протянутые мне документы и ахнула:
- Боже мой! Это значит, что моя мать... что она согрешила с вами?
- Именно так, Жюльетта: я - твой отец, - потом Берноль заговорил
срывающимся голосом. - Я дал тебе жизнь, я - кузен твоей матери; мои
родители уже готовились к нашей свадьбе, мы уже были помолвлены, когда
перспектива другого, более выгодного брака заставила моего отца изменить
свои планы. Так он принес в жертву твою матушку, к тому времени она была
беременна... носила тебя в своем чреве. Потом нам удалось обмануть человека,
которого ты считала своим отцом, и он ни о чем не заподозрил. Но ты не его
дочь, а моя, и я могу доказать это. Под твоей правой грудью есть родинка,
коричневое пятнышко размером в маленькую монетку... у тебя есть такая
отметина, Жюльетта?
- Есть, сударь.
- Тогда обними своего отца, бесчувственная ты душа! А если не хочешь
мне поверить на слово, прочти внимательно эти бумаги, и все твои сомнения
исчезнут. После смерти твоей матери... это была ужасная смерть - результат
преступления некоего Нуарсея, того самого, с которым ты - впрочем, тебя
извиняет то, что ты об этом не знала, - осмеливаешься поддерживать
преступную связь и которого завтра же колесуют, если у нас будут необходимые
доказательства, но к сожалению их у нас нет. Так вот, после смерти твоей
матушки меня стали преследовать всевозможные несчастья. Я потерял все, что у
меня было. Потерял даже то, что оставила мне она. Вот уже пятнадцать лет я
существую только благодаря общественному милосердию, но наконец я нашел
тебя, Жюльетта, и мои страдания теперь кончатся.
- Сударь, у меня есть сестра, и она, по всей вероятности, переживает
немыслимые трудности из-за предрассудков, от которых я, славаБогу,
избавилась в раннем возрасте. Она тоже ваша дочь?
- Жюстина?
- Да.
- Она - моя дочь. Женщина, родившая вас обеих, любила меня, любовь наша
продолжалась несмотря на все препятствия; только я далейсчастье
материнства.
- Великий Боже! - вскричала изумленная Жюстина. - Мой отец жив, а я
ничего не знала о нем! О, Господи, сделай так, чтобы мы встретились, чтобы я
утешила его в несчастье; я поделилась бы с ним тем немногим, что у меня
есть, и моя преданность вознаградила бы его за тот грубый прием, который ты,
очевидно, ему оказала, сестрица.
- Слушай, девочка, - недовольно заметил маркиз, уже уставший от
Жюстины, с которой провел предыдущую ночь, - если тебе оказали честь и
пригласили сюда, избавь нас от своих причитаний. А вас прошу продолжать,
мадам.
- Вы достаточно знаете меня, друзья; и должны понять, что эта встреча
была мне очень неприятна, потому что мало найдется сердец, которым была бы
столь чужда благодарность и дочерние чувства, как моему сердцу; я не пролила
ни одной слезинки, потеряв человека, которого всегда считала своим отцом, и
естественно меня ничуть не тронули жалобы этого второго, которого злая
судьба подсунула мне. Вряд ли стоит напоминать вам, что раздавать милостыню
не в моих правилах: я всегда считала милосердие наихудшим применением
деньгам, и этот нахальный проситель мог сколько угодно рассказывать о том,
что он мой отец, факт оставался фактом - чтобы помочь ему, мне пришлось бы
расстаться с частичкой своих богатств или же замолвить за него словечко
перед министром, который был так же суров и непреклонен в такого рода вещах,
как и я сама, и вряд ли отнесся бы благосклонно к моему ходатайству.
Разумеется, этот незнакомец был моим отцом - сомнений в этом не оставалось,
доказательства были налицо, но в душе я не ощущала никаких намеков на сей
счет, внушенных мне Природой. И я с абсолютным безразличием смотрела на
стоявшего передо мной человека. Молчание продолжалось несколько минут.
- Сударь, - сказала я наконец, - все, что вы рассказываете, может быть,
и правда, однако я не вижу никаких причин, почему должна выслушивать вашу
историю. У меня есть твердые принципы, сударь, которые, к вашему сожалению,
совершенно несовместимы с благотворительной деятельностью, на какую вы,
видимо, рассчитываете. Что же до документов, подтверждающих наше родство, вы
можете забрать их, и позвольте мне добавить, что они меня совсем не
интересуют; мне безразлично, как вы понимаете, есть у меня отец или его не
существует. И вот вам мой совет: избавьте, и как можно скорее, меня от
вашего присутствия, в противном случае вам придется покинуть этот дом через
окно.
С этими словами я поднялась с намерением вызвать слуг, но Берноль
бросился вперед и остановил мою руку, взявшуюся за шнурок звонка.
- Неблагодарное отродье! - закричал он. - Зачем наказывать меня за тот
давний мой грех, из-за которого я пролил уже столько слез? Увы, ты -
незаконнорожденная, но разве из-за этого в твоих жилах не течет моя кровь?
Разве не обязана ты помочь мне? Если Природа забыла вложить в твое сердце
дочерние чувства, то, по крайней мере, должна же ты иметь сострадание к
нищете и отчаянию! - Он опустился передо мной на колени, обхватил мои ноги,
увлажнил их слезами. - Жюльетта, - снова заговорил он, подняв ко мне
страдальческое лицо, - ведь ты сказочно богата, Жюльетта, а твой родной
нищий отец просит у тебя только корочку хлеба! Вспомни свою мать, дочка, и
подумай, можешь ли ты отказать в такой малости человеку, который любил ее?
Единственному в мире мужчине, который любил ее - эту женщину, носившую тебя
девять месяцев в своем чреве! Помоги же страждущему, услышь его мольбы,
иначе Небо жестоко покарает тебя.
Конечно, речь его изобиловала трогательным пафосом, но есть сердца,
которые, вместо того, чтобы смягчиться, становятся еще тверже перед людьми,
взывающими к ним. Бывают такие деревья, которые делаются прочнее от огня:
казалось бы огонь должен пожрать их плоть, но не тут то было - они обретают
от него лишь дополнительную силу. Вот так, вместо того, чтобы пробудить во
мне сочувствие, причитания Берноля только сильнее разожгли мою похотливую
ярость, которую обычно порождает во мне отказ от добрых дел; впрочем, ярость
эта не сравнима с той, что бушует в нашем сердце, когда мы активно творим
зло. Вначале я смотрела на Берноля с ледяным безразличием, потом мой взгляд
смягчился и потеплел: в глазах у меня загорелся огонек предвкушения
приближавшегося удовольствия; в горле защипало, как всегда бывает, когда по
жилам пробегает ислорка порочного коварства при мысле о злодействе; брови
мои сошлись на переносице, дыхание участилось, в душе начала подниматься
сладостная и упоительная волна - прилив, предвещающий скорую бурю, влагалище
затрепетало словно перед оргазмом... Но я взяла себя в руки и решила играть
роль до конца.
- Вам сказано, - грубо заявила я, с презрением глядя на ничтожество,
которое валялось у моих ног, - что мне наплевать, кто вы такой, мне всегда
будет на это наплевать, и вы ничего от меня не получите. Повторяю еще раз, в
последний раз: сейчас же убирайтесь, если не хотите сгнить в тюрьме!
И тут он словно обезумел: выкрикивая то проклятия, то мольбы, то
грязные ругательства, то нежные слова, он бился лбом об пол, разбил себе
лицо, и комната забрызгалась его кровью... Это была моя кровь! Я смотрела на
нее и была счастлива. Счастье сдавливало мне горло. Через несколько минут я
позвонила.
- Вышвырните этого паяца из моего дома! - приказала я слугам. - Но не
забудьте узнать его адрес.
После того, как беднягу вывели, я была настолько возбуждена, что
пришлось немедленно прибегнуть к помощи служанок, которые два часа подряд
приводили меня в чувство. Как сильно действует мысль о злодействе на наши
сердца! Не зря в священной книге Природы записаны эти мудрые слова: все, что
по мнению толпы оскорбляет Природу, служит длячеловекаисточником
наслаждения.
В тот день у меня обедали оба - Нуарсей и министр. Я спросила первого,
знаком ли он с человеком по имени Берноль, который утверждает, что был
любовником моей матери и является моим отцом.
- Да, - ответил Нуарсей, - я знал некоего Берноля. Он вел какие-то
финансовые дела с твоим отцом и потерял свое состояние в то же самое время,
когда я разорил твою семью. Если я не ошибаюсь, он действительно был влюблен
в твою мать; он очень горевал, когда она умерла, мне даже припоминается, что
именно благодаря ему я избежал виселицы... Так ты говоришь, что этот субъект
еще жив? Значит, самое время разделаться с ним.
- Мы сегодня же отправим его в Бастилию, - предложил Сен-Фон. - Стоит
Жюльетте сказать слово...
- Нет, - возразил Нуарсей, - спешить не стоит: на мой взгляд здесь есть
более интересные варианты. Я уже предвкушаю волнующую сцену.
- Вы совершенно правы, - сказала я. - А тюрьма - это ерунда: такие
негодяи заслуживают большего. Вы, Нуарсей, и вы, Сен-Фон, славно потрудились
над трансформацией моей души, и я собираюсь доказать вам, что усилия ваши не
были напрасны. Если уж браться за злодейство, так давайте обставим его с
должным размахом. План у меня простой: пока этот пес будет издыхать от моей
руки, вы оба будете сношать меня.
- Разрази гром мои потроха! - воскликнул министр, опрокидывая очередной
бокал шампанского. - Ты просто прелесть, Жюльетта. - И начал расстегивать
панталоны. - Какая же ты у нас умница! Стоит ей изречь одно лишь слово, и
бац! - мой член разбухает. Так ты действительно намерена осуществить свой
план?
- Клянусь головкой вот этого члена, в который я вдыхаю жизнь, - с жаром
сказала я, сжимая в руках покрасневший и уже отвердевший орган Сен-Фона.
Улучив момент, когда я нагнулась, Нуарсей схватил меня за ягодицы.
- Черт меня побери, Сен-Фон, я всегда говорил вам, что это - прелестное
создание. - И он вставил свой инструмент между моих трепетных полушарий.
- Будет, будет вам, господа, сначала выслушайте мой план до конца. Я
хочу украсить это событие некоторыми очаровательными деталями. Я встречусь с
Бернолем еще раз и скажу ему, что ужасно раскаиваюсь в своей резкости,
которую допустила в прошлый раз, скажу, что это было недоразумение, расцелую
его, и за полчаса он в меня влюбится, потеряет голову от возбуждения и
трахнет меня... Нет, не так - он будет содомировать меня! И в этот
критический момент вы, Сен-Фон, неожиданно ворветесь в комнату как раз,
когда он будет кончать. Вы будете кричать, что вы - мой любовник, изобразите
гнев, приставите кинжал к моей груди и добавите, что я должна или убить
Берноля или умереть сама. Я, конечно, убью его. Мы пригласим Клервиль, и она
придумает еще что-нибудь пооригинальнее.
Обсуждение предстоящих злодеяний всегда нравилось моим распутникам:
слушая меня, они трепетали от вожделения и больше не могли сдерживаться.
Двери будуара открылись, вошли несколько служанок, и все присутствующие
осыпали мой зад жаркими ласками, причем особенно усердствовали оба злодея,
которых воображение приводило в экстаз. Вскоре ураган утих, мне выдали
пятьсот тысяч франков в виде награды и обещали еще миллион в тот день, когда
мой план осуществится.
Мысль об этом миллионе чрезвычайно меня взволновала, кроме того,
отступать было уже поздно. Я поспешно выехала в поместье, взяла перо, бумагу
и написала Бернолю. "Добрый господин, - так начала я, - наконец-то в моем
сердце проснулись дочерние чувства, я пишу это письмо и плачу: скорее всего,
мне помог чистый деревенский воздух, изгнавший жестокость из моей души-,
жестокость, коюрой насыщена душная парижская атмосфера; прошу вас навестить
меня в моем уютном идиллическом уголке, в моем гнездышке, где царит мудрая
Природа; дайте мне возможность излить свои чувства к вам, которые она мне
внушает". И он приехал... Ах, как сладка была моя радость, как дрожала я в
предвкушении своего коварного злодейства - словами это выразить невозможно.
Первым делом я показала ему свое роскошное жилище, и он был приятно поражен,
а мои искусные ласки довершили его искушение.
Когда мы поужинали за великолепно сервированным столом, я его спросила:
- Как мне исправить то зло, что я принесла вамиз-засвоей
испорченности? Знаете, господин Берноль, мое положение не из легких. Я
постоянно настороже, мне приходится следить за каждым своим шагом. Я близка
к всесильному министру, я - его подруга; стоит ему только шевельнуть
пальцем, и я погибла. А в прошлый раз, когда вы стояли передо мной, я
воспринимала вас не как своего отца и, признаться, чувства, обуревавшие
меня, были совсем не дочерними. Я ощущала в себе что-то в тысячу раз более
нежное, более возвышенное, чем чувство дочери к отцу, я боялась не совладать
с собой и была вынуждена притвориться холодной и даже грубой и жестокой. Что
еще оставалось мне делать? Ведь меня переполняла святая неземная любовь...
Да, Берноль, я знала, что вы любили мою мать, и я отела, чтобы вы так же
полюбили меня, но если мы оба хотим познать счастье, нам надо быть предельно
осторожными: осторожность - это наше спасение. Но из тех ли вы мужчин, на
которых может положиться женщина?
Честный и добропорядочный Берноль содрогнулся, услышав такие слова.
- Милая моя девочка, - заговорил онвглубокомсмятениии
замешательстве, - я хочу лишь пробудить в тебе чувство дочерней любви,
только это мне нужно; религия и честь, которыми я дорожу несмотря на мое
нынешнее положение, не позволяют мне принять от тебя другое чувство. Не
упрекай меня в-, бесчестии за то, что я тайно сожительствовал с твоей
матерью, ведь мы оба считали, что наши добровольные и нерасторжимые узы
угодны Небу, хотя то, что мы делали, было незаконным с точки зрения морали.
Я понимаю это, я это понимал и тогда. Природа и Бог простили нас, но то, что
ты предлагаешь сейчас, - это чудовищно! Чудовищно в глазах Природы и в
глазах Бога!
- Какой же вы косный и отсталый человек! - воскликнула я, ласково целуя
его в щеку и поглаживая ему бедро. - Но, увы, я вас обожаю, - продолжала я с
возрастающим жаром. - Неужели мои чувства вас нисколько не трогают? Дайте же
мне жизнь во второй раз, ибо моя единственная мечта - иметь от вас ребенка;
своей первой жизнью я обязана вашей любви, так пусть и со второй будет то же
самое. Вы дали мне жизнь, так неужели теперь отнимете ее у меня? Да,
Берноль, да, я без тебя умру.
Две, белые как снег груди, красивейшие в мире груди, как бы невзначай
выглянувшие из-под корсажа, глаза, наполненные истомой и надеждой, и
вожделением, блуждающие руки, гладящие отцовские бедра, расстегивающие
отцовские панталоны, подбирающиеся к твердеющему на глазах органу, который
дал мне жизнь, - все это не могло не пробудить страсть Берноля.
- Боже мой, что ты со мной делаешь? - жалобно произнес он. - Я же не
вынесу этого! Как я буду смотреть в глаза живому образу твоей матери,
которую я боготворил до самой ее кончины?
- Сегодня, милый Берноль, твоя возлюбленная оживает: посмотри на меня -
ведь перед тобой та, кого ты так страстно любил когда-то; смотри, как
волнуется ее грудь, целуй же ее жарче, и любовь твоя возродится. Разве ты не
видишь, до какого состояния ты меня довел? Взгляни, жестокий, - добавила я,
приподнимая юбки и откидываясь на спину. - Да, да, смотри и продолжай
упрямиться, если у тебя нет сердца.
Так простодушный Берноль, сраженный наповал, угодил в западню, которую
я ловко подстроила для его добродетели; где ему было понять, что если
женщина ласкает ничтожное существо, она лелеет в своей черной душе только
одну мысль - уничтожить его. Обладавший трепетным членом - жестким,
каким-то, я бы сказала, таинственно одухотворенным, а самое главное,
необыкновенно длинным, - Берноль доставил мне немалое наслаждение, а я,
вдохновленная его искренним пылом, отвечала ему тем же и, впиваясь руками в
его ягодицы, судорожно прижимала его к себе. Наслаждение это длилось
несколько долгих минут, затем я высвободилась из его объятий, скользнула
вниз и мертвой хваткой впилась губами в предмет - первопричину моего земного
существования, после чего снова втолкнула его в свое влагалище до самого
корня. Берноль кончил и едва не потерял сознание, я моментально ответила
мощнейшим оргазмом, почувствовав, что мое греховное чрево, запятнавшее себя
кровосмешением, наполнилось тем самым семенем, которое много лет назад было
брошено в утробу моей матери. И я зачала. Но о своей беременности я расскажу
немного позже.
Изнемогая от любви, оказавшись во власти божества, которое заставило
его забыть и честь и совесть, чьи веления он исправно исполнял до сих пор,
Берноль упросил позволить ему остаться у меня на ночь. Разумеется, я
согласилась с радостью - настолько возбуждала меня мысль о том, что я до
утра буду совокупляться со своим родным отцом, которому моя порочность
вынесла смертный приговор. Усердие Берноля превзошло все мои ожидания: он
семь раз сбросил в меня свою сперму, а я, подстегиваемая чудовищными
картинами, теснившимися у меня в голове, отвечала на каждый его оргазм
двумя, еще более бурными извержениями, так как предвкушала наутро лишить
жизни этого вдвойне несчастного человека: во-первых, потому что он оказался
моим отцом, во-вторых, - и это для него было еще хуже, - потому что доставил
мне огромное наслаждение. Посреди ночных утех я с притворным испугом сказала
ему, что боюсь, как бы наша беспечность не привела к беременности, которая
скоро сделает нашу связь очевидной, и подставила ему свой восхитительный
зад, предлагая изменить маршрут и проторить безопасную тропинку, но, увы,
порок был совершенно чужд сердцу моего порядочного отца; вы мне не поверите,
но он, оказывается, не имел никакого понятия о подобной гадости (он именно
так и выразился "гадости"), однако он тут же стал уверять меня, что если и
совершит этот постыдный акт, то только из предосторожности и от избытка
любви. Словом, этот неплохо оснащенный софист три раза проникал в мою заднюю
норку. Так прошла генеральная репетиция, необходимая для спектакля, который
должен был состояться на следующий день, и она так сильно на меня
подействовала, что я лишилась чувств от необыкновенного удовольствия.
Наконец наступил вожделенный день, когда мне предстояло насладиться
неописуемыми радостями преступления, к которому я стремилась так страстно,
что даже ощущала в себе нечто, похожее на панический страх. Рассвет я
встретила с открытыми глазами; никогда еще Природа, которую я собиралась
жестоко оскорбить, не представала передо мной в такой красоте, а посмотрев
на себя в зеркало, я увидела самую прекрасную, самую оживленную и самую
обольстительную женщину из всех, кого встречала до сих пор. Во всем моем
облике ощущалось какое-то затаенное, будто перед бурей, волнение, никогда у
меня не было столь решительного и царственного вида, как в то утро. Едва
поднявшись с постели, я чувствовала, как из меня наружу рвется похоть,
порочная похоть, жажда страшных, чудовищных злодеяний. И в то же время была
в моей душе горечь, невыразимая словами: ведь я понимала, что мне не под
силу совершить все те ужасы, что пребывали в моем воображении и в моих
неутолимых желаниях...
"Сегодня я совершу преступление, - размышляла я, - очень серьезное
преступление, из тех, что называют черным злодейством. Однако, хотя оно и
серьезное и гнусное, это всего лишь одно-единственное преступление. А что
значит одно преступление для того, кто мечтает жить посреди сплошных
злодейств, жить только ради злодейств, кто поклоняется лишь злодейству??
Все утро я была беспокойной, мрачной, раздражительной; нервы мои были
напряжены до предела; я высекла до крови двух юных служанок, но это меня не
успокоило, тогда я потискала ребенка, доверенною заботам одной из них, и
вышвырнула его из окна, и он разбился насмерть. Этот факт несколько улучшил
мое настроение, и остаток дня, чтобы убить время, я провела в довольно
безобидных развлечениях. Я думала, что час обещанного ужина так никогда и не
настанет. Когда же этот час настал, я велела челядинцам приготовиться к
роскошному празднеству, снова затащила Берноля на кушетку и тотчас обнажила
свой зад. Простофиля, опьяненный моей милой и беспечной болтовней, начал
меня содомировать, а через несколько мгновений дверь широко распахнулась, и
в комнату ворвались Клервиль, Нуарсей и Сен-Фон - вооруженные и изрыгавшие
ругательства. Берноля стащили с меня и связали по рукам и ногам.
- Жюльетта, - зарычал Сен-Фон, - тебя надо изрубить на куски вместе с
этим негодяем за то, что ты обманула доверие, которым я одарил тебя. Но я
дам тебе возможность спасти свою шкуру: в этом пистолете три пули, возьми
его и размозжи голову своему любовнику.
- Великий Боже! - заверещала я с театральным ужасом в голосе. - Ведь
этот человек - мой отец...
- Сучка, которая подставляет задницу своему отцу, вполнеможет
совершить отцеубийство.
- Нет, это невозможно!
- Ерунда. Не упрямься, бери пистолет или умрешь сама.
- О, горе мне, - тяжко вздохнула я. - У меня дрожат руки, но выхода
нет: дайте мне оружие. Чему быть, того не миновать. Любимый папа, ведь ты
простишь меня? Ты же видишь, что у меня нет выбора.
- Делай, что тебе говорят, порочное создание, - с достоинством отвечал
Берноль, - только избавь меня от этой дешевой комедии. Я не желаю в ней
участвовать.
- Ну и прекрасно, папаша, - весело сказала Клервиль, - если не хочешь
участвовать в комедии, пусть будет по-твоему; кстати, ты не ошибся - все это
подстроила твоя дочь, и она совершенно права, пожелав убить величайшего
негодяя, который дал жизнь такому порочному ребенку.
Берноля привязали к креслу, намертво прикрепленному к полу. Я приняла
соответствующую позу в пяти шагах от него, Сен-Фон вставил член в мой анус,
Нуарсей одной рукой помогал министру, другой массировал себе член, Клервиль
сосала Сен-Фону язык и щекотала мне клитор. Я прицелилась, но сначала
осведомилась у своего содомита:
- Мне подождать, пока вы кончите?
- Не надо, стерва! - выкрикнул он. - Убей, убей его скорее, и вместе с
выстрелом брызнет моя сперма.
Я выстрелила. Пуля вошла Бернолю прямо в лоб, он тут же испустил дух, а
мы, все четверо, кончили в тот же миг с душераздирающими криками.
Жестокий Сен-Фон встал и подошел ближе к убитому; он долго смотрел на
него, испытывая блаженство. Кстати, он никогда не упускал таких случаев.
Потом подозвал меня, желая, чтобы я также полюбовалась на дело своих рук.
Пока я смотрела на Берноля, Сен-Фон искоса поглядывал на меня, изучая мою
реакцию. Мое хладнокровие его явно удовлетворило. А тем временем Клервиль,
ощерившись в злобной улыбке, не сводила глаз с застывшего, искаженного
смертью лица бедного моего отца.
- Ничто так не возбуждает меня, как вид смерти, - как бы про себя
пробормотала она. Потом ее взгляд обратился к нам. - Ну, а кто будет меня
ласкать?
Я шагнула к ней, Нуарсей вонзил свой меч между моих ягодиц, Сен-Фон
пристроился к заднице Клервиль, и через некоторое время мы испытали новый
оргазм. Вслед за тем подали горячий и сытный обед, и мы сели за стол, во
главе которого, на председательском месте, восседал труп.
Сен-Фон поцеловал меня в щеку и положил в мою пустую тарелку деньги.
- Вот то, что я обещал тебе, Жюльетта. Не пойми меня превратно, но я
скажу, что до нынешнего дня у меня еще оставались кое-какие сомнения по
поводу твоей решимости и стойкости. Теперь они исчезли. Ты вела себя
безупречно.
- Простите, - вставила Клервиль, - но я с вами не согласна. Я все-таки
не совсем довольна ее поведением. Конечно, Жюльетта всегда с радостью
совершает преступление, но до тех пор, пока ее влагалище не увлажнится, ей
недостает твердости духа. Между тем это надо делать спокойно, хладнокровно,
с сознанием цели и с ясной головой. Преступление есть факел, который
разжигает костер страсти, - это всем понятно, однако мне сдается, что у
Жюльетты все обстоит наоборот: страсть подвигает ее к преступлению.
- Да, это огромная разница, - согласился министр, - так как в этом
случае преступление является чем-то вспомогательным, второстепенным, а ведь
оно должно стоять на первом месте.
- Боюсь, что я согласен с Клервиль, милая Жюльетта, - сказал Нуарсей, -
и считаю, что тебе недостает твердости; мне кажется, всему виной - твоя
пагубная чувствительность. Дурные поступки, на которые вдохновляет нас
воображение, - продолжал он, - являются точным показателем степени нашего
умственного развития. Живость и необузданность в существе высшего порядка
настолько сильны, что такой человек не остановится ни перед чем; стоящие
перед ним препятствия служат для него дополнительными удовольствиями, а их
преодоление свидетельствует не об испорченности, как полагают недалекие умы,
а о твердости духа. Ты, Жюльетта, в таком возрасте, когда способности твои
должны достигнуть апогея; ты вступила в юность уже достаточно подготовленной
- ты много размышляла и стряхнула с себя все глупости и предрассудки,
навязанные тебе в детстве. Словом, у тебя нет причин для беспокойства, так
как солидная подготовка не прошла даром, и карьера твоя обещает быть
блестящей; кроме того, у тебя есть все для этого необходимое: сильный и
пылкий темперамент, крепкое здоровье, жар в чреслах и холодное сердце, не
говоря уже о неутомимом и не знающем пределов воображении и порочном уме.
Поэтому мы можем надеяться, друзья, что Жюльетта пойдет очень далеко; однако
я боюсь, как бы она не споткнулась на своем пути, не замедлила свою поступь;
и если тебе случится оглянуться назад, девочка, пусть это будет только для
того, чтобы упрекнуть себя за то, что ты сделала так мало, а не для того,
чтобы похвалить себя за достигнутые успехи.
- Я ожидаю от нее еще большего, - снова заговорила Клервиль, - и хочу
повторить: я надеюсь, что Жюльетта будет творить зло, в том нет никаких
сомнений, но не для того, чтобы подогреть похоть, чем, по-моему, она
занимается сейчас, а только ради удовольствия творить его. Я надеюсь, именно
в чистом злодействе, в злодействе, свободном от плотских удовольствий, она
найдет наслаждение, не меньшее, чем то, которое дает ей похоть; я думаю, она
будет употреблять все средства и возможности, чтобы творить это черное дело.
Запомни, Жюльетта, что это нисколько не уменьшит наслаждений, которые ты
получаешь от распутства, ты будешь наслаждаться им так же, как прежде, и,
быть может, даже еще больше. Но мне решительно не нравится, когда ты
возбуждаешь себя физически для того, чтобы дойтидоготовностик
преступлению; последствия таких упражнений могут быть весьма неприятными:
наступит день, когда твой аппетит начнет угасать, и желания покинут тебя,
вот тогда ты окажешься неспособной ни к чему дурному. Если же ты будешь
следовать моим советам, преступление сделается источником твоих страстей. И
не будет надобности совать пальцы во влагалище, чтобы вдохновить себя на
злое дело, напротив, творя зло, ты будешь ощущать потребность в физической
ласке. Надеюсь, я ясно выразила свою мысль.
- Дорогая моя, - отвечала я, - ваша философия ясна как день, и я ее
принимаю целиком, потому что она мне по сердцу. Неужели вы в этом еще
сомневаетесь? Чтобы доказать это, я готова пройти любое испытание. Если бы
вы внимательно проанализировали мое поведение нынче вечером, я уверена, вы
бы не упрекали меня с такой суровостью; я дошла до стадии, где человек любит
злодейство ради самого злодейства; мне только недавно стало ясно, что
преступление разжигает мои страсти, и там, где нет приправы в виде
преступления, я не нахожу радости. Однако же мне нужен ваш совет. Дело в
том, что никаких угрызений совести я больше не испытываю и говорю честно,
что с ними покончено навсегда, как бы чудовищны ни были мои поступки, но мне
стыдно признаться, что иногда я краснею, как стыдливая Ева, только что
съевшая запретный плод. Наши оргии, наши безумства - все это дела, о которых
мне бы не хотелось кричать на весь белый свет, не хотелось бы, чтобы о них
знал еще кто-то, кроме моих близких друзей, и я не понимаю, почему я стыжусь
их. Объясните, сделайте милость, почему из этих двух недостойных чувств -
угрызения и стыда - я совершенно невосприимчива к первому, но не могу
избавиться от второго? Я знаю, что между ними существует большое различие,
но не понимаю, в чем оно состоит.
- Различие в том, - ответил Сен-Фон, - что стыд связан с оскорблением,
которое наносит общественному мнению какой-нибудь определенный порок, а
угрызение связано с болью, которую этот порок причиняет нашей собственной
совести; таким образом, можно устыдиться поступка, который не вызывает
угрызений, если этот поступок оскорбляет общепринятую мораль, не затрагивая
ничьей совести; точно так же можно чувствовать в себе раскаяние, не
испытывая при этом стыда, если совершенный поступок не нарушает обычаев
данной страны, но тревожит совесть человека. Приведу пример: если тебе
доведется гулять обнаженной в саду Тюильри, ты покраснеешь от стыда, но вряд
ли будешь испытывать угрызения совести, а вот, скажем, полководец будет
терзаться от того, что послал двадцать тысяч своих солдат на неминуемую
смерть, однако стыда при этом чувствовать не будет. Тем не менее оба этих
тягостных чувства в конечном счете можно устранить посредством привычки.
Теперь ты принадлежишь к Братству Друзей Преступления, и я уверен, что
постоянное участие в собраниях клуба постепенно избавит тебя от чувства
стыда, взамен ты приобретешь такое ценное свойство, как цинизм, который
поможет тебе преодолеть твою нынешнюю слабость; а чтобы ускорить процесс
лечения, я советую тебе как можно чаще демонстрировать своедурное
поведение, иными словами, чаще показываться нагишом на публике и носить
самые вызывающие туалеты, вот тогда ты вообще отвыкнешь краснеть. Эти меры
следует сочетать с твердыми принципами, и скоро все твои треволнения и
тягостные мысли останутся в прошлом, потому что у тебя появится совершенно
иной взгляд на вещи, и поступки, которых ты стыдилась прежде, будут
доставлять тебе только удовольствие.
Затем мы перешли к житейским вопросам, и Сен-Фон сообщил мне, что в
самом скором времени состоится свадьба его дочери Александрины с его другом
Нуарсеем и что он договорился с будущим зятем отправить юную даму на все
лето ко мне, чтобы та пожила в моем доме и получше узнала вкусы человека, с
которым ей предстоит связать свою судьбу.
- Мы с Нуарсеем хотим, - добавил министр, - чтобы ты вылепила ее душу
по своему образу и подобию. Ты должна терпеливо воспитывать юную девицу,
питать ее мудрыми советами и добрыми примерами. Я не знаю, как долго будет
продолжаться ее брак с моим другом после твоего воспитания, но знаю
наверняка, что она ему не понравится, если окажется неловкой или, что еще
хуже, целомудренной. Поэтому сделай все возможное, Жюльетта, и ты окажешь
нам неоценимую услугу, о которой мы никогда не забудем.
- Сударь, - обратилась я к нему, - ведь вы понимаете, что подобные
уроки даются только в постели.
- Разумеется, дорогая, разумеется, - кивнул Сен-Фон. - Я это и имею в
виду.
- В этом нет никаких сомнений, - откликнулся Нуарсей.
- Это вполне естественно, - добавила Клервиль. - Как же воспитывать
девочку, если не спать с ней?
- Я бы даже сказал, - продолжал Нуарсей, - что наша милая Жюльетта
может развлекаться с моей женой и после свадьбы, в любое время, когда
пожелает.
Потом Сен-Фон заговорил о своем жестоком плане опустошения Франции.
- В настоящее время, - говорил он, - появились тревожные признаки
надвигающейся революции, и особенно беспокоит нас неконтролируемый рост
населения, в чем, на мой взгляд, заключается причина всех бед. Чем больше
людей в стране, тем большую опасность они собой представляют; пробуждение
умов, распространение критического образа мыслей - вот к чему ведет
прогресс.Сугнетениеммирятсятолько невежественные граждане,
следовательно, - повысил голос министр, - прежде всего мы намерены покончить
со всеми школами грамматики {Учебные заведения светского гуманитарного
направления.}, с этими рассадниками вольнодумства,которыепорождают
устрашающее количество поэтов, художников и мыслителей, вместо того, чтобы
готовить "рабочих мулов" или воров-карманников, в которых мы нуждаемся. А
что нам делать с такой толпой талантливых бездельников и дармоедов. Мой
девиз заключается в следующем: меньше мудрости и больше бережливости в
стране. Франция давно требует капитальной чистки и перестройки, и это надо
начинать с самых низов. Исходя из этих задач, мы собираемся решительно и без
всякой жалости расправиться с нищими, которые просят подаяние, ибо именно
эта среда порождает девять десятых возмутителей спокойствия и порядка. Мы
сократим число благотворительных заведений до минимума, то жесамое
относится к домам призрения, чтобы не осталось мест, где выращивают наглецов
и бунтарей. Мы предполагаем заковать наш народ в цепи, которые будут в
тысячу раз тяжелее, чем, скажем, в Азии, и с этой целью готовы употребить
самые разные и самые кардинальные меры.
- Сколько же пройдет времени, прежде чем эти меры принесут результаты,
- заметила Клервиль. - Если вам нужен быстрый эффект, я бы порекомендовала
более действенные: война, голод, эпидемии...
- Кстати, насчет войны, - оживился Сен-Фон, - мы также имеем ее в виду
и не сбрасываем со счетов. Что же касается эпидемии, этого лучше избегать,
потому что мы также можем сделаться первыми ее жертвами. А вот голод - это
отличная мера, и мы думаем над полной монополизацией торговли зерном:
во-первых, это принесет нам большую выгоду, во-вторых, в самом близком
времени обречет население на настоящее людоедство. Только сегодня совет
министров принял решение на этот счет, и я надеюсь, это принесет быстрый,
верный и благотворный результат.
Одобряя принципы, которые так ясно изложил Макиавелли, - продолжал
министр, - я глубоко убежден, что отдельные личности не имеют никакой
ценности для государственного мужа: люди должны быть простыми механизмами,
должны трудиться в поте лица на благо правительства и беспрекословно ему
подчиняться, а оно не обязано заботиться о их благосостоянии. Правительство,
проявляющее заботу о своих подданных, обнаруживает свою слабость, сила
любого правительства заключается в том, оно считает себя всем, а народ -
ничем. Не имеет никакого значения - больше или меньше рабов будет в
государстве, главное, чтобы народ находился в ярме и чтобы правление было
деспотичным.
Рим зашатался в те времена, когда римские граждане взяли власть в свои
руки, а когда к власти пришли тираны, он стал покорителем мира; вся власть
должна быть сосредоточена в суверене - только так надо подходить к этому
вопросу. Поскольку власть становится лишь моральным фактором или фикцией,
пока физической силой обладает народ, правительство может обеспечить свои
функции только непрерывными деспотическими действиями, а до тех пор оно
существует только как голая идея. Если мы хотим подчинить себе других, мы
должны шаг за шагом, постепенно, приучить их к тому, чтобы они видели в нас
то, чего на самом деле нет, в противном случае, они будут видеть нас такими,
какие мы есть, и в этом будет заключаться наше неизбежное поражение.
- Мне всегда казалось, - заметила Клервиль, - что искусство управлять
людьми требует больше коварства, двуличия и обмана, нежели любое другое.
- Вы совершенно правы, - подхватил Сен-Фон, - и причина здесь проста:
вам не удастся подчинить себе человека, пока вы его не обманете. А чтобы это
сделать, надо употребить ложь. Просвещенный человек никогда не позволит
водить себя за нос, следовательно, надо лишить его света, держать в
потемках, оболванить его, а это невозможно без двуличности.
- Но разве двуличность - это порок? - удивилась я.
- Ее скорее следовало бы считать добродетелью, - ответил министр, -
потому что она - единственный ключ, открывающий человеческое сердце.
Невозможно жить в человеческом обществе и быть честным, так как люди
постоянно стремятся обмануть вас, и горька будет ваша участь, если вы не
научитесь обманывать их. Главнейшая забота человека, и государственного мужа
в особенности, заключается в том, чтобы проникнуть в чужие сердца, не
раскрывая своих мыслей. Стало быть, если этого можно добиться только
двуличием, тогда оно есть добродетель; в насквозь прогнившем мире самая
страшная опасность исходит от вашего соседа. Но вообще механизм правления не
может опираться на добро, так как невозможно справиться с преступностью и
уберечься от преступников, если самому не быть таким же, как они. Система,
управляющая развращенным обществом,самадолжнабытьразвращенной;
посредством добродетели, которая по природе своей инертна и пассивна, нельзя
держать в руках активный, жизнеспособный порок: правитель всегда должен быть
энергичнее, нежели его подданные, ведь если энергиявсехподданных
направлена на всевозможные преступления, грозящие обществу, как может
справиться с ними вялое и слабое правительство? А что такое предусмотренные
законом наказания, как не те же преступления? Чем всущностиони
оправдываются? Необходимостью управлять людьми. Получается, что преступление
есть один из побудительных мотивов правительства, и я вас спрашиваю, для
чего нужна такая вещь, как добродетель, если совершенно очевидно, что всем
управляет зло? Могу добавить к этому, что для правительства абсолютно
необходимо, чтобы народ был испорчен и развращен, так как чем развращеннее
люди, тем легче иметь с ними дело. Давайте в заключение рассмотрим
добродетель со всех сторон и убедимся еще раз, что она в высшей степени
бесполезна и опасна.
И Сен-Фон продолжал, обращаясь теперь только ко мне: - Если в тебе до
сих пор остаются какие-то предрассудки относительно этого предмета, я с
удовольствием еще раз избавлю тебя от них, потому что они самым пагубным
образом отразятся на твоей судьбе. В жизни очень важны принципы, и я рад
констатировать, что они у тебя здоровые и надежные, ибо ужасно, когда
человек с врожденной склонностью к злу способен творить его, только дрожа от
страха. Поэтому выслушай меня внимательно, мой ангел, и запомни хорошенько
то, что я тебе скажу. Даже если своими поступками ты перевернешь вверх дном
весь естественный порядок, ты всего лишь реализуешь способности, которые
дала тебе Природа, а дала она их для того, чтобы ты их употребляла в
повседневной жизни, следовательно, Природа не может осуждать их, так как в
противном, случае она бы нейтрализовала вложенные в тебя разрушительные
способности или лишила бы тебя их впоследствии, стало быть, ее задача -
постоянно вдохновлять тебя на них. Поэтому твори любое зло, какое тебе
придет в голову, и спи спокойно. Имей в виду, что любое твое злодейство
никогда не превзойдет и не удовлетворитожиданияПрироды,которая
приветствует разрушение, любит его, стремится к нему, питается им; имей в
виду, что ты можешь угодить ей, только следуя ее примеру и занимаясь
разрушительной работой. А если речьзайдетоееоскорблении,о
посягательстве на ее священные права, так ть! оскорбишь ее только тогда,
когда будешь способствовать созиданию, которое ей ненавистно, или когда
оставишь в покое эту огромную массу человечества, которая представляет для
нее постоянную угрозу. Запомни раз и навсегда, что истинные законы Природы -
преступление и смерть, и только тогда мы становимся верными ее слугами,
когда по ее примеру яростно и безжалостно крушим все, что попадет под руку.
- Верьте мне, Сен-Фон, - ответила я своему любовнику, - что я всем
сердцем принимаю принципы, которые вы мне изложили. Только одно беспокоит
меня: вы говорите, что надо поступать вероломным образомсовсеми
окружающими, а что если в один прекрасный день, по какой-нибудь злой иронии
судьбы, вы точно так же поступите и со мной? - - Тебе не следует бояться
этого, - решительно произнес министр. - Я не бываю вероломным со своими
друзьями, потому что в жизни необходимо иметь прочную и надежную опору, но
что со мной будет, если я не смогу положиться на своих друзей? Поэтому вы,
все трое, можете быть уверены, что первым я никогда не сделаю вам зла. Это
объяснить довольно просто: я исхожу из собственного интереса - единственного
правила, которым я руководствуюсь в отношениях с людьми. Ведь мы живем бок о
бок, и если вы заметите, что я вас обманываю, вы сделаете то же самое со
мной при первой же возможности, а я не люблю, когда меня обманывают, - вот
каков мой принцип касательно дружбы. Опыт показывает, что нелегко сохранить
дружбу между людьми одного пола и вообще невозможно - между представителями
пола противоположного. Это возможно, когда люди имеют одинаковые вкусы и
наклонности, что случается крайне редко; но совершает огромную ошибку тот,
кто полагает, будто опорой дружбы может быть добродетель; если бы дело
обстояло так, дружба стала бы невыносимо скучным ощущением,которое
неизбежно исчезает в силу его однообразия и монотонности. Когда же ее
основой становятся удовольствия, каждая новая идея дает дополнительный
импульс, питающий дружбу, а еще сильнее скрепляет ее потребность-
единственная питательная среда для дружбы. Таким образом, привязанность
растет с каждым днем, и с каждым днем увеличивается потребность друг в
друге; вы наслаждаетесь своим другом, наслаждаетесьвместесним,
наслаждаетесь сами ради его удовольствия, приятные минуты сливаются в часы,
в дни, в годы... А что дает вам добродетельное чувство? Ничего, кроме
слабого и пустого в сущности вознаграждения, кроме нескольких пресных
удовольствий умственного порядка; они скоро испаряются, как туман, и
оставляют за собой лишь сожаления, которые особенно невыносимы, если при
этом оказывается затронутой ваша гордость,таккаксильнеевсего
человеческое сердце ранят стрелы добродетели.
Тем временем наступила ночь; мы вчетвером легли в огромную кровать -
почти три на три метра, - специально сделанную для таких занятий, и после
недолгих утех самой мерзкой и грязной похоти заснули спокойным сном. Нуарсея
ожидали дела в городе, и он покинул нас рано утром, Клервиль решила
составить компанию нам с министром, который намеревался пробыть в деревне
еще несколько дней.
Когда мы вернулись в Париж, Сен-Фон привез мне свою дочь. Александрита
поразила меня изысканной и безупречной красотой; она могла похвастать
величественным бюстом, стан ее отличался волнующими линиями, кожа была
удивительно гладкая и как будто излучала таинственный свет, а лицо было
озарено неземным очарованием, словом, ее физическая оболочка наводила на
сладостные мысли, зато ее ум удручал романтической возвышенностью.
- Это моя дочь, - обратился ко мне Сен-Фон. - Тебе известно, что я
собираюсь выдать ее за Нуарсея, а он не из тех мужчин, кого может смутить
каждодневный разврат, которым я с ней занимаюсь до сих пор. На этом молодом
дереве остались свежие плоды - я имею в виду с передней стороны - у
Александрины еще есть нетронутое сокровище. А вот сзади... Словом, ее
величественный зад, Жюльетта, долго служил объектом моих страстей. Но кто бы
устоял перед таким искушением? Взгляни на него, мой ангел, и скажи, видела
ли ты в своей жизни что-нибудь более соблазнительное?
В самом деле, мне редко приходилось встречать такую парочку прекрасно
сложенных и посаженных точно на свое место полушарий.
- А что касается выносливости, упругости и трепетности, им вообще нет
равных, - продолжал Сен-Фон, раздвигая ягодицы дочери. - Кто, увидев этот
плод, поверит, что я обрабатываю это местечко хлыстом каждое утро в девять и
прочищаю эту пещерку каждый вечер в десять часов? Итак,, я доверяю эту
девочку тебе, Жюльетта, воспитывай ее, как считаешь нужным, сделай ее
достойной господина, чьей женой ей предназначено стать, прививай ей любовь
ко всем порокам и крайнее отвращение ко всем добродетелям. Я уступаю тебе
все права на нее, внуши ей философские принципы, которые ты сама усвоила от
того, кто поведет ее под венец, передай ей все наши наклонности, все наши
страсти. Пусть никогда ее уши не услышат имя Бога - в этом, я думаю, можно
на тебя положиться. Еще хочу предупредить, что пущу в ее головку пулю, как
только услышу из ее уст имя этого презренного призрака. По некоторым важным
причинам ни я, ни мой друг, мы не можем взять на себя эту задачу, поэтому
доверяем ее тебе, надеясь, что Александрина будет в надежных руках.
Заодно министр упомянул о том, что Нуарсей назначен на один из высших
постов при дворе с жалованьем сто тысяч франков в год, и добавил, что
одновременно король и ему самому увеличил содержание.
"Пока порок, - подумала я, - дерзкий порок торжествующей поступью
шагает от одной победы к другой, злая судьба так же неумолимо поражает всех,
кого выбирают себе в жертву эти всемогущие злодеи". Я долго размышляла над
этим, еще и еще раз перебирая в памяти события своей недолгой жизни, и все
больше отвращала свой взор от добродетели и убеждалась в правильности своего
выбора - укрыться от невзгод в самом чреве порока и бесчестья. Да, друзья
мои, я даже не могу выразить словами, насколько противна и ненавистна
сделалась для меня с того дня добродетель.
Следующую ночь я провела в постели с Александриной. Двух мнений здесь
быть не могло: эта девочка была восхитительна. Может быть, я слишком строго
подхожу к этому, но тем не менее должна признать, что не могу припомнить ни
одного по-настоящему острого удовольствия, которое она мне доставила; одним
словом, она меня просто не вдохновляла. В ту пору рассудок настолько
властвовал надо мной, настолько подавлял мою физическую сущность, я была во
власти такого безразличия и несокрушимого самообладания - возможно, это было
вызвано пресыщением, илираспутством,или,еслихотите,каким-то
беспричинным упрямством, - что мы, случалось, по десять часов кряду валялись
голыми в постели, лаская, облизывая, обсасывая друг друга беспрерывно, и во
мне не пробуждалось никаких чувств. Кстати, вот вам отличный пример того,
какую пользу может принести стоицизм. Закаляя душу и защищая ее от всех
треволнений надежным щитом распутства, доходящего до преступления, низводя
сладострастие до чисто плотского упражнения и свергая в нем всякий элемент
чувствительности, стоицизм расслабляет душу, и из этого состояния, в котором
она не может пребывать долго в силу своей врожденной активности, душа
переходит в состояние апатии, а оно, в свою очередь,оченьскоро
превращается в наслаждение, в тысячу раз более; дивное, нежели то, что
доставляют унылые радости любви. Многочисленные оргазмы, которые я испытала
с Александриной, несмотря на то, что они были вызваны скорее моим упорством,
чем ее искусством, доставили мне немало сладостных минут.
Как бы то ни было, Александрина показаласьмненастолькоже
невежественной в моральном отношении, насколько была неопытна в физическом,
так что мне предстояло хорошенько потрудиться и над ее сердцем и над ее
умом. Однако у этой прелестной лисички были обнадеживающие задатки, и всякий
раз, возбуждая ее, я находила маленькую ее вагину трепещущей и наполненной
нектаром. Однажды я поинтересовалась, истязал ли ее отец, занимаясь с ней
содомией. Девушка призналась, что он делает это довольно часто, но что она
привыкла и боли почти не ощущает.
На мой вопрос, имела ли она связи с другими мужчинами, кроме министра и
Нуарсея, она рассказала, что Сен-Фон принуждал ее принимать знаки внимания
от одного человека, в котором, из ее описания, я узнала Делькура. "Под этими
знаками внимания ты имеешь в виду, что он также тебя содомировал?" -
спросила я. Она отрицательно покачала головой и ответила, что он только бил
ее хлыстом, а отец наблюдал за экзекуцией. Предоставляю вам самим судить о
личности и силе воображения человека, чей член поднимается и извергает
сперму, когда он смотрит, как его родную дочь истязает профессиональный
палач. В первую же ночь, которую мы провели вместе, я дала своей ученице
общие сведения о теории либертинажа, и через три дня она уже ласкала меня не
менее искусно, чем это делала Клервиль. А еще несколько дней спустя ласки
этого ребенка бросали меня в такую сладостную дрожь, что я стала подумывать
о том, чтобы принести ее в жертву, и спросила Нуарсея о его намерениях
относительно этого создания.
- Разумеется, она станет моей жертвой, об этом даже и спрашивать не
стоит: по-иному я со своими женами не поступал.
- В чем же тогда задержка?
Он снисходительно улыбнулся и ответил:
- Все дело в приданом, которое я должен получить, в ребенке, которого
она должна зачать от меня или кого-нибудь другого, и в том, что я не хочу
терять расположения министра..
Признаться, эти соображения раньше не приходили мне в голову, и я была
вынуждена отказаться от своего плана. Одновременно я утратила всякий интерес
к Александрине, и чтобы больше не упоминать о ней, поскольку мне предстоит
рассказать вам более важные и интересные вещи, добавлю, что она вышла замуж
за Нуарсея, забеременела - не знаю, от мужа или кого-то другого, - и, как
оказалось, мои уроки не пошли ей впрок: в самом начале своей карьеры она
ушла из жизни в результате совместных усилий ее отца и супруга - погибла во
время бурных развлечений; я в них не участвовала по причине событий, о
которых я расскажу чуть позже.
Девочки, которых я поставляла министру, часто стоили мне много дешевле,
чем я за них получала, а иногда даже случалось, что я зарабатывала и во
время их приобретения. Я приведу вам один пример, хотя я отдаю себе отчет в
том, что он вовсе не свидетельствует в пользу моей честности по отношению к
моему благодетелю.
В один прекрасный день я получила письмо от незнакомого человека,
живущего в провинции. Он писал, что правительство задолжало ему полмиллиона
франков, которые он давал в долг государству во время последней войны;
теперь его дела совершенно расстроились, и без указанной суммы, которую он
приберегал на самый крайний случай, он оказался перед лицом голода вместе с
шестнадцатилетней дочерью; если бы ему удалось получить эти деньги, он бы
выдал ее замуж и устроил ее судьбу. Зная о моем влиянии на министра, он был
вынужден прибегнуть к моей помощи; к письму были приложены все необходимые
документы. Я навела справки и узнала, что все написанное им - правда;
конечно, возвращение денег будет сопряжено с определенными трудностями и
потребует вмешательства могущественных сил, иск просителя был, безусловно,
справедлив. Кроме того, я выяснила, что девушка, о которой шла речь в
письме, - одно из самых очаровательных созданий во всей стране. Скрыв свой
план от министра, я попросила его дать все необходимые распоряжения о
выплате этих денег. Я их немедленно получила и за двадцать четыре часа
добилась того, о чем бедняга безуспешно хлопотал в течение десяти лет. После
этого, имея на руках полмиллиона, я известила просителя о том, что
предпринимаю соответствующие меры, но что для полного успеха потребуется его
присутствие вместе с дочерью, словом, я вынудила его привезти очаровательную
девочку в столицу. Простак принял это за чистую монету и вскоре появился в
моем доме, разумеется, с ним была одна из самых красивых девушек, какую мне
приходилось видеть. Я поместила их в надежное место и не замедлила развеять
все их сомнения относительно ожидавшей их участи: им предстояло в самое
ближайшее время стать украшением одной , из оргий, которые я еженедельно
устраивала для министра. Итак, у меня нежданно-негаданно появилось пятьсот
тысяч франков, кроме того, я стала обладательницей превосходной парочки -
отца и дочери, - думаю, вы догадываетесь, как я собиралась поступить с этой
добычей. Деньги, достаточные длятого,чтобыобеспечитьбезбедное
пожизненное существование нескольких семейств, я истратила менее, чем за
неделю; дочь, которая, будь судьба милостивее к ней, могла бы составить
счастье любого честного человека, вместо этого, испытав все возможные
унижения и страдания, продолжавшиеся три ночи подряд, стала четвертой
жертвой, ее отец был пятой, и оба умерли ужасной мучительной смертью после
жесточайших пыток в продолжение двенадцати часов.
Я описала вам свое коварство, а чтобы дополнить свой автопортрет, хочу
рассказать о своей алчности. Я дошла до того, что занялась ростовщичеством.
Заполучив восемьсот тысяч франков за предметы, отданные мне в залог,
которые, если бы я продала их на торгах, не выручили бы и четвертую часть
этих денег, я объявила о своем банкротстве, и этого ловкого трюка оказалось
достаточно, чтобы разорить двадцать порядочных семей, отдавших в мои руки
все свое имущество в обмен за ничтожную сумму, которой едва ли хватило им
надолго в отчаянной борьбе за существование.
Между тем приближались пасхальные праздники, которые должны были
продлиться до Троицы, и Клервиль напомнила мне о свидании, назначенном нам
кармелитами. И мы отправились в монастырь, захватив с собой Эльвиру и
Шармей, двух самых очаровательных сучек моего многочисленного гарема. Не
успели мы переступить порог святой обители, как настоятель с беспокойством
осведомился о Клоде, о котором ничего не было слышно с тех самых пор, как
тот принял наше приглашение. В ответ мы удивились и заметили, что поскольку
Клод - отъявленный распутник, возможно, он просто-напросто сбежал из
монастыря. Больше о Клоде не было сказано ни слова. Мы вошли в просторный
зал, где настоятель представил нам своих легионеров. Эйсебиус, так звали
настоятеля, вызывал их по одному из строя, они делали шаг вперед и попадали
в руки двух моих служанок, которые осыпали их ласками и демонстрировали их
безупречные, в полном расцвете сил, члены. Обладателикопийменьше
пятнадцати сантиметров в обхвате и двадцати в длину сразу отвергались, также
отвергались пожилые монахи - старше пятидесяти лет. В прошлый раз нам
обещали тридцать воинов, здесь же собрались пятьдесят четыре самца да еще
десять монахов-послушников с инструментами не меньших размеров, чем те, о
которых яупоминала,анекоторыеобладалиэкземплярамипоистине
устрашающими.
Церемония началась. Она проходила в том же зале. Нас с Клервиль
раздели, уложили на широкую кушетку с толстыми упругими матрацами и
подложили под зад большие подушки; во время первого приступа мы подставили
нападавшим влагалище. Наши прислужницы отсортировали монахов по размерам
членов и первым ввели в бой обладателя самого маленького; с этого момента
вся инициатива принадлежала нам, то есть каждая из нас подготавливала к
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000