Прежде чем мы сели за стол, Клервиль увлекла меня в уютный уголок,
увешанный зеркалами; мы легли на широкую кушетку, подложив под себя
бархатные, подушки; мягкий свет свечей, казалось, призывал к любви, неге и
сладострастию.
- Не правда ли, мой ангел, - начала она, целуя мои груди и облизывая
соски, - что такие женщины, как мы, должны знакомиться, лаская друг друга.
С этими словами она подняла подол моего платья, глубоко проникла языком
мне в рот, а рука распутницы властно легла на самое сокровенное место.
- Вот где таятся все удовольствия, - шептала она, - вот в этом
гнездышке из роз. Хочешь, я разбужу его, моя сладкая? Ох, Жюльетта, я доведу
тебя до экстаза, если ты позволишь мне разжечь этот сладостный костер. Ах
ты, распутница, я чувствую ответ в твоем маленьком ротике, твой язычок
охотится за моим и приглашает его в страну сладострастия. Ласкай меня и
давай умрем в страстных объятиях!
- Может быть, нам раздеться, - предложила я, - праздник похоти требует
наготы, кроме того, я не имею ни малейшего представления о вашем теле, а я
хочу увидеть все, все... Давайте избавимся скорее от этих идиотских одежд, я
хочу слышать, как бьется ваше сердце, хочу видеть, как ваша грудь вздымается
от волнения, и убедиться, что это я вызвала его.
- Замечательная мысль. Она говорит о твоих вкусах, Жюльетта, и они мне
уже нравятся.
Мы быстро обнажились и несколько долгих минут молча любовались друг
другом. Прелести, которыми одарила меня Природа, привели Клервиль в сильное
возбуждение, а я пожирала глазами ее красоту. На всем белом свете не найти
такой безупречной фигуры, такого роскошного зада... А какие ягодицы! Боже ты
мой! Я видела перед собой зад Афродиты, которой поклонялись древние греки, и
самый сладостный на свете, самый благоуханный треугольник, и я долго и
самозабвенно целовала эти волшебные места; моя новая подруга вначале
милостиво позволяла мне делать с ней все, что я хотела, затем вернула
стократно мои ласки.
- А теперь ни о чем не думай и положись на меня, - сказала она,
укладывая меня на спину и широко раздвигая мне ноги, - сейчас ты увидишь,
как я ласкаю женщин.
Одним пальцем она начала массировать мне клитор, другим - задний
проход, а ее язык, оказавшись в самых недрах моей куночки, жадно слизывал
нектар - плод ее безумных ласк. Признаться, меня никогда прежде не ласкали с
таким искусством; три раза подряд я кончила ей в рот с таким остервенением,
что испугалась, как бы не сойти с ума. Между тем Клервиль, ненасытная в
своей жажде пить и пить мою плоть и готовая сделать четвертый заход,
искусно, со знанием дела, сменила позу: теперь она погрузила один палец в
мою вагину, другим, частыми нежными движениями, растирала хоботок, а ее
умелый, ее восхитительный, ее набухший язычок проник в заднюю норку...
- О какое чудо! Какое блаженство! - поминутно вскрикивала я. - Ах,
Клервиль, вы моя погибель...
И ловкость этого несравненного создания вытолкнула из самых недр моего
существа новую порцию горячей влаги.
- Ну и как? - спросила она, когда я обрела способность соображать. -
Что ты скажешь: могу я приласкать женщину? Да, я женщин обожаю, и нет ничего
удивительного в том, что у меня есть талант доставлять им удовольствие. А
чего еще ты ожидала? Я - извращенная особа, солнышко мое. Так разве я
виновата в том, что Природа подарила мне вкусы, отличные от обычных? Нет
ничего более несправедливого, нежели закон, который разрешает совокупление
только мужчины с женщиной, ведь женщины', в большей мере, чем мужчины,
способны удовлетворять друг друга. Мы можем обходиться без противоположного
пола, который дает нам лишь нечто, отдаленно напоминающее наслаждение.
- Что я слышу, Клервиль! Выходит, вас не привлекают мужчины?
- Я пользуюсь ими постольку-поскольку, в той мере, в какой допускает
мой темперамент, но тем не менее глубоко презираю их; я даже не против того,
чтобы стереть с лица земли самого последнего из этой породы, сам вид которой
всегда вызывает у меня раздражение.
- Невероятно! Какая гордыня!
- Так я устроена, ангел мой, и эта гордыня делает меня откровенной; я
всегда говорю то, что думаю, это и облегчило наше знакомство.
- В ваших словах я слышу жестокость, и если бы они претворились в
дела...
- Ты говоришь "если"? Но такое случается очень часто. Уменя
действительно жестокое сердце, я далека от мысли, что чувствительность
предпочтительнее бесстрастия, которым я наслаждаюсь и которым счастлива. Ах,
Жюльетта, - продолжала она, набросив на себя одежду, потому что еще не
остыла от моих ласк, - мне кажется, ты живешь иллюзиями, что касается
добросердечия, сочувствия, чувствительности - этих опасных чувств, коими так
гордится чернь.
Чувствительность, милая моя, - это источник всех добродетелей, равно
как и всех пороков. Именно чувствительность привела Картуша {Легендарный
парижский разбойник XVIII века.} на эшафот, и она же стала причиной того,
что имя Тита {Сын Веспасиана, римский император. Захватил и разрушил
Иерусалим в 69 г. н. э.} было вписано золотыми буквами в книгу истории
человеческой. Благодаря чувствительности мы испытываем радость от дурных
поступков; человек, лишенный чувствительности, напоминает инертную массу, не
способную ни к добру, ни к злу, и из всех человеческих свойств обладающую
лишь внешней формой. Но чувствительность чувствительности рознь: все зависит
от устройства наших органов, от степени утонченности наших чувств и больше
всего от нашей нервной организации, в которой заложены все человеческие
чувства. Чувствительность мы получаем от матери-Природы, а воспитание
придает ей форму, окончательный вид, формируя одновременно наши вкусы и
наклонности. Однако в какой-то момент в наших нервных флюидах происходит
вспышка озарения, вызванная нашествием внешних импульсов, это явление
называется эффектом страстей, и с этого момента оно и будет определять нашу
склонность к добру или злу. Если вспышка слабая, скажем, по причине
плотности наших органов, смягчающих удар и воздействие импульсов на нервные
флюиды, или по причине вялости мозга, который передает эффект этого
действия, а может быть, из-за того, что флюиды движутся слишком медленно,
тогда наша чувствительность будет толкать нас к добродетели. Если же,
напротив, внешние импульсы сильно воздействуют на наши органы,если
мгновенно пронизывают их и приводят в быстрое движение частички нервного
флюида, вот тогда мы склоняемся к пороку. А если действие внешних сил еще
мощнее, нас влечет к преступлению и, в конце концов, кчудовищной
жестокости, когда этот эффект достигает максимальной интенсивности. Но мы
знаем, что в любом случае чувствительность - это просто механизм, который
приводит в действие наши наклонности к добру или злу, иными словами, за все,
что мы делаем, несет ответственность наша чувствительность. Когда мы
обнаруживаем в юном существе избыток чувствительности,мыможемс
уверенностью предсказать его будущее и сказать, что в один прекрасный день
он станет преступником, ибо не тип чувствительности, как ошибочно полагают
некоторые, а ее степень определяетсклонностькпреступлениюили
добродетели; поэтому человек со слабой чувствительностью предрасположен к
добру, а тот, в котором она бьет через край, напоминает пожар, наверняка
будет творить злые дела, так как они в тысячу раз привлекательнее, нежели
добрые. Следовательно, сильные эмоции тяготеют к злу, следуяобщему
принципу, сообразно которому родственные феномены, причем моральные не в
меньшей степени, чем физические, бессознательно тянутся друг к другу и, в
конечном счете, сливаются в одно целое.
Воспитание заключается в том, чтобы притупить чувствительность юной
неопытной души; при этом, возможно, утрачиваются некоторые добродетели, зато
искореняется немало пороков, и для правительства, которое сурово наказывает
пороки и никогда не вознаграждаетдобродетели,бесконечновыгоднее
удерживать подданных от зла, чем поощрять их к добру. Нет ничего опасного,
если человек воздерживается от добродетели, между тем как злые дела могут
иметь пагубные последствия, в особенности когда человек слишком молод, чтобы
уметь скрывать в себе порок, на который вдохновляет его Природа. Скажу
больше: добро - самая бесполезная вещь в мире, от зла удерживает нас не
человеческая мораль, потому что самые великие радости чаще всего приносят
безоглядное зло, и не религия, ибо ничто так не чуждо счастью людей, как
этот шутовской спектакль с Богом в главной роли, но единственно законы
страны, нарушение которых, как бы сладостно это ни было, всегда навлекает на
неопытного человека серьезные неприятности.
Следовательно, нет никакой опасности в том, что юная неопытная душа не
будет тяготеть к добрым делам и, в то же время, не испытает искушения
совершить зло до тех пор, пока не достигнет такого возраста, в котором,
благодаря опыту, осознает всю силу и необходимость лицемерия. В таком случае
всегда можно принять соответствующие меры с тем, чтобы подавитьее
чувствительность, едва лишь станет заметно, что ее слишком сильно влечет
порок. На мой взгляд, апатия, на которую ты обрекаешь человеческую душу,
чревата опасностью, однако опасность эта всегда будет намного меньше, чем
та, что порождается чрезмерной чувствительностью. Случись нашему подопечному
совершить преступление, он сделает это бесстрастно и хладнокровно, так как у
него достанет ума, чтобы спрятать концы в воду и отвести от себя подозрение,
между тем как преступление, совершенное в пылу страсти, почти наверняка
выдаст его автора, прежде чем тот успеет сообразить что к чему. Быть может,
хладнокровное преступление не так приятно и эффектно, зато его труднее
обнаружить, потому что спокойствие и продуманность позволяют организовать
его таким образом, чтобы не опасаться последствий. А злодеяния, совершенные
с открытым забралом, бездумные, импульсивные, скорее приведут виновника на
виселицу. Забота твоя не в том, чтобы твой повзрослевший воспитанник
совершал или не совершал преступления, ибо в сущности зло есть естественное
явление, и его инструментом, часто случайным или невольным, может сделаться
любой смертный, потому что, желает он того или нет, он служит игрушкой в
руках Природы; итак, главная твоя забота должна заключаться в том, чтобы
подопечный совершил, коли так случится, наименее опасный для себя проступок,
учитывая законы страны, где он живет; однако зачастую бывает так, что малое
зло наказывается, а ужасное остается безнаказанным, тогда, как бы абсурдно
это ни звучало, ему лучше сотворить нечто ужасное. Еще раз повторяю, не от
преступления следует удерживать его, а от карающего меча закона: само
преступление не влечет за собой никаких последствий. Для человека важно
совсем не то, преступник он или нет, - ему важно избежать наказания за свои
дела, как бы дурны или преступны они ни были. Прежде всего ты обязана
позаботиться о том, чтобы воспитать в юной душе умение выбирать наименьшее
из двух зол, потому что, к сожалению, человеку приходится склоняться либо в
ту, либо в другую сторону, и опыт со всей очевидностью показывает, что
пороки, проистекающие из твердых убеждений, много безопаснее, нежели те, что
вызваны избытком чувствительности, и причина заключается в том, что в первом
случае спокойствие и предусмотрительность дают средства избежать наказания,
тогда как наверняка попадет в сети тот, у кого недостает ума или времени
обдумать свои действия и принять меры предосторожности, кто, как мотылек,
устремляется в огонь на крыльях страсти и быстро опаляет их. Итак, в первом
случае твой юный воспитанник, обладающий бурной чувствительностью, совершит
мало добрых дел, которые, впрочем, в высшей мере бесполезны, а во втором не
совершит ни одного, зато, благодаря полученному воспитанию, будет совершать
лишь те преступления, которые не таят в себе риска. Правда, он может
сделаться жестоким, но в чем заключается его жестокость? В том, что в
отношениях с людьми он забудет о жалости, так как она совершенно чужда его
уму и сердцу, и я не вижу в том ничего страшного. Просто в мире будет
несколькими добродетельными поступками меньше,новедьнетничего
бесполезнее, чем добродетель, ибо на того, кто ее исповедует, она взваливает
тяжкий крест и никогда не вознаграждает. Человека с сильным характером
жестокость подвинет на умелые и коварные преступления, которые возбуждают
электрические частицы в нервных флюидах и, возможно, станут причиной чьей-то
гибели. Ну и что в том плохого? Обладая здравым рассудком и ясным умом, он
будет действовать хладнокровно, наверняка, с такой скрытностью и ловкостью,
что факел правосудия никогда не вырвет его поступки из тьмы благополучия; и
он будет счастлив, он будет в безопасности, так что еще ему нужно? Самое
отвратительное, но ловко задуманное и исполненное преступление заключает в
себе намного больший риск, нежели самый невинный проступок,ставший
достоянием гласности. Давай рассмотрим теперь второй случай. Скажем, твой
воспитанник, управляемый своей порывистойчувствительностью,возжелал
какой-то предмет, но на его пути стоят родители, он, не привыкший отказывать
своим порывам, не задумываясь, убирает их, и безжалостная машина возмездия
истирает его в пыль. В обоих случаях я предположила самое худшее, что может
случиться, чтобы нагляднее показать опасности, подстерегающие человека в
таких ситуациях. Взвесив все "за" и "против", я уверена, ты согласишься со
мной, что чувствительность следует подавлять в неопытной душе, а уж затем
срубить эту гнилую ветку с дерева мудрости - я имею в виду чувство жалости.
Но что есть жалость? Это чисто эгоистичное чувство: наблюдая людей, попавших
в беду, мы жалеем их, опасаясь, как бы подобное не случилось с нами.
Представь себе человека, который в силу своей телесной организации избавлен
от болезней, терзающих человечество, так вот - такой человек не только
вообще не имеет чувства жалости, но даже не знает, что это такое. Приведу
еще одно доказательство, что жалость - не более, чем пассивное сочувствие,
присущее людям с истерическим складом характера, нечто вроде реакции на
несчастья ближних, и пропорциональное этим несчастьям: злоключения близких
нам людей трогают нас больше, чем страдания посторонних, кроме того, даже
незначительная неприятность, приключившаяся на, наших глазах с мало знакомым
человеком, действует на нас сильнее, чем катастрофа, обрушившаяся на нашего
близкого друга, если тот живет где-нибудь за сотню лье от нас. Чем иначе
можно объяснить столь разную реакцию, как не тем, что это чувство - всего
лишь физический результат волнения в нашей нервной системе? Так стоит ли
придавать значение такому чувству и не следует ли смотреть на него как на
слабость? Помимо всего прочего, это весьма болезненное чувство, поскольку
оно проявляется через сравнение, а сравнение постоянно возвращает нас к
несчастью и наводит на болезненные воспоминания. Напротив, подавление этого
чувства доставляет нам радость, потому что мыполучаемспособность
хладнокровно взирать на чужие беды, зная, что сами избавлены от них, тогда
сравнение становится для нас приятным - мы уже не размягчаемся до такой
степени, чтобы жалеть несчастного, как это бывает, когда нас терзает
жестокая мысль, что завтра и мы можем оказаться в столь же неприятном
положении. Отбрось этот унылый страх, научись противостоятьсоблазну
сочувствия, и ты покончишь с чувством жалости к другим.
Итак, это чувство - не что иное, как элементарная слабость и малодушие,
и еще одним тому доказательством служит тот факт, что оно особенно часто
встречается у женщин и детей и редко - у тех, кто обладает достаточной
силой. По той же самой причине бедняк более беззащитен в этом смысле: он
живет ближе к несчастьям, нежели богатый человек, чаще видит их и скорее
склоняется к сочувствию. Выходит, все говорит о том, что жалость, вещь,
далекая от подлинной добродетели, представляет собой слабость, рожденную
страхом и созерцанием несчастий, слабость, которую следует жестоко подавлять
еще в детстве, когда начинают устранять чрезмерную чувствительность, ибо
чувствительность совершенно несовместима с философским взглядом на мир.
Воттакиепринципы,Жюльетта,привелименякспокойствию,
невозмутимости и стоицизму, которые позволяют мне делать все, что мне
угодно, и без жалоб переносить любые превратности судьбы. Спеши, девочка,
прикоснуться к этому тайному знанию, - продолжала моя очаровательная и
мудрая собеседница, которая и не предполагала, что я уже хорошо усвоила
подобную философию. - Спеши убить в своей душе это глупое сопереживание,
которое не дает тебе покоя всякий раз, как ты встретишь первого несчастного.
И тогда, мой ангел, благодаря постоянным упражнениям, которые вскоре покажут
тебе громадное различие между тобой и другим, страдающим человеком, ты
убедишься, что проливаемые тобой слезы ничуть не улучшат его положения и
доставят тебе лишь огорчения; знай, что твоя помощь обернется для тебя
мизерным чувственным удовольствием, между тем как твой отказ в помощи даст
тебе возможность испытать острое наслаждение. Тогда ты поймешь,что
нарушаешь высший естественный порядок, вытаскивая из пучины бедствий тех,
кого забросила туда Природа: она мудра и логична в своих действиях, и ее
планы относительно человеческих существ нам не дано ни постичь, ни помешать
им; планы ее покоятся на неравномерном распределении силы среди людей -
отсюда неравные возможности, средства, условия и судьбы. Черпай мудрость в
истории, Жюльетта, учись у древних, читай классику: вспомни императора
Лициния, который под страхом жесточайшего наказания запрещал сочувствие к
бедным и милосердие к несчастным. Вспомни школу греческих философов, которые
считали преступлением попытку вмешаться в те бесчисленные оттенки в спектре
социальных групп и классов, созданном Природой, и когда твой разум достигнет
моих высот, ты перестанешь оплакивать утрату в своей душе добродетели,
основанной на жалости, потому что добродетельные поступки, внушаемые нам
только эгоизмом, достойны лишь презрения. Давным-давно доказано, что нет
ничего хорошего в том, чтобы спасти жалкого раба от несчастья, в которое
ввергла его сама Природа, так не лучше ли раздавить в зародыше сочувствие к
его страданиям и не дать ему расцвести? Запомни навсегда, что наше
сочувствие, нарушающее заведенный порядок мироздания, оскорбляет Природу, и
самое разумное - воспитать в себе свойства, которые позволяют спокойно и
беззаботно взирать на чужие страдания. Ах, подруга моя, будь тыв
достаточной мере сильна, чтобы сделать следующий шаг, обладай ты даром
получать удовольствие при виде чужих страданий - да просто от сладостной
мысли, что они обошли тебя стороной! - ты могла бы далеко пойти и обратить
усыпающие твой путь шипы в розы. Знай же, что столь мудрые люди, как Нерон,
Людовик XI, Тиберий, Вацлав, Ирод, Андроник, Гелиогобал, Рец и многие
другие, строили свое счастье на аналогичных принципах, и если они могли без
содрогания творить свои ужасные дела, так это потому, что владели искусством
употреблять зло на свое благо. "Но это же не люди, а чудовища", - могут
возразить мне. Ну что ж, я согласна: они на самом деле были чудовищами по
образу своего мышления и своего поведения, однако с точки зрения Природы и
относительно ее замыслов они были простыми ее орудиями;одаривих
жестокостью и кровожадностью, она назначила их исполнять ее законы. Таким
образом, хотя, на поверхностный взгляд и с точки зрения человеческих
законов, они сделали много зла, поступали они в строгом соответствии с
Природой, чья цель - уничтожить по меньшей мере то, что она успела создать.
Нет, Жюльетта, сии достойные мужи заслуживают всяческого уважения, так как
исполняют ее желания, отсюда можно заключить, что человек, обладающий
характером так называемых тиранов и деспотов или стремящийся к этому, не
только далек от злодейства, но способен обнаружить в себеисточник
необыкновенных радостей, которые он будет вкушать тем чаще, чем больше будет
уверен в том, что через посредство своей жестокости или распущенности он
оказывает Природе услугу, более полезную, нежели святой, употребляющий свои
способности на благие дела. Впитай в себя эти мудрые мысли, претворяй их на
деле, чаще наблюдай за несчастьями других, учись с презрением и восторгом
отвергать мольбы о помощи - только так ты привыкнешь к виду страждущих,
обреченных на несчастья.
Учись и сама причинять страдания, с каждым разом все более и более
жестокие, и ты не замедлишь увидеть, что существует самая прямая связь между
ними и сладострастным трепетом твоих нервов. Вот так, постепенно, твоя
чувствительность исчезнет, и ты больше не будешь предотвращать преступлений
- напротив, ты будешь способствовать многим из них и немалое число совершишь
сама, в любом случае ты будешь делать это с царственным спокойствием,
которое пробуждает страсти и, оставляя твою голову холодной и ясной, охранит
тебя от всех напастей.
- О, милая моя Клервиль, я не могу представитьвасвроли
благотворительницы с подобными взглядами, хотя вы богаты несметно...
- Да, я богата, - отвечала эта необыкновенная женщина, - настолько
богата, что никогда не считала деньги. Клянусь тебе, Жюльетта, я скорее
выброшу их в воду, чем потрачу хоть один су на то, что идиоты зовут
милосердием, милостыней или просто помощью. На мой взгляд, такие поступки
вредят человечеству, губительны для бедняков, чью энергию подавляет подобная
благотворительность, а более всего опасны они для богатых, которые полагают,
будто бросив один-два франка убогому, они утверждают свое правона
добродетель, хотя на деле лишь прикрывают свои пороки и поощряют чужие.
- Мадам, - произнесла я с гордостью, - вы, должно быть, знаете, какое
место я занимаю в окружении министра, поэтому мои взгляды на вещи, о которых
вы говорите, не многим отличны от ваших.
- Разумеется, - отвечала она, - мне известно, какого сорта услуги ты
оказываешь Сен-Фону; я давно знакома и с ним и с Нуарсеем, как же мне не
знать привычек и слабостей этих проказников? Ты развлекаешься вместе с ними,
и это похвально, если бы я была в нужде, я делала бы то же самое и была бы
счастлива, потому что обожаю порок. Но я также знаю, Жюльетта, что до сих
пор ты много делала для других и очень мало для себя, если не считать
нескольких ловких краж; ты еще очень неопытна и нуждаешься в примерах и
уроках, так что позволь мне наставлять тебя и вдохновлять на большие дела,
если только хочешь сделаться достойной нашего круга.
- Ах, - всплеснула я руками, - я уже стольким вам обязана, умоляю:
продолжайте вразумлять меня и будьте уверены, что никогда не найти вам более
внимательной и способной ученицы. Я в ваших руках, я всегда буду следовать
вашим советам и ничего не сделаю без вашего ведома. С сегодняшнего дня я
буду мечтать только о том, что когда-нибудь превзойду свою наставницу.
Однако, любовь моя, мы совсем забыли о наших удовольствиях, вы мне доставили
столько восхитительных минут, но не дали возможности отплатить вам тем же; я
горю желанием вдохнуть в ваше сердце искру божественного огня, который вы
только что разожгли во мне.
- Ты ив самом деле восхитительна, Жюльетта. Но я слишком стара для
тебя. Ты знаешь, что мне уже тридцать? Обыденные вещи уже приедаются в моем
возрасте... Чтобы быть в хорошей форме, мне приходится прибегать к грубым и
сильным средствам; чтобы во мне закипела живительная влага, мне нужно
множество усилий, чудовищных мыслей, грязных поступков... А чтобы испытать
настоящий полноценный оргазм, мне требуется... Впрочем, довольно об этом;
мои причуды испугают тебя, мои порывы будут тебя шокировать, а требования
мои приведут в уныние...
При этом в ее глазах сверкнул огонь, губы скривились в похотливой
улыбке, и она спросила:
- У тебя в доме есть служанки? Великолепно. Они понимают толк в
сладострастии? Очень хорошо. Красивы они или нет - это не важно: они
возбудят меня в любом случае. Я могу подчинить своим желаниям целое стадо
рабов... Так сколько женщин, ты можешь мне предоставить?
- В доме только четверо постоянных служанок, - отвечала я. - Этого
вполне для меня хватает.
- Нет, это слишком мало. Ведь ты же не бедствуешь, моя милочка, и
обязана содержать по меньшей мере двадцать душ и менять их каждую неделю.
Одним словом, мне ясно, что придется научить тебя тратить деньги, в которых
ты, по-моему, купаешься. Я, например, обожаю богатство и роскошь и часто
занимаюсь мастурбацией, лежа посреди груды луидоров; меня чрезвычайно
возбуждает мысль о том, что с такими деньгами я могу позволить себе все, что
захочу, и я уважаю подобные вкусы у других; впрочем, мне не хочется, чтобы
ты была мотовкой: только идиотам не понять, что можно в одно и то же время
быть и скупым и расточительным, можно швырять золото на свои удовольствия и
отказывать в грошах на благотворительность. Ну да ладно, зови сюда своих
служанок, а если хочешь увидеть, как я кончаю, приготовь розги.
- Розги?
- Розги, плети, хлысты - все, что у тебя есть.
- Так вы занимаетесь флагелляцией {Порка, бичевание.}, моя дорогая?
- Пока не хлынет кровь, милая, пока не хлынет кровь... Я и сама
испытываю на себе эту процедуру. Это одно из самых сладких удовольствий,
какие я знаю, ничто так сильно не возбуждает все мое естество. Сегодня никто
не сомневается в том, что пассивнаяфлагелляциядоставляетострые
наслаждения, это - несравненное средство, которое дает новые силы телу,
изнуренному распутством. Неудивительно, что все, кто истощил себя до
крайности, регулярно прибегают к этому болезненному, но верному средству,
лучшему лекарству от слабости в чреслах и даже от полной потери потенции,
оно рекомендуется также для утомленных и стареющих развратников. Эта
операция вызывает сильнейшее волнение в вялых органах и сладострастное
раздражение, и сперма от этого выбрасывается с необыкновенной силой; сладкие
ощущения боли в том месте, куда приходятся удары, будоражат кровь и ускоряют
ее циркуляцию, прочищают мозги и доводят семя до кипения, словом, для
похотливого человека, которыйищетновыхудовольствий,флагелляция
предоставляет возможности совершить акт высшего либертинажа и унестись за
пределы, навязанные нам Природой. Что же касается активной флагелляции, на
свете нет большего удовольствия для жестокосердных и богатых воображением
личностей, таких как мы. Ах, Жюльетта, какая это радость - сломить и
втоптать в грязь юное существо, мягкое и нежное, зависящее от твоей прихоти;
подвергнуть его пыткам, бросающим нас в сладострастную дрожь; насладиться
его слезами, его муками; возбудиться егосудорогами,стонами,его
исступленной пляской под музыку боли; заставить его истечь кровью и слезами;
вкусить их; любоваться его прекрасным лицом - прекрасным оттого, что оно
искажено муками и отчаянием; заставить его слизывать языком свою горячую
красную кровь, которая создает потрясающий контраст с белой и нежной кожей;
притвориться на миг, будто ты сжалилась над ним, для того лишь, чтобы в
следующий момент подвергнуть его новым мукам, и употреблять с каждым разом
все более чудовищные и жестокие; дать выход всей своей ярости, направить ее
на самые хрупкие и интимные части его тела, те самые, которые Природа будто
специально сотворила, чтобы перед ними благоговели глупцы, например, грудь,
промежность или лицо; о, Жюльетта, как мне описать тебе этот восторг!
Достаточно представить себя в роли палача - как происходит эякуляция у таких
пресыщенных людей, как мы, которые безразличны ко всему банальному и
пошлому, которые должны шагать все дальше и дальше по нескончаемой дороге,
чтобы вновь обрести то, что утратили из-за своих излишеств. Поэтому не
удивляйся, если встретишь в женщинах подобные вкусы. Некий Брантом с
очаровательной любезностью предлагает нам многочисленные примеры подобных
прихотей {Первый том "Жизнеописаний галантных дам", Лондонское издание 1766
г. Возможно, следовало бы привести кое-какие цитаты из этого ученого труда,
но мы воздержимся по двум причинам: во-первых, цитаты загромождают книгу,
во-вторых, Брантом сухо описал то, что мы намерены изобразить во всех
красках. (Прим. автора)}. Так, он описывает одну знатную даму, столь же
красивую, сколько богатую, которая за несколько лет вдовства дошла до
удивительного нравственного падения.Онаустраивалазваныевечера,
приглашала на них только девушек из высшего общества и только исключительной
красоты; самое большое ее удовольствие состояло в том, что она раздевала
приглашенных и жестоко избивала их. Чтобы иметь хоть какой-то предлог, она
обвиняла их в каких-нибудь надуманных проступках, потом порола розгами и с
наслаждением смотрела, как они корчатся и извиваются от боли; чем больше они
страдали, чем громче были их мольбы, чем обильнее лилась кровь, тем больше
наслаждалась эта дама. Иногда она оголяла только их задницы, задрав им юбки,
отчего удовольствие ее возрастало и становилось глубже, чем если бы жертва
была обнажена полностью.
Далее Брантом, этот благороднейший человек, сообщает, что и сам он
испытывает аналогичное удовольствие, подвергая порке свою собственную жену.
Он же уверяет, что знавал одну женщину, имевшую привычку пороть свою
дочь дважды на день и не за какой-нибудь проступок, а единственно из
удовольствия смотреть наеестрадания.Когдадевочкеисполнилось
четырнадцать, она стала еще сильнее возбуждать похоть матери, и та не могла
выдержать и четырех часов без того, чтобы не выпороть ее до крови. Впрочем,
подобных примеров предостаточно и в наши дни: скажем, наш общий друг Сен-Фон
никогда не упускает случая устроить порку своей дочери.
- Мне тоже приходилось испытать его наклонности на своей шкуре, -
заметила я, - и, признаться, я не прочь когда-нибудь оказаться на его месте.
Знаете, Клервиль, я так мечтаю следовать вашему примеру и хочу стать такой
же, как вы, если это вообще возможно. С нынешнего дня Жюльетта не узнает
счастья до тех пор, пока ваши пороки не сделаются моими.
В этот момент вошли четверо вызванных мною девушек; они были обнажены
сообразно желанию моей новой подруги и, должна признать, являли собой весьма
возбуждающую картину. Старшей не было и восемнадцати, самой младшей -
пятнадцать; у всех четверых было безупречной красоты тело и очаровательное
лицо.
- Отличный товар, - одобрительно кивнула Клервиль, внимательно осмотрев
каждую.
Они принесли с собой розги, и Клервиль, так же придирчиво, осмотрела
инструменты экзекуции.
- Очень хорошо, начнем по возрасту. Первой будешь ты, - указала она на
самую молодую, - подойди ко мне и становись на колени. А теперь моли о
пощаде и проси прощения за свое вчерашнее поведение.
- Вчерашнее поведение? Я не понимаю, мадам... Тогда Клервиль хлестко
ударила ее по щеке.
- Повторяю еще раз: вчера ты очень дурно себя вела. Проси же прощения.
- Ах да, мадам, - пробормотала девочка, падая на колени, - великодушно
прошу вас простить меня.
- Но я не намерена прощать тебя, пока не накажу. Поднимайся и
поворачивайся ко мне задом.
Вначале Клервиль легонько, почти нежно, похлопала попрелестным
ягодицам ладонью, затем ударила с такой силой, что на теле девочки
отпечаталась красная пятерня. По щекам бедняжки потекли слезы. Она не
ожидала такого поворота, так как прежде ничего подобного с ней не случалось.
Клервиль пожирала ее глазами и с наслаждением слизывала слезы, катившиеся из
детских испуганных глаз. А в глазах моей подруги загорелся похотливый
огонек, дыхание ее участилось, стало хриплым, грудь высоко вздымалась, и я,
кажется, слышала гулкие удары ее сердца. Она приникла губами ко рту своей
жертвы, обсосала ее язык, потом, возбуждаясь все сильнее, еще раз очень
сильно ударила ее по ягодицам, затем еще и еще раз.
- Ах ты, маленькая стерва, - процедила Клервиль сквозь зубы. - Я
видела, чем ты вчера занималась: ласкала мужские члены, и не вздумай
отпираться. Я не выношу таких мерзостей, потому что уважаю примерное
поведение в людях и тем более ценю скромность в юных девушках.
- Клянусь вам, мадам...
- Не клянись, потаскуха, и довольно извиняться, - оборвала девочку
Клервиль, безжалостно ущипнув ее за грудь. - Виновна ты или нет - это уже не
имеет никакого значения, потому что я должна развлечься. Ничтожные создания
вроде тебя годятся только для того, чтобы доставлять удовольствие таким
женщинам, как я.
С. этими словами Клервиль принялась щипать самые нежные и уязвимые
места прелестного тела жертвы, а та испускала пронзительные вопли, которые,
впрочем, тут же таяли во рту распутницы. Пыл ее возрастал с каждой секундой,
она изрыгала самые грязные ругательства,которыебольшенапоминали
спазматические приступы ярости; она повалила девочку на кушетку, жадно
обследовала ее зад, широко раздвинула ягодицы и вонзила в отверстие свой
язык, потом принялась кусать юное тело; несчастная корчилась, стонала и
кричала все громче и вдруг испустиланечеловеческийвопль,немало
позабавивший мою подругу; она расхохоталась тем грубым хохотом порочных
людей, в котором больше злобы, нежели веселья.
- Ах ты, моя лесбияночка, сейчас я сдеру с тебя всю шкуру, - говорила
она сквозь смех, - клянусь потрохами всевышнего, этот маленький сосуд
вонючего дерьма сейчас превратится в кровавое месиво.
Она взяла связку розог, левой рукой обхватила девочку за грудь и
положила ее животом на свое колено так, чтобы маленький и трогательный в
своей беззащитности зад оказался в самом удобном положении; какую-то секунду
Клервиль сосредоточенно молчала, точно размышляя о чем-то или собираясь с
мыслями, потом, не сказав ни слова, принялась за дело и нанесла около
тридцати сильных, с оттягом, ударов, распределенных с таким искусством, что
скоро каждая пядь свежей трепетно-розовойдевичьейплотипокрылась
взбухающими на глазах красными полосками. Вслед за тем подозвала к себе,
одну за другой, остальных девушек, и каждая, повинуясь ееприказу,
поцеловала ее сначала в губы, облизала ей ягодицы, вставила язык в ее задний
проход, где несколько раз повращала им, а в довершение всего каждая
смирительнопоблагодарилазлодейкузасправедливостьи сообщила
дополнительные сведения о дурном поведении жертвы. Когда подошла моя
очередь, я расцеловала ее таким же образом, так же, языком, совершила с ней
содомию, попросила наказать девочку по заслугам и разожгла в ней настоящую
ярость. Когда я целовала ее в губы, она велела наполнить ее рот слюной и
мигом проглотила ее, затем вернулась к прерванному занятию, осыпав девочку
градом новых жестоких ударов, которых я всего насчитала сто пятьдесят.
Клервиль приказала всем остальнымслужанкамоблизатьзаддевочки,
превратившийся в сплошную кровавую рану, и вливать кровь себе в рот, а потом
долго целовала меня в губы своими окровавленными губами. Наконец, она
остановилась и обратилась ко мне:
- Я изнемогаю, Жюльетта, и должна предупредить тебя, что пощады этим
тварям не будет.
После таких слов она оставила свою жертву в покое ивзнак
благодарности заставила ее облизать свой анус и свою вагину.
- Очень хорошо, - сказала она, указывая на вторую. - Кажется, сейчас
твоя очередь. Иди же сюда, сука.
Девушка, еще не пришедшая в себя после всего увиденного ужаса, вместо
того, чтобы повиноваться, отпрянула назад. Однако Клервиль, ничуть не
расположенная к великодушию, схватила строптивую за волосы и несколькими
сильными пощечинами призвала ее к порядку.
- Ого, - усмехнулась она, когда вторая жертва разрыдалась, - это мне
нравится больше.
Поскольку вторая девушка - прелестное шестнадцатилетнее создание - уже
имела вполне сформировавшиеся формы, Клервиль стиснула ее груди обеими
руками и держала до тех пор, пока бедняжка не закричала от боли; затем
несколько мгновений страстно кусала их.
- А теперь, - проговорила она, задыхаясь от вожделения, - поглядим на
твою задницу. - Эта часть тела привела ее в полнейший восторг, и прежде чем
обрушить на нее свою ярость, она воскликнула: - Что за чудо, эти щечки!
Покачав, от восхищения головой, Клервиль прильнулакягодицам,
уткнулась в это чудо Природы и целую минуту сосала отверстие; вслед за тем
перевернула девочку на спину, облобызала ей клитор, потом быстро снова
перевернула на живот. На этот раз она стала бить не ладонью - сжатым кулаком
обрабатывала она хрупкое тело до тех пор, пока оно не стало черно-синим от
бедер до плеч.
- Разрази гром мои потроха! - кричала она. - Я схожу с ума! У этой
стервы самая прекрасная жопка, какую я только видела.
Она взяла розги и с остервенением набросилась на жертву, но после
нескольких первых ударов изменила тактику: теперь левой рукой оттягивала в
сторону одну из маленьких округлых ягодиц, а правой наносила удары, которые
приходились точно по обнажившемуся заднему проходу и по чувствительной
перемычке, разделяющей оба отверстия, так что скоро из промежности девочки
обильно полилась кровь. При этом Клервиль заставила целовать себя в губы и
ласкать анус, этим занялись все четверо: трое служанок и я, однако только
мне она дозволила проглотить свою слюну. Третья жертва испытала все то же
самое, что первая, а четвертая - то же, что вторая, и в конце концов все
четверо были выпороты самым нещадным образом. Когда вся эта сложная
церемония закончилась, Клервиль, прекрасная как Венера в своем экстазе,
выстроила девушек в ряд, пожелав убедиться, что их изящные зады истерзаны в
достаточной мере, и, заметив, что одной досталось меньше остальных, добавила
еще пятьдесят ударов, осмотрела их еще раз и осталась довольна.
- Хочешь, Жюльетта, чтобы я и тебя отделала так же?
- Конечно, - не задумываясь, ответила я. - Как вы могли подумать, будто
я не хочу преумножить вашу радость? Не церемоньтесь, бейте меня, вот вам мое
тело, все мое существо в вашем распоряжении.
- В таком случае, - сказала она, - забирайся на плечи самой юной из
этих мерзавок, а пока я буду тебя стегать, трое других будут исполнять мои
указания. Берите розги - сказала она им. - Вот ты, - указала на самую
стройную, - будешь первой. Слушай меня внимательно: ты должна встать на
колени передо мной сзади и громко, с восторгом, расхваливать мою попку,
потом раздвинешь мои пухленькие щечки и засунешь свой язык как можно глубже
в заднюю мою норку, а пальцем будешь массировать клитор. После этого
встанешь и с ругательствами выдашь мне две сотни ударов - вначале не очень
сильных, а потом все сильнее и сильнее. Это же относится ко всем остальным:
вы будете делать это по очереди. Итак, вперед, рабыни!
Одной рукой Клервиль терзала ягодицы девочки, на чьих плечах сидела я,
а другой порола меня совсем нешуточным образом; в то же самое время
остальные наши помощницы в точности следовали ее указаниям, и великая
распутница, спеша насладиться всем, что было в ее распоряжении, поочередно
целовала не занятых в данный момент девушек. Исполосовав меня до крови, эта
жестокая блудница расцеловала и жадно облизала все следы своей страсти, и,
получив назначенное число ударов, велела сменить положение.
На колени встала самая старшая; Клервиль сильно прижалась влагалищем к
ее лицу и принялась тереться своими нижними губками и клитором о ее нос,
рот, глаза, поминутно исторгая семя на ее лицо. Две девушки - одна справа,
вторая слева - нещадно пороли мою подругу, а та, сжимая в каждой руке по
связке розог, отыгрывалась на двух других услужливо подставленных задницах;
я стояла на плечах нашей коленопреклоненной служанки, и Клервиль, впиваясь
губами в мою вагину, испытываласвойполноценныйоргазм,который
сопровождался сдавленными стонами, конвульсиями и был, пожалуй, самым
сладострастным, самым неистовым и продолжительным из всех, что я встречала
за всю свою жизнь.
- О Господи, как же это чудесно! Давайте же продолжим! - вскричала она,
не успев перевести дыхание. - У меня пошла сперма, поэтому я не могу терять
времени. Не останавливайтесь, рабские души: лижите, сосите, порите и
ласкайте меня, сколько хватит сил!
Самую старшую положили на кушетку, я уселась на ее лицо, склонилась
вперед, и голову мою обхватили сильные бедра Клервиль. Я сосала ее вагину,
снизу сосали меня, а самая юная подставляла своиягодицыпоцелуям
наставницы, которую третья содомировала искусственным органом; еще одна,
самая гибкая из четверых, пальцем массировала клитор Клервиль и одновременно
предоставляла в ее распоряжение свои прелести.Такимобразомнаша
распорядительница получала все мыслимые удовольствия сразу: наслаждалась
красивейшим задом одной из участниц, вторая лизала ее влагалище, третья
содомировала ее, четвертая ласкала клитор.
Через несколько минут, прошедших в безумных ласках, она обратилась ко
мне: - Знаешь, Жюльетта, я возбуждена до крайности, мне необходима хорошая
встряска, и верное средство для этого - самые грязные и отвратительные
ругательства, какие вы знаете. Вы что, сучки, совсем оглохли?
Тут случилась неловкая заминка, так как мои девушки, взятые из самых
добропорядочных семейств и занимавшиеся распутством только в моем обществе,
просто-напросто не знали тех эвфемизмов, которые могли усладить слух
Клервиль; тем не менее они сделали отчаянную и, конечно, неудачную попытку,
и мне пришлось прийти им на помощь: я принялась осыпать градом оскорблений
Всевышнего, в чье существование либертина верила не более, чем я. Поскольку
язык мой переключился на другой род деятельности, служанка, которая ласкала
до этого Клервиль, заменила меня и стала лизать ей влагалище, я же
сосредоточилась на богохульстве и покрыла каждого из христианской троицы
таким отборным матом, какого они не слышали за всю свою жизнь. Лесбиянка
беспрерывно постанывала, громко вздыхала, однакоизвержениевсене
наступало, поэтому снова пришлось менять позы. Яневиделаболее
величественного, более прекрасного и возбуждающего зрелища, нежели эта
необыкновенная женщина в заключительной стадии ритуала, и пожелай художник
изобразить богиню сладострастной любви, лучше модели он бы не нашел: она
обхватила руками мою шею, крепко прижалась к моей груди и четверть часа
сосала мне язык, заставив девушек целовать себе ягодицы, сплошь покрытые
ярко-красными следами порки и составлявшие восхитительный контрастс
алебастровой белизной остального тела.
- Клянусь трижды великим божеством содомитов и лесбиянок, - бормотала
она, дрожа все сильнее, - мое влагалище клокочет как разъяренный вулкан,
Жюльетта, в таком состоянии я способна на все, нет на свете такого
преступления, которое я не могла бы совершить прямо сейчас, не сходя с
места. Ах, любовь моя, шлюха моя ненаглядная, любимая моя наперсница, я
безумно люблю тебя и в твоих объятиях хотела бы провести остаток жизни...
Ах, Жюльетта, признайся, что нет ничего приятнее в злодействе,чем
безнаказанность, деньги и хорошее здоровье. Я прошутебя:придумай
что-нибудь неслыханное, что-нибудь чудовищное и мерзкое...
Я еще раньше заметила, что особенно сильно возбуждает ее самая юная из
служанок и шепотом спросила:
- Вы не хотели бы замучить ее до смерти?
- Нет, - прошептала она в ответ, - это мне не подходит: я не имею
ничего против того, чтобы всласть поиздеваться над женщиной, но убить ее...
Словом, я предпочла бы мужчину. Только мужчины вдохновляют меня на настоящую
жестокость, я хочу мстить им за все, что они с нами делают, пользуясь правом
сильного. Ты не представляешь, с какой радостью я убила бы самца, любого
самца... Боже мой, с каким восторгом я бы его пытала; я нашла бы медленный,
верный и мучительнейший способ умертвить его. Ты в свое время сама узнаешь
это наслаждение, а пока, увы, у тебя в доме нет мужчин, поэтому давай
закончим наш вечер обычными упражнениями похоти, раз уж нет возможности
завершить его настоящим злодейством.
В конце концов изощренное распутство истощило ее в тот вечер: она
искупалась в ванной, наполненной розовой водой, высушилась, побрызгала на
себя духами и завернулась в прозрачный, открытый во многих местах халат,
после чего мы сели ужинать.
Клервиль была настолько же неподражаема за столом, как и в постели,
настолько же требовательна и оригинальна в еде, как и в наслаждениях плоти;
она питалась только мясом птиц бойцовых пород, которое следовало очистить от
костей и затем подать в различных причудливых формах; пила она обыкновенно
подслащенную воду, в которую, независимо от времени года, добавлялся лед, и
в каждый бокал этого напитка она капала двадцать капель лимонной эсенции и
вливала две чайных ложки экстракта цветов апельсина; она никогда не
прикасалась к вину, но потребляла большое количество кофе и ликеров; ела она
чрезвычайно много и из более, чем пятидесяти стоявших на столе блюд не
пропускала ни одного. Заранее предупрежденная о ее вкусах, я лозаботилась о
том, чтобы угодить всем ее желаниям. Эта очаровательная дама, привыкшая -
всегда и всюду, где и когда это возможно - не отступать от своих правил и
привычек, рекомендовала мне их с такой доброжелательной настойчивостью, что
я также полюбила подобную диету, не считая, однако, ее воздержания что
касается вина: я до сих пор имею такую слабость и, без сомнения, сохраню ее
до конца своих дней.
За ужином я призналась подруге, что меня восхищает и изумляет ее
либертинаж.
- Ты не все еще видела, - скромно отвечала она, - это лишь малая толика
того, чем я обыкновенно занимаюсь во время оргий. Я очень хочу как-нибудь
вместе с тобой насладиться по-настоящему; хочу, чтобы тебя приняли в клуб, в
котором состою сама и члены которого отличаются чудовищным бесстыдством и
распутством. На собрания женатый мужчина приводит свою жену, брат - сестру,
отец - дочь, холостяк - своего приятеля, молодойчеловек-свою
возлюбленную; мы собираемся в большой зале, где каждый получает удовольствие
сообразно своим вкусам и подчиняется только собственным желаниям и своему
воображению. Чем раскованнее ведет себя человек, чем неординарнее его
поступки, тем большим уважением он пользуется среди нас, а тем, кто наиболее
отличился в сластолюбии или придумал новые средства и способы получать
удовольствия, мы выдаем призы.
- О, моя прелесть, - воодушевилась я, заключая Клервиль в объятия, -
как возбуждает меня ваш рассказ и как я буду счастлива оказаться в вашем
обществе!
- А ты уверена, что тебя примут? - лукаво прищурилась Клервиль. -
Кандидаты у нас проходят самые серьезные испытания.
- Неужели вы сомневаетесь в моих способностях и в моей решимости?
Неужели вы считаете меня недостойной, зная, чем я занималась, не моргнув
глазом, в компании Нуарсея и Сен-Фона?
- Это верно, - согласилась она, - в тебе совершенно нет стыда, а это
самое главное. В конце концов твои шансы не так уж и малы. - Затем ее голос
зазвенел от воодушевления. - Видишь ли, Жюльетта, очень редко человек
находит взаимопонимание или получает взаимное удовольствие с тем, с кем он
связан брачными и прочими родственными узами, и, как правило,брак
оборачивается отвращением и отчаянием, а чтобы избежать этого, чтобы
сокрушить эти мерзкие общественные условности, которые заточают несчастных
супругов в пожизненную тюрьму брака, необходимо, чтобы все мужчины и все
женщины, без исключения, вступали в подобные клубы. Сотни мужей вместе со
своими женами, сотни отцов со своими дочерьми получают у нас все, чего им
недостает в обыденной жизни. Допустим, уступая своего супруга другой
женщине, я даю ей то, чего не в состоянии дать ей собственный супруг, а от
ее благоверного получаю наслаждения, недоступные мне в моей брачной постели.
Обмены эти множатся до бесконечности, и таким образом за один вечер женщина
может наслаждаться сотней мужчин, а мужчина - сотней женщин; такие праздники
плоти закаляют и выявляют характер человека, помогают ему познать самого
себя; там царит полнейшая свобода нравов, вкусов и фантазии: мужчина,
питающий отвращение к женщинам, развлекается со своими приятелями, женщина,
которую привлекают представительницы собственного пола, свободно отдается
своим наклонностям; никаких рамок, никаких помех, никакогостыдаи
скромности - только желание вкусить как можно большесамыхразных
наслаждений. При этом индивидуальные интересы совпадают с интересами общими,
слов'ом, абсолютная и полная гармония. Наш клуб существует пятнадцать лет, и
за все это время я не встречала там ни одной недовольной физиономии. Наши
отношения исключают ревность и страх измены, а эти чувства - самые коварные
враги человеческого счастья, даже одна лишь эта причина возвышает наш клуб
над унылыми супружескими союзами, где муж и жена, скрывающие свою личную
жизнь друг от друга, обречены либо на пожизненное несчастье, либо на горькие
сожаления, ибо часто брак можно разорвать только ценой бесчестья для обоих.
Я уверена, что наш пример вдохновит, в конце концов, все человечество, хотя
знаю, что на этом пути стоят многие предрассудки,нопредрассудок
недолговечен, если ему противостоит истинно философский ум. Я вступила в
этот клуб в первый же год своего замужества, когда мне было шестнадцать.
Признаться, вначале я краснела от стыда при мысли о том, что мне придется
появиться обнаженной перед множеством мужчин и женщин, однако за три дня
пообвыклась и стала чувствовать себя как рыба в воде. Меня вдохновил пример
других, и без ложной скромности скажу, что на четвертый день, увидев, как
все вокруг меня вдохновенно и изобретательно погружаются в грязьи
бесстыдство, я со всем жаром юной души бросилась в эту пучину и скоро
превзошла всех остальных как в смысле теории, так и практики.
Рассказ об этой необыкновенной конгрегации произвел на меня такое
действие, что я решила не оставлять Клервилъ в покое до тех пор, пока она не
поклянется помочь моему вступлению в ее клуб. Клятва ее была скреплена
новыми извержениями спермы, которую мы обе сбросили в изрядном количестве на
глазах троих здоровенных лакеев: они держали в руках канделябры с горящими
свечами, пока мы страстно ласкали друг друга, и хотя это зрелище невероятно
возбуждало их, Клервиль строго-настрого запретила им даже шелохнуться.
- Вот тебе еще один пример, - сказала она, - того, как человек
привыкает к цинизму, и чтобы попасть в наш клуб, тебе придется доказать
делом, что такая привычка у тебя есть.
Мы расстались, очарованные друг другом, пообещав встретиться снова при
первой же возможности.
Нуарсею не терпелось узнать, как продвигаются мои отношения с мадам де
Клервиль, и я в самых восторженных выражениях рассказала ему обо всем. Он
захотел пикантных подробностей и получил их, затем, так же, как и Клервиль,
попенял мне за то, что я держу недостаточно женщин у себя в доме. На
следующий день я наняла еще восьмерых; теперь мой сераль состоял из
двенадцати красивейших в Париже девушек, и каждый месяц я меняла их на
дюжину свежих.
Я поинтересовалась, посещает ли Нуарсей клуб, о котором говорила
Клервиль.
- В те времена, когда мужчины составляли большинство, - ответил он, - я
не пропускал ни одного собрания,нотеперьтамвсемзаправляют
представительницы слабого пола, чьей власти я не признаю. Сен-Фон того же
мнения и вскоре после меня также вышел ^ из клуба. Но это ничего не значит,
- продолжал Нуарсей, - если подобные забавы тебя интересуют, и если Клервиль
находит в них удовольствие, я не вижу причин, почему бы и тебе не
присоединиться к ним: любой порок имеет ценность, только добродетель
смертельно скучна. На этих сборищах ты досыта утолишь свои страсти, и тебе
хорошенько прочистят все трубы, поэтому в этом нет ничего плохого, и я тебе
советую как можно скорее пройти вступительные испытания.
Он спросил, рассказала ли моя новая подруга о всех своих приключениях,
я отрицательно покачала головой, и Нуарсей, улыбнувшись, заметил:
- Хотя у тебя и философский склад ума, и факт этот не мог остаться для
нее незамеченным, она, очевидно, просто не захотела тебя шокировать. Ведь
Клервиль - образец сластолюбии, жестокости, разврата и атеизма; она погрязла
в чудовищной грязи и мерзости, только общественное положение и громадное
богатство спасают ее от эшафота, которого она заслуживает многократно: сложи
вместе ее ежедневные поступки, помножь их на число дней в месяце, и ты
получишь потрясающую сумму; выходит, если даже вешать Клервиль каждый день,
такое наказание не будет чрезмерно суровым. Сен-Фон очень высокого мнения о
ней и тем не менее, насколько мне известно, предпочитает тебя по многим
причинам, поэтому, Жюльетта, продолжай в том же духе и постарайся оправдать
доверие того, кто может сделать тебя безмерно счастливой или глубоко
несчастной.
Я заверила его, что сделаю все, чтобы не обмануть его надежд; Нуарсей
отвез меня на ужин в свой дом, где мы долго беседовали и провели ночь,
развлекаясь с двумя обходительными слугами, которые сполна удовлетворили все
прихоти этого знатока сладострастия.
Вскоре после всех этих событий, которые всколыхнули мою душу, после
всего, что я узнала за это время, я дошла до того, что стала ощущать
просто-такифизиологическуюпотребностьсовершитьсвоесобственное
преступление без постороннего внушения и без чьей бы то ни было помощи,
кроме того, я сгорала от нетерпения узнать, так ли уж надежна обещанная мне
безнаказанность. Я все тщательно продумала и, наконец, решилась на самый
ужасный и рискованный поступок. Желая подвергнуть испытанию свою отвагу и
свою жестокость, однажды поздним вечером я облачилась в мужское платье,
рассовала по карманам несколько пистолетов, незаметно вышла из дома,
остановилась на глухом перекрестке и стала ждать первого встречного с
намерением ограбить и убить его просто так, ради удовольствия. Я стояла,
прислонившись к стене, и ощущала в себе небывалый подъем, который обычно
вызывают сильные страсти и который сродни животному инстинкту, необходимому
для того, чтобы насладиться злодейством.
Дрожа от нетерпения, я чутко вслушивалась в тишину и напрягалась при
каждом шорохе; я до боли в глазах всматривалась в темноту и малейшее
движение ночных теней принимала за приближавшуюся добычу. Наконец, где-то в
отдалении послышалось невнятное жалобное бормотание. Я бросилась в ту
сторону и увидела бедно одетую женщину, сидевшую на пороге дома.
- Ты кто такая? - спросила я, подходя к ней вплотную.
- Самая несчастная из людей, - всхлипнула она, и я заметила, что ей
было не более тридцати лет, - и если вы - посланец смерти, значит, вы пришли
с доброй вестью.
- В чем же твое несчастье?
- О, это ужасная история, - ответила она, подняв голову, и при тусклом
свете уличного фонаря я разглядела приятное и нежное лицо. - Вряд ли можно
найти человека несчастнее меня. Вот уже неделя, как у меня нет ни работы, ни
денег; последнее время мы жили вот в этом доме, в крохотной комнатке, потому
что нам нечем было платить за квартиру, даже не на что купить молока для
ребенка, за это его отобрали у меня, а мужа посадили в тюрьму. Меня бы тоже
арестовали, если бы я не убежала от злодеев, которые так жестоко обошлись с
моей семьей. И вот я сижу на пороге дома, который когда-то принадлежал мне:
ведь я не всегда была нищей, сударь. В добрые времена, когда я могла себе
позволить, я помогала нуждающимся, может быть, и вы мне теперь поможете? Мне
нужно совсем немного.
Когда я услышала эти слова, горячая волна радости пробежала по моим
жилам. О Боже, подумала я, какой удачный случай, и как сладостно будет мое
преступление.
- Поднимайся, - грубо сказала я. - В конце концов у тебя осталось твое
тело, и я хочу им насладиться.
- Помилуйте, сударь! Меня терзает безутешное горе, а вы говорите мне
такие вещи.
- Хватит болтать и делай, что тебе сказано, иначе горько пожалеешь об
этом.
Я рывком поставила ее на ноги и приступила к осмотру; должна признать,
что он не разочаровал меня: под юбками скрывались свежие, упругие и
аппетитные прелести.
- А ну-ка, иди сюда. - Я положила ее руку на свое влагалище. - Да, да,
я женщина! И нечего таращить глаза. Становись на колени и поцелуй меня для
начала.
- О Господи! Оставьте меня, оставьте, мне это противно! Я бедная, но
честная женщина, ради всего святого прошу вас не унижать меня.
Она хотела убежать, я схватила ее за волосы и приставила, пистолет к ее
виску.
- Умри стерва! Убирайся к черту и передай ему, что тебя послала
Жюльетта.
Да, друзья мои, я убила ее наповал, и когда из головы у нее брызнула
кровь, почувствовала, как по моим бедрам потекла теплая жидкость.
Так вот они, сладкие плоды злодейства, думала я; права была моя
подруга, когда рассказывала о них с таким упоением. О небо! Какие неземные
удовольствия даришь ты порой нам, смертным!
Услышав пистолетный выстрел, жители соседних домов прильнули к окнам, и
мне пришлось спасаться бегством, а где-то в темноте слышались крики:
"Полиция! Полиция!" Была уже глухая ночь, когдаменясхватили,и
обнаруженные при мне пистолеты не оставили у полицейских никакого сомнения
относительно автора преступления. На первый же вопрос яраздраженно
ответила:
- Везите меня в резиденцию господина Сен-Фона, он вам все объяснит.
Растерявшийся сержант не осмелился возражать, хотя мне все-таки связали
руки; карета тронулась, я сидела между двух мрачных и молчаливых субъектов,
а из моего влагалища продолжала вытекать густая липкая сперма: вот уж правду
говорят, что и цепи сладостны для злодея, потому что продлевают спазмы
наслаждения.
Сен-Фон еще не ложился, и слуга пошел предупредить его; когда меня
ввели в кабинет, я увидела улыбающегося министра.
- Все в порядке, - бросил он сержанту, - если бы вы не привезли эту
даму в мой дом, не сносить бы вам головы. А теперь можете быть свободны, вы
честно выполнили свой долг. А это происшествие должно остаться в тайне: оно
вас не касается. Надеюсь, вы меня поняли?
Оставшись наедине со своим любовником, я во всем призналась, и пока
рассказывала все подробности своего приключения, член его набухал, твердел
на глазах, а к концу рассказа взметнулся вверх. Он поинтересовался,
полюбовалась ли я предсмертной агонией несчастной женщины, и я ответила,
что, к сожалению, у меня не было времени.
- Я так и думал. В подобных обстоятельствах вся беда в том, что
удовольствие не бывает полным, всеобъемлющим.
- Вы правы, но и в случайном уличном преступлении есть своя прелесть.
- Знаю, знаю, у меня немало таких за плечами; в них тоже есть приятные
моменты: нарушение общественного порядка, скандал и тому подобное, включая
особую строгость закона к таким проступкам, в конце концов, можно причислить
к ним крайнюю нужду этой женщины... Но вообще-то похвастать тут нечем. Ты
могла бы привести ее к себе домой, и мы оба получили бы хорошее развлечение.
Кстати, сержант не узнал ее имя?
- Если не ошибаюсь, господин мой, ее звали Симон.
- Симон. Ну конечно же! Я рассматривал это дело несколько дней тому
назад. Действительно, Симон. Мужа я отправил в тюрьму, а ребенка поместили в
детский приют. Знаешь, Жюльетта, эту женщину я хорошо помню: прехорошенькая
и приличного происхождения. Я берег ее для твоих забав, и она сказала тебе
правду, что ее семья когда-то процветала, и если бы не банкротство и
разорение... Значит, ты просто наложила заключительный штрих намое
преступление, тогда этот факт делает всю историю привлекательной от начала
до конца.
Возбуждение Сен-Фона довершил мой мужской костюм. Он увел меня в
будуар, где принимал меня в первый раз, когда я пришла в его дом. Появился
лакей, Сен-Фон, дрожащими от вожделения руками расстегнул мне панталоны и
велел ему целовать мне ягодицы, потом взял в руку член слуги и стал тереть
его конец о мой задний проход, затем ввел его внутрь; в довершение всего
сластолюбец овладел мною сзади, заставив меня сосать лакейский член, а когда
я сделала его твердым как жезл, он вставил его в свою задницу. После он
признался мне, что в большей мере его оргазм ускорила мысль о том, что он
наслаждался задом женщины, которая заслуживает виселицы.
- А этот молодец, что трахал меня, - добавил министр, - первостатейная
шельма: я шесть раз спасал его от казни. Ты обратила внимание на его член?
Великолепный образчик, не правда ли? А как мастерски он им владеет! Кстати,
Жюльетта, пока не забыл: вот деньги,которыеяобещалзатвое
самостоятельное преступление. Карета ждет, можешь отправляться домой, а
завтра уедешь в поместье возле Со, которое я купил для тебя в прошлом
месяце, возьми с собой прислугу - четырех служанок тебе будет достаточно,
разумеется, самых привлекательных, а также повара, дворецкого и троих
девственниц, предназначенных для следующего ужина. И жди от меня дальнейших
инструкций. Вот пока и все.
Яушла,оченьудовлетвореннаяуспехомсвоего преступления,
переполненная приятными чувствами от того, что совершила его, а наутро
уехала из Парижа.
Не успела я устроиться в сельском поместье, стоявшем отдельно от
ближайших селений, не менее уединенном, чем жилища отшельников. Тебаида
{Южная часть Египта, где скрывались от преследований первые христиане.
Греческое название Фивы.}, как служанка сообщила, что прибыл незнакомый
человек, весьма благородный на вид, и сказал, что его послал министр и что
он желает поговорить со мной.
- Пусть подождет, - ответила я и распечатала послание, которое он
привез от Сен-Фона. Прочла я следующее: "Пусть ваши люди немедленно схватят
подателя сего письма и бросят в один из казематов, которые я выстроил в
подвалах дома. Этот человек ни в коем случае не должен иметь возможности
бежать, ты за него отвечаешь головой. Скоро появятся его жена и дочь -
поступи с ними точно так же. Это мой приказ. Выполняй его в точности и не
бойся употребить всю жестокость, на которую ты способна. До скорой встречи".
И я велела пригласить незнакомца.
- Сударь, - начала я, приняв самый радушный и приветливый вид, - так вы
действительно друг его светлости?
- И моя семья и я сам долгое время пользовались его расположением и
добротой, сударыня.
- Это видно из письма, сударь... Позвольте я дам слугам указания, чтобы
вас устроили так, как того желает министр.
Предложив ему сесть, я вышла из комнаты.
Мои лакеи, которые были скорее моими рабами, нежели слугами, раздобыли
веревку, и вернувшись вместе с ними, я громко сказала:
- Отведите этого господина в апартаменты, которые отвел для него его
светлость. - И мои сильные, как быки, телохранители бросились на гостя, вмиг
скрутили его и отвели в мрачное подземелье.
- Я протестую, сударыня! Это ужасноенедоразумение!-кричал
незнакомец, несчастная жертва нашего с Сен-Фоном коварства.
Я осталась глуха к его мольбам и неукоснительно выполнила инструкции
министра: отчаянные вопли узника остались без ответа, и я сама закрыла
ключом дверь его темницы.
Поднявшись в гостиную, я услышала, как к дому подъехал экипаж. Из него
вышли жена и дочь моего гостя, которые предъявили мне верительную грамоту -
точную копию первой.
Ах, Сен-Фон, восхищенно подумала я, не спуская глаз с обеих женщин,
любуясь красотой матери, породистой статной женщины тридцати шести лет, и
нежной скромностью и грацией дочери, только что вступившейвсвое
шестнадцатилетие; ах, Сен-Фон! как уживается ваша мерзкая чудовищная похоть
с вашими министерскими обязанностями? Ведь все, что вы делаете, диктуется
исключительно вашими пороками, но не интересами страны.
Я с удовольствием описала бы все стоны и вопли несчастных женщин, когда
их грубо втолкнули в подвал, но скажу лишь, что была тронута слезами матери
и дочери не более, чем возмущением отца, и была озабочена только тем, чтобы
надежно запереть узников столь высокого положения до появления Сен-Фона.
Размышляя о том, какая участь могла ожидать их, я не допускала и мысли,
что речь идет о простом заточении, поскольку чувствовала, что просто создана
для роли палача, хотя и не получила никаких указаний на сей счет. Пока я
ломала над этим голову, мне сообщили о прибытии четвертого персонажа. Каково
же было мое искреннее изумление, когда я увидела того самого человека,
который, как вы помните, во время первой моей встречи с Сен-Фоном три раза
ударил меня по плечам палкой по приказанию министра.
"Прими этого человека со всем радушием и хорошо обращайся с ним, -
прочитала я в записке, - ты должна его помнить, потому что до сих пор носишь
на теле следы его длани. Он будет играть главную роль в драме, которая
разыграется завтра; это палач из Нанта, который по моему приказу должен
умертвить твоих узников: мне строго-настрого велено представить их головы
королеве к послезавтрашнему дню, я и сам бы с удовольствием помахал топором,
если бы Ее Величество не выразила странного желания принять их останки из
рук официального палача. По этой причине я направляю к тебе этого человека,
хотя он и сам еще не знает, что ему предстоит делать. Прошу тебя
проинструктировать его, однако ни в коем случае не позволяй ему взглянуть на
смертников - это чрезвычайно важно. Жди меня завтра утром. А пока можешь
позабавиться с ними, особенно не церемонься с дамой. Ничего не давай им,
кроме хлеба и воды, и лиши дневного света".
- Сударь, - повернулась я к молодому человеку, - министр пишет, что мы
с вами уже знакомы. Я действительно не забыла, как вы...
- Да, сударыня. Но, увы, приказ есть приказ.
- Вы правы, и я не держу на вас зла, - я протянула ему руку, которую он
поспешно и пылко поцеловал. - Однако пора обедать. Пройдемте к столу, заодно
и побеседуем.
Делькур - так звали палача - был очень приятный и обходительный мужчина
двадцати восьми лет, и на этот раз он произвел на меня весьма недурное
впечатление. Я оказала ему самые искренние знаки внимания и, когда с обедом
было покончено, сразу пошла в атаку. Она была успешной, а обнаружив у него
между ног великолепный инструмент, я пришла в полный восторг.
- Ради бога, дорогой, - сказала я, - вытащи эту штуку, я хочу видеть,
что ты там прячешь. О, какая восхитительная штучка, она приводит меня в
экстаз! А твоя профессия заставляет дрожать от вожделения, одним словом, ты
должен сейчас же удовлетворить меня.
Он, не теряя времени, выставил напоказ свой удивительный член, я, по
своему обыкновению, схватила его, собираясь заглотить до самого основания,
но он был настолько велик, что во рту у меня поместилась только половина.
Распластавшись на кушетке, Делькур накрыл руками мою промежность, потом
погрузил туда свое лицо и две секунды спустя мы кончили одновременно.
Увидев, как жадно я глотаю его сперму, он застонал от восторга.
- Черт побери, - виновато проговорил он, - я слишком поспешил, но готов
немедленно исправить свою ошибку.
Его разгоряченный посох был все еще тверд, и Делькур сменил позу:
впился в мои губы, липкие от его спермы, и я получила от его истекающего
соком члена такое наслаждение, какого редко удостаивается женщина. Четверть
часа Делькур совершал мощные толчки в мою вагину, затем, почувствовав
близкое извержение, несколько охладил свой пыл, и когда, наконец, моя
куночка торжествующе затрепетала, сбросил вторую порцию семени, и я,
мгновенно перевернувшись, успела проглотить ее с тем же восторгом, что и
первую.
- Знаешь, Делькур, - сказала я, как только пришла в себя и смогла
трезво оценить происшедшее, - ты, должно быть, удивлен необычным приемом,
который я тебе оказала, возможно, тебя шокировало мое поведение и мой
натиск, быть может, ты даже принимаешь меня за потаскуху? Несмотря на все
мое презрение к тому, что на языке идиотов зовется репутацией, я должна
сказать, что оказала тебе честь не всилусвоегококетстваили
физиологической потребности, а только в силу моего необычного образа мысли.
Ты - профессиональный убийца, к тому же обладатель редкого в своем роде
члена. Но не твой член, а твоя профессия возбудила меня, и мне в высшей
степени наплевать, что ты обо мне думаешь - презираешь или ненавидишь. Ты
меня удовлетворил, я получила от тебя все, что хотела, а все прочее не имеет
значения.
- О, небесное создание, - отвечал Делькур, - не презрение и ненависть я
чувствую к вам, а глубочайшее почтение. Вы заслуживаете поклонения, я
боготворю вас и удивлен только тем, что ваш экстаз вызван фактом, который
обычно вызывает у других отвращение.
- Это не имеет никакого значения, - повторила я. - Это просто дело
вкуса, а вкусы у всех разные; меня, например, привлекает в тебе именно то,
что отталкивает ординарных людей, так что это всего лишь распущенность с
моей стороны, и не вздумай вообразить себе что-то иное. Мои отношения с
министром ограждают меня от любых интриг - заруби это себе на носу. Мы
проведем вместе сегодняшний вечер, а, если я захочу, то и всю ночь, и на
этом конец.
- Да, сударыня, - почтительно ответил он, - и от вас я жду только
протекции и снисходительности.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000