Алиной, которая должна была стать его женой на эту ночь. Те вольности, которые он мог
себе позволить с Алиной, пока еще были запрещены с Софи. Поэтому, когда он захотел
поставить Софи в позу, нужную ему для получения удовольствия, и бедная девочка, с
которой еще не происходило ничего подобного, почувствовала, как огромная головка
члена Герцога разрывает ее узкий задний проход и хочет туда углубиться, -- она начала
кричать изо всех сил и, вырвавшись, голой, спасаясь от Герцога, бегала по комнате.
Герцог бегал за ней, чертыхаясь и все еще принимая ее за Алину. "Плутовка, -- кричал
он, -- разве я тебя в первый раз?" -- думая, что он, наконец-то, ее настиг, Герцог упал в
кровать Зельмир и начал ее целовать, уверенный, что Алина образумилась. Но здесь все
повторилось, как с Софи. Герцог хотел достигнуть желаемого, а Зельмир, как только
поняла его намерения, начала кричать и спасаться от него бегством. Тем не менее, Софи,
которая спаслась первой, понимая, что надо навести порядок, искала, кто бы им помог и
первая ее мысль была о Дюкло. Но та сама напилась во время оргии, лежала бездыханная
посреди кровати Герцога и не могла дать никакого внятного совета. В отчаянии, не зная,
кто еще может прийти им на помощь в таких обстоятельствах и слыша, к тому же, как все
ее подруги кричат о помощи, Софи решилась постучать к Дюрсе, у которого в эту ночь
была его дочь Констанс. Она рассказала о происшествии Констанс и та, несмотря на
протесты пьяного Дюрсе, который уверял ее, что вот-вот кончит, осмелилась подняться.
Она взяла свечу и прошла в комнату девушек. Их она застала мечущимися по комнате в
ночных рубашках и убегающими от Герцога, который ловил одну за другой, все еще
уверенный, что имеет дело с одной Алиной, которую он называл "ведьмой." Констанс
выразила ему свое удивление и попросила позволить отвести в его комнату, где он нашел
послушную Алину, готовую выполнить все его требования; Герцог, только о том и
помышлявший, сделал с красивой девушкой что хотел, -- и тут же уснул. На другой день
все долго смеялись, обсуждая ночное приключение Герцога. Герцог уверял, что если, к
несчастью, он и попал на девственницу, то с него в этом случае не надо брать штраф, так
как он был пьян. Но его убедили, что он заблуждается, и ему пришлось-таки очень дорого
заплатить. Завтракали в гареме, как всегда. Но все девушки были перепуганы насмерть.
Никаких нарушений не было ни здесь, ни у мальчиков. За обедом и за кофе все прошло
как обычно. И наши друзья разместились в зале ассамблеи, где Дюкло, которая уже
совершенно пришла в себя после бурной ночи, позабавила собравшихся пятью
следующими рассказами: "В этой истории опять участвую я сама, -- сказала она. --
Однажды ко мне пришел врач. Его целью было осмотреть мои ягодицы. И так как он
нашел их великолепными, он целый час их целовал. Потом он поведал мне о своих
маленьких слабостях. Я, впрочем, их знала. Сначала я должна была сделать по-большому.
Я наполнила фарфоровый белый горшок, которым обычно пользовалась в подобных
операциях. Получив мой кал, он его тут же проглотил. Как только он сделал это, я
вооружаюсь хлыстом из бычьих жил (таков был инструмент, которым надо было
щекотать его зад) и начинаю его стегать, ругаясь. Он, не слушая меня, разряжается и тут
же поспешно исчезает, оставив на столе луидор. Вскоре я передала еще одного посетителя
в руки Люсиль, которая без особого труда помогла ему разрядиться. Ему важно было,
чтобы кусок кала, который ему дали, принадлежал старухе и чтобы та сделала его перед
ним. Я дала ему кал семидесятилетней старухи, имевшей язву и рожистое воспаление, у
которой уже пятнадцать лет был всего один зуб. "Очень хорошо, чудесно, -- сказал он. --
Мне как раз это и надо." Заперевшись с Люсиль и старухиным калом, он потребовал,
чтобы ловкая и любезная девушка вдохновляла его съесть это недостойное блюдо. Он его
нюхал, рассматривал, трогал, но не больше того. Тогда Люсиль, решив применить более
сильное средство, положила в камин лопату и сказала, что сейчас поджарит ему зад, если
он не решится. Он побледнел, попытался попробовать, но испытал отвращение. Тогда
Люсиль спустила ему штаны, обнажив его отвратительный бледный зад, и слегка его
прижгла. Старик завыл и разразился потоком проклятий. Люсиль повторила операцию. Он
кусал губы от боли. Кончилось тем, что Люсиль все-таки прижгла ему зад. Когда она
сделала это в третий раз, он наконец разрядился. Я редко видела в момент извержения
спермы такое невменяемое состояние! Он кричал, как бешеный, катался по полу, можно
было подумать, что у него приступ эпилепсии. Очарованный нашими хорошими
манерами, он обещал постоянно к нам приходить при условии: я буду давать ему всегда
одну и ту же девушку, но кал должен быть от разных старух. "Чем более
отвратительными будут старухи, -- говорил он, -- тем больше я буду платить. Вы не
можете себе представить, как это меня возбуждает!" Один из его друзей, которого он мне
прислал, в этой извращенности пошел еще дальше. Ему требовался кал от самых грязных
и отвратительных грузчиков. У нас в доме жил восьмидесятилетний слуга. Так вот его кал
необыкновенно понравился нашему клиенту. Он проглотил его еще теплым, в то время
как Огюстин ему прижигала зад. Его кожа дымилась, на теле остались ожоги. Еще один
клиент просил колоть ему шилом живот, бедра, ягодицы и половой член. Далее церемония
была похожа на предыдущую: для возбуждения ему тоже требовалось проглотить кал,
который к клала в горшок, но он не интересовался, кому этот кал принадлежал.
Невозможно даже вообразить себе, господа, где мужчины иногда черпают сладострастие в
огне своего воображения! Я знала одного, который требовал, чтобы я била его тростью по
заднице, пока он проглатывал кал, который при нем доставали из отхожего места. И его
сперма ни выделялась в мой рот до тех пор, пока он не проглатывал это отвратительное
блюдо!"
* * *
"Все относительно, -- сказал Кюрваль, гладя ягодицы Ла Дегранж. -- Я убежден, что
можно идти еще дальше." -- "Еще дальше? -- удивился Герцог, который в это время
поглаживал голый зад Аделаиды, бывшей в этот день его женой. -- И что ты собираешься
делать, черт возьми?" -- "Я нахожу, что не все еще сделано в этих ситуациях, -- сказал
Кюрваль." -- "Я тоже так думаю, -- сказал Дюрсе, который ласкал зад Антиноя. -- Но я
чувствую, как моя голова пухнет от всего этого свинства." -- "Держу пари, я знаю, что
хочет сказать Дюрсе, -- вмешался Епископ." -- "И какого черта? -- закричал Герцог."
Тогда Епископ поднялся и что-то сказал Дюрсе, который утвердительно кивнул.
Епископ что-то шепнул Кюрвалю, и тот сказал: "Да, ну конечно, да." А Герцог
воскликнул: "А, черт, я бы никогда ее не нашел."
Так как господа не объяснились яснее, нам нет возможности узнать, о чем шла речь.
Есть немало вещей, которые пока скрыты от тебя, читатель, под дымкой вуали -- из
осторожности и еще по причине некоторых обстоятельств. В свое время ты все узнаешь и
будешь вознагражден сполна. В жизни существует много ужасных тайн и нераскрытых
преступлений, совершенных людьми в огне их воображения. Раскрыть эти тайны,
приоткрыть коррупцию нравов, -- значило ли бы это спасти человечество, принести ему
счастье и благополучие? Только Бог, который видит нас насквозь, до глубины наших
сердец, могучий Бог, который создал небо и землю и который должен нас судить
однажды, он знает, захотим ли мы, чтобы он нас упрекал в этих преступлениях? Ну, а
наши герои тем временем закончили несколько сцен. Кюрваль, например, заставил какать
Ла Дегранж, другие проделывали то же с другими объектамн. Потом все пошли ужинать.
Во время оргии Дюкло, услышавшая разговор наших господ о новом режиме питания,
целью которого было сделать кал более обильным и деликатным, сказала, что она
удивлена, что такие крупные специалисты в этом деле не знают настоящего секрета, как
сделать кал более обильным и деликатным. Когда ее забросали вопросами по этому
поводу, она поведала, что у объектов надо вызвать легкое несварение желудка, что будет
достигнуто, если заставить их есть в непривычные для них часы.
Эксперимент был произведен немедленно. Разбудили Фанни, которая в этот вечер не
была занята и легла спать сразу после ужина, и заставили ее съесть сразу четыре толстых
бутерброда. Уже на следующее утро она положила в горшок красивые и толстые
колбаски, каких им еще никогда не удавалось получать! Новую систему все одобрили с
тем условием, однако, что объекты не будут совсем получать хлеба, по поводу чего Дюкло
сказала, что это еще улучшит эффект открытого ею секрета.
Остаток вечера прошел без происшествий. Легли спать в предвкушении блестящей
свадьбы Коломб и Зеламира, которая должна была состояться на следующий день и стать
праздником третьей недели.
Двадцать первый день
С утра занимались подготовкой свадебной церемонии, используя прежний опыт. Я,
правда, не знаю, было это сделано нарочно или нет, но молодая супруга оказалась
виновной уже утром: Дюрсе уверял, что обнаружил ее кал в ночном горшке; Коломб
защищалась, говоря, что это сделала не она, а старуха, специально, чтобы ее наказали;
старухи и раньше неоднократно так поступали, когда хотели их наказать. Но ее никто не
стал слушать, и так как молодой муж тоже был в списке виновных, то господа забавлялись
в предвкушении наказания, которое они придумают для обоих.
Тем не менее, молодых торжественно повели после мессы в большой салон, где
должна была состояться церемония бракосочетания. Молодые были ровесниками.
Девушку голой подвели к мужу, позволив ему делать с ней все, что он хочет. И он
поступил с ней в соответствии с теми дурными примерами, которые видел ежедневно. Как
стрела, юноша прыгнул на девушку, но так как он слишком напрягся, он не разрядился,
хотя было видно, что еще немного и он бы нанизал ее на свой член. Но каким бы малым
ни было отверстие в ее заднем проходе, наши господа очень внимательно следили за тем,
чтобы ничто не повредило нежные цветы, срывать которые они желали только сами. Вот
почему Епископ, остановив энтузиазм молодого мужа, вставил свой член в красивый
юный зад Коломб, который Зеламир уже собирался пронзить. Какая разница для молодого
человека! Разве можно было сравнить широкий зад старого Епископа с молодым узким
задом маленькой девственницы тринадцати лет!
Но в поступках этих господ разум не играл никакой роли. Вслед за Епископом
Коломб овладел Кюрваль, который гладил ее бедра, целовал ей глаза, рот, ноздри, все
лицо. Вы понимаете, что ему в это время оказывали услуги, потому что он разрядился;
Кюрваль был не тем человеком, который бы зря потерял свою сперму ради пустяков.
Сели обедать. Оба супруга были приняты в качестве почетных гостей за обедом и за
кофе. В кофейне в этот день прислуживали лучшие из лучших, самая элита: это были
Огюстин, Зельмир, Адонис и Зефир. Кюрваль, который опять хотел разрядиться, пожелал
иметь для этого кал, и Огюстин положила перед ним самую красивую какашку, какую
только можно было сделать.
Герцог заставил сосать свой член Зельмир, Дюрсе -- Коломб, а Епископ -- Адониса.
Этот последний написал в рот Дюрсе по cat просьбе.
Потом все перешли в зал ассамблеи, где прекрасная Дюкло, которую перед началом
рассказа попрекали показать ее роскошный зад, продемонстрировала его ассамблее и
продолжила свое повествование:
"Я хочу рассказать вам, господа, -- сказала эта красивая девица, -- еще об одной
черте моего характера, которая появилась в тех событиях, о которых сегодня пойдет речь.
Мать моей Люсиль оказалась в чудовищной нищете. Очаровательная Люсиль, не
получавшая о ней известий с момента своего побега из дома, узнали о ее бедственном
положении совершенно случайно. Через своих знакомых я получила сведения, что один
клиент ищет молоденькую девочку для похищения -- в духе той истории, о которой меня
просил Маркиз де Мезанж, -- чтобы о ней потом не было ни слуху, ни духу. Так вот, одна
сводня, когда я лежала в постели, сообщила мне, что подобрала подходящую девочку
пятнадцати лет, девственницу, изумительно красивую и как две капли воды похожую на
мадемуазель Люсиль; девочка живет в такой нищете, что ее надо несколько дней
приводить в порядок, прежде чем продать. Потом она описала старую женщину, у
которой нашли девочку, и состояние немыслимой бедности, в которой та находится.
По этому описанию и некоторым деталям внешности и возраста, а также по всему, что
касалось описания девочки, Люси ль поняла, что это были ее мать и сестра. Она
вспомнила, что в момент ее побега из дома, сестра была малышкой. Люсиль попросила у
меня разрешения пойти выяснить, точно ли это ее родные. Но мой дьявольский ум
подсказал мне одну идею; мысль так разожгла меня, что я велела сводне выйти из
комнаты и, словно не в силах больше сдерживать охватившую страсть, стала умолять
Люсиль ласкать меня. Затем, остановившись в самом разгаре любовной экзальтации, я
шепнула: "Скажи, зачем ты хочешь пойти к этой женщине? Что ты хочешь там узнать?"
-- "Ну, я хочу пойти к ней, чтобы ее... утешить, если смогу, -- ответила Люсиль, у
которой еще не было такого жесткого сердца, как у меня. -- И потом я хочу узнать,
правда ли это моя мать." -- "Глупости! -- резко сказала я, отталкивая ее. -- Иди, иди
поддавайся своим глупым деревенским привычкам! И упустишь редчайший в твоей жизни
случай воспламенить свои чувства гневом, что потом дало бы тебе возможность на десять
лет вперед разряжаться при одной только мысли об этом!"
Люсиль смотрела на меня с удивлением. И я поняла, что пора объяснить ей некоторые
тонкости психологии, о которых она и понятия не имела. Я поведала ей, насколько
порочны связи, соединяющие нас с теми, кто дал нам жизнь. Я доказала ей, что мать,
носившая ее в своем чреве, не заслуживает никакой признательности, а только ненависть,
поскольку ради своего сладострастия она выбросила свой плод в мир и обрекла на
страдания ребенка, явившегося итогом ее грубого совокупления. Я добавила множество
доводов и примеров, чтобы подкрепить мою систему, что помогло окончательно
вытравить из Люсиль пережитки детства. "Какое тебе дело до того, -- продолжала я, --
счастлива или несчастна эта женщина и в каком она состоянии теперь? Ты должна
избавиться от этих связей, всю абсурдность которых я тебе показала. Тебе совсем не надо
связывать себя с ними! Сделай так, как я тебе советую, отринь ее от себя, -- и ты
почувствуешь не только полное равнодушие к ним двоим, но и ощутишь сладострастие,
которое будет расти. Вскоре в твоей душе останется только ненависть, вызванная
чувством отмщения. И ты совершишь то, что глупцы называют злом. Ты познаешь власть
преступления над чувствами. Я хочу, чтобы ты в своих поступках испытала сладость
мщения и сладострастие от совершенного зла." То ли мое красноречие сыграло свою роль,
то ли ее душа уже была развращена коррупцией и похотью, но только ее поведение и
намерения совершенно изменились. Она мгновенно усвоила мои порочные принципы, и я
увидела, как ее красивые щечки окрасило пламя разврата, что всегда бывает, когда рухнет
неодолимая преграда. "Так что я должна делать?" -- спросила она. "Сначала вволю
позабавиться, а потом получить кучу денег! -- ответила я. -- Что касается удовольствия,
которое ты обязательно получишь, то ты должна строго следовать моим принципам. Это
же касается и денег. Я буду помогать тебе, и мы извлечем максимальную прибыль из двух
партий: партии твоей матери и твоей сестры. Обе они сулят огромные деньги!" Люсиль со
мной соглашается, я ее ласкаю, чтобы еще больше возбудить идеей преступления; мы
начинаем обсуждать детали нашего предприятия.
А теперь, господа, я расскажу вам о первой части нашего плана: здесь мне
потребуется немного отвлечься от нити моего повествования, чтобы затем подвести вас ко
второй части.
В большом свете часто бывал один очень богатый человек, пользовавшийся
неограниченным кредитом и обладавший поистине удивительной системой взглядов. Я
знала, что он носил титул графа. Думаю, вы не будете возражать, господа, если я в своем
дальнейшем рассказе буду именовать его графом, опустив имя. Итак, граф был молод (ему
было не больше тридцати пяти лет), в расцвете всех желаний и страстей. Ни законов, ни
веры, ни религии для него не существовало. А к чему он имел особую ненависть, как вы,
господа, так это к чувству милосердия. Он говорил, что не может понять, зачем надо
нарушать порядок в природе, создавшей разные социальные классы. И потому абсурдно
пытаться передать деньги беднякам, когда их можно истратить на свои удовольствия. Он
и действовал в соответствии с этими убеждениями, находя радость в отказе не только
подать монету несчастному, но и старался при этом усилить его страдания. Одним из его
излюбленных удовольствий было разыскивать приюты бедняков, где несчастные едят
хлеб, облитый слезами. Он возбуждался не только при виде этих слез и страданий, но...
старался любыми средствами усилить эти слезы и страдания, отняв у бедняков последнее,
что они имели. Этот вкус не был просто его фантазией, это была бешеная страсть! Именно
такие сцены, говорил он, особенно распаляют его. Как он мне сказал однажды, это совсем
не было результатом развращения, нет, он таким был с детства. ему были совершенно
чужды чувства жалости и сострадания. А жалобы жертв еще больше распаляли его
сладострастие.
Теперь, когда вы знаете о нем главное, я могу вам сказать, что граф обладал тремя
различными страстями: об одной из них я расскажу здесь, о второй вам в свое время
поведает Ла Мартен (в ее рассказе он тоже будет фигурировать под титулом "граф") и о
самой ужасной -- Ла Дегранж, которая, без сомнения, раскроет финал этой истории. Но
сейчас поговорим о той части, которая касается меня.
Едва я сообщила графу об убежище несчастных, которое открыла, как он весь
загорелся в предвкушении удовольствия. Однако дела, касающиеся приумножения его
доходов, задержали его на две недели. Он просил меня любой ценой похитить девочку и
привезти ее по адресу, который дал. Не буду скрывать от вас, господа, что это был адрес
Ла Дегранж, -- но это уже касается третьей, тайной части нашей истории.
Наконец, день встречи наступил. До этого мы нашли мать Люсиль, чтобы подготовить
появление ее старшей дочери и похищение младшей. Люсиль, хорошо обработанная
мною, пришла к матери только для того чтобы, оскорбить ее, обвинив в том, что именно
она была причиной падения дочери, и добавить к тому множество обидных слов, которые
разрывали сердце бедной женщины и отравили радость встречи с дочерью. Я же, со своей
стороны, постаралась объяснить матери, что, потеряв одну дочь, она должна спасти
другую, и предлагала свои услуги.
Но номер не прошел. Несчастная мать плакала и говорила, что ни за что на свете не
расстанется со своей младшей дочерью, последней своей радостью, которая ей, старой и
больной, была единственной опорой в жизни, и что это для нее равносильно смерти. Тут я,
признаюсь вам, господа, почувствовала какое-то движение в глубине своего сердца,
которое дало мне знать, что мое сладострастие начинает увеличиваться от утонченности
ужаса, который я собиралась привнести в это преступление. Я сообщила матери, что через
несколько дней ее старшая дочь придет к ней вместе с богатым господином, который
может оказать ей важные услуги. Сказав это, я удалилась с Люсиль, предварительно как
следует рассмотрев малышку. О, девочка стоила труда! Ей было пятнадцать лет. Хороший
рост, прекрасная кожа и очень красивые черты лица. Через три дня она ко мне пришла, и я
тщательно осмотрела ее тело, убедившись в том, что оно великолепно, без изъяна, свежее
и даже пухленькое, несмотря на плохую еду. Я отправила ее к мадам Ла Дегранж, с
которой впервые тогда вступила в коммерческие отношения.
Наш граф, наконец, приезжает, уладив свои дела. Люсиль приводит его к своей
матери. Здесь начинается сцена, которую я должна вам описать. Старую женщину они
застали в постели; дров нет, хотя на улице зима. Около кровати стоит деревянный кувшин,
в котором осталось еще немного молока. Граф сразу в него написал, едва они вошли.
Чтобы быть хозяином положения и чтобы ничего ему в этом не помешало, граф поставил
на лестнице двух дюжих мужчин, чьей обязанностью было никого не пропускать н
жилище.
"Ну, старая плутовка, -- сказал граф, -- принимай гостей. Мы пришли сюда с твоей
дочерью. Вот она, перед тобой, эта красивая шлюха. Мы пришли, чтобы утешить тебя в
твоих страданиях, но сначала, старая колдунья, опиши их нам." Он садится и начинаем
гладить бедра Люсиль. "Ну, смелее, расскажи нам обо всем подробно." "Зачем? --
говорит старая женщина. -- Ведь вы пришли с этой мерзавкой только для того, чтобы
унизить меня, а не для того, чтобы облегчить мои страдания." -- "С мерзавкой? -- кричит
граф. -- Ты осмеливаешься оскорблять свою дочь? А ну, вон из постели, -- и он
стаскивает старуху с кровати. -- И проси на коленях у нее прощения за такие слова!"
Сопротивление было бесполезно.
"А вы, Люсиль, снимите штаны и подставьте свой зад. Пусть она его целует в
наказание; я буду наблюдать, как она это делает, чтобы восстановить примирение между
вами." Наглая Люсиль трет своим задом по лицу бедной матери, усиливая глупую
выходку графа. Наконец он разрешает старухе опять лечь в постель и возобновляет
разговор. "Говорю вам, что если вы опишите мне свои страдания, то я смогу их
облегчить." Нищие люди обычно верят тому, что им говорят, и любят жаловаться. И
старая женщина начинает рассказывать о своих горестях, особенно горько сетуя по
поводу похищения своей младшей дочери. Она обвинила Люсиль в том, что та знала, где
находится ее сестра, поскольку дама, с которой она приходила к ней незадолго до этого,
предлагала ей позаботиться о девочке, и она догадывалась -- и не без оснований! -- что
эта дама ее похитила. Граф внимательно слушал, задавая вопросы, расспрашивал о
деталях и при этом время от времени целовал и ласкал красивый зад Люсиль, с которого
сбросил все юбки. Ответы старухи щекотали его порочное сладострастие, разжигая его.
Когда старуха сказала, что пропажа ее дочери, которая своей работой доставала средства
для пропитания, приведете в могилу, поскольку у них не осталось ничего и эти четыре дня
без нее она жила только благодаря молоку, которое было в кувшине и которое он только
что испортил, граф воскликнул: "Вот как!" -- и направил свой член прямо на старую
женщину, продолжая сжимать ягодицы Люсиль. "Так знай же, старая шлюха, что ты
подохнешь с голоду. Невелика потеря! Он облил ее спермой: "Никто о тебе не пожалеет,
старая карга, а я меньше всех."
Но это было еще не все. Не таков был граф, чтобы просто так разрядиться. Люсиль
была отведена своя роль: она следила за тем, чтобы старуха видела все маневры графа. А
тот, рыская по всем углам жилища, обнаружил стаканчик: в нем хранились последние
гроши, которыми обладала несчастная; граф положил содержимое себе в карман. Это
удвоение нанесенного ущерба вызвало у него набухание орудия. Он опять вытащил
старуху из кровати, сорвал с нее одежду и приказал Люсиль возбуждать его пушку, чтобы
разрядиться на бледном теле старухи. Надо было еще что-то придумать -- и развратник
пронзил своим членом эту старую плои., удвоив при этом ругательства и говоря
несчастной, что она скоро получит сведения о своей малышке и что он рассчитывает, что
она побывает в его руках. Этот половой акт граф совершал с огромным наслаждением,
воспламеняя свои ощущения предвкушением несчастья, которое обрушится скоро на всю
эту семью. После этот он ушел.
Чтобы больше не возвращаться к этой истории, послушайте, господа, до какой
степени дошло мое коварство. Граф, поняв, что может полностью на меня рассчитывать,
посвятил меня в план второй сцены, которую он приготовил для старухи и ее маленькой
дочки. Он сказал мне, что я должна внезапно ее привести и таким образом он может
соединить всю семью. Я должна буду уступить ему и Люсиль, чье прекрасное тело очень
его взволновало, и он не скрывал от меня, что рассчитывал в своей операции не только на
тех двоих, но и на Люсиль. Я любила Люсиль, но деньги я любила больше. Он назвал мне
бешеную сумму за эти три создания -- и я согласилась на все. Через три дня Люсиль. ее
младшая сестра и их мать встретились. О том, как это произошло, вам расскажет мадам Ла
Дегранж. Что касается меня, то я возобновлю прерванную нить моего рассказа анекдотом,
которым намереваюсь закончить сегодняшний вечер, так как он -- один из самых
красноречивых.
* * *
"Минутку! -- сказал Дюрсе. -- Такие рассказы я не воспринимаю хладнокровно. Они
имеют надо мной большую власть. Я сдерживаю свой щекотун с середины вашего
рассказа и должен разрядиться." Он бросился в свой кабинет в обществе Мишетты,
Зеламира, Купидона, Фанни, Терезы и Аделаиды. Через несколько минут раздался крик, и
Аделаида вернулась вся в слезах, говоря, что она очень несчастна из-за того, что так
разгорячили голову ее мужа рассказами, подобными этому, и лучше будет, если
расплачиваться за это будет та, что их рассказала.
Герцог и Епископ также не теряли времени даром, но то, что они делали и каким
образом, обстоятельства пока вынуждают нас скрывать. Мы просим читателя простить
нас за это, задергиваем занавес и переходим к четвертому из рассказов Дюкло, которым
она закончила свой двадцать первый вечер:
"Через несколько дней после исчезновения Люсиль я принимала одного развратника.
Предупрежденная о его приходе за несколько дней, я оставила в горшке, вставленном в
туалетный стульчик, большое количество кала и просила своих девушек туда добавить
еще. Наш господин приезжает, одетый в костюм савояра. Дело было утром. Он подметает
мою комнату, завладевает горшком из туалетного стульчика, поднимает его и начинает
опустошать содержимое (операция, которая замечу в скобках, заняла немало времени).
Патом показывает мне, с какой тщательностью он его вылизал и просит заплатить ему за
работу. Предупрежденная о ритуале, я накидываюсь на него с метлой: "Какое еще тебе
вознаграждение, проходимец! -- кричу я. -- Вот тебе вознаграждение!" И он получает не
менее двенадцати ударов метлой. Он хочет убежать, я за ним -- и развратник разряжается
прямо на лестнице, крича при этом во все горло, что его искалечили, что его убивают и
что он попал к настоящей разбойнице, а не к порядочной женщине, как думал.
Другой хотел, чтобы я осторожно вставила ему в мочеиспускательный канал палочку,
которую он носил с собой в чехле. Надо было встряхнуть палочку, чтобы из нее
выскочили все три ее составные части, а другой рукой при этом качать его пушку с
открытой головкой. В момент половой разгрузки палка вынималась.
Один аббат, которого я увидела через шесть месяцев после этого, хотел, чтобы я
капала горячим воском свечи на его член и яйца. Он разряжался от этого ощущения -- к
нему не надо было даже прикасаться. Но его орудие никогда не испытывало эрекции.
Чтобы разрядиться, аббату надо было, чтобы все его тело покрылось воском настолько
плотно, что тело и лицо уже совсем теряли человеческий облик.
Друг последнего заставлял втыкать ему в зад золотые буланки. Когда на нем уже не
осп звалось ни одного свободного места, он садился, чтобы лучше почувствовать уколы. К
нему приближал" зад с широко раздвинутыми ягодицами, и он в него разряжался, прямо в
задний проход."
* * *
"Дюрсе, -- сказал Герцог, -- я бы очень хотел увидеть твои прекрасный зад,
покрытый булавками. Убежден, что это было бы очень интересное зрелище!"
"Господин Герцог, -- сказал финансист, -- вы знаете, что вот "же сорок лет я имею
честь и славу подражать вам во всем. Так будьте же добры дать пример, и я немедленно
ему последую."
"Черт меня возьми, если история с Люсиль не заставит меня разрядиться!" --
воскликнул Кюрваль. -- Я сдерживался, как мог, во время рассказа, но больше не могу.
Судите сами. -- И указал на свой хобот, который прилип к животу. -- Вы видите, что я
вас не обманываю. Мне прямо не терпится узнать конец истории с этими тремя
женщинами. Сдастся мне, что все они окажутся в одной могиле!"
"Тише, тише! -- сказал Герцог. -- Не будем торопить события. Поскольку вы
возбудились, господин Председатель, вам хочется, чтобы вам рассказали о колесовании.
Вы мне напоминаете тех государственных господ в мантии, у которых их щекотун встает
всякий раз, когда они выносят смертный приговор!"
"Оставим в стороне государство и мантии, -- сказал Кюрваль. -- Я очарован
рассказом Дюкло и нахожу ее обворожительной. А история с графом повергла меня в
экстаз, указав мне дорожку, по которой бы я охотно повез свой экипаж."
"Осторожно на повороте, Председатель! -- сказал Епископ. -- А то как бы нам всем
вместе не угодить в петлю!"
"Ну, вам это не грозит, но я не скрываю от вас, что охотно приговорил бы к смертной
казни всех трех девиц, а заодно и герцогиню, которая разлеглась на диване и спит, как
корова, воображая, что на нее нет управы!"
"О, -- сказала Констанс, -- но только не с вами я буду обсуждать мое состояние. Все
знают, как вы ненавидите беременных женщин."
"Еще бы! Это правда", -- согласился Кюрваль и направился к ней, чтобы совершить
какое-нибудь кощунство над ее прекрасным телом, но вмешалась Дюкло.
"Идите, идите, господин Председатель. Поскольку зло причинила своим рассказом я,
я его и поправлю."
Они удалились в будуар, за ними последовали Огюстин, Эбе, Купидон и Тереза. Через
несколько минут раздался победный крик Председателя, и, несмотря на все усилия
Дюкло, малютка Эбе вернулась в слезах. Было нечто большее, чем слезы, но мы пока не
осмеливаемся об этом говорить; обстоятельства не позволяют нам. Немного терпения,
читатель, и скоро мы не будем ничего от тебя скрывать.
Кюрваль, вернувшийся со спекшимися губами, говорил сквозь зубы, что все законы
созданы для того, чтобы помешать человеку разрядиться в удовольствие.
Сели за стол. После ужина заперлись, чтобы определить пака занис для
провинившихся. Их было немного: Софи, Коломб, Аде лайда и Зеламир. Дюрсе, чья
голова с начала вечера воспламенилась против Аделаиды, не пощадил ее. Софи, которая
всех удивила слезами во время рассказа Дюкло о графе, была наказана за старый
проступок и новый. Молодоженов дня, Зеламира и Коломб, наказывали Герцог и Кюрваль
с жестокостью, граничащей с варварством.
Возбудившись наказанием виновных, Герцог и Кюрваль сказа ли, что не хотят идти
спать и, потребовав ликеры, провели всю ночь в пьянке с четырьмя рассказчицами и
Юлией, чей вкус к распутству увеличивался с каждым днем; это сделало ее чрезвычайно
любезным созданием, достойным оказаться в одной компании с нашими героями.
Всех семерых мертвецки пьяными утром обнаружил Дюрсе. Он увидел Юлию,
спящую между отцом и мужем в позе, весьма далекой от добродетели. Рядом с ними
лежала пьяная Дюкло. Другая группа представляла собой нагромождение тел напротив
камина, который горел всю ночь.
Двадцать второй день
Из-за ночной вакханалии в этот день мало что успели сделать, были забыты половина
церемоний, пообедали кое-как и только за кофе начали узнавать друг друга. Обслуживали
Розетта, Софи, Зеламир и Житон. Кюрваль, чтобы взбодриться, заставил покакать
Житона. Герцог съел кал Розетты. Епископ заставил сосать свой хобот Софи, а Дюрсе --
Зеламира. Но никто не разрядился.
Перешли в салон. Красавица Дюкло, больная после ночной пьянки, зевала на ходу: ее
рассказы были столь краткими, и она намешала туда так мало эпизодов, что мы берем на
себя смелость кратко пересказать их читателю. Историй было пять.
Первая была о клиенте, который заставлял вводить в свой зал оловянный шприц,
наполненный горячей водой, и просил делать ему глубокое впрыскивание в момент
эякуляции, которую он производил сам без посторонней помощи.
У второго была та же мания, но для ее исполнения требовалось гораздо больше
инструментов. Начинали с маленького, потом размер их увеличивался и заканчивали
инструментом самого огромного размера. Без этого он разрядиться не мог.
Третий был существом более загадочным. Он начинал сразу с большого инструмента.
Затем делал по-большому и съедал свой кал. Его стегали, снова вставляли в зад
инструмент и вынимали его. На этот раз какала приглашенная для этого девица, она же
его потом стегала, пока он съедал ее кал. Когда инструмент вставляли н третий раз, его
шекотун поднимался, и он разряжался, доедая кал девицы.
Дюкло рассказывала про четвертого, -- он просил связывать себя шпагатом. Дабы
разрядка была более приятной, он приказывал привязывать и свой член; в этом состоянии
он выпускал сперму в зад девицы.
В пятой истории речь шла о посетителе, который приказывал крепко привязывать
веревкой головку своего жезла. Другой конец веревки голая девица, стоя в отдалении,
привязывала к своим бедрам и тянула за него, показывая пациенту свои ягодицы. При
этом он разряжался.
Выполнив свою миссию, рассказчица попросила разрешения передохнуть. Такая
возможность ей была предоставлена. Немного пошутили, потом сели за стол; все еще
ощущался дискомфорт в состоянии двух главных актеров. Во время оргии все соблюдали
умеренность, насколько это возможно с подобными персонажами. Потом все спокойно
отправились спать.
Двадцать третий день
"Разве можно так выть и орать при разрядке, как ты это делаешь? -- сказал Герцог
Кюрвалю, увидев его утром двадцать третьего дня. -- Какого черта ты так кричишь?
Никогда не встречал такой бешеной разрядки!"
"Черт возьми, и это ты меня упрекаешь, ты, который сам при этом так кричишь, что
слышно за километр! -- ответил Председатель. -- А крики эти происходят от чрезмерной
чувствительности организма. Предметы нашей страсти дают встряску электрическим
флюидам, которые струятся в наших нервах. Ток, полученный животными инстинктами,
составляющими эти флюиды, такого высокого накала, что вся машина приходит в
состояние тряски; ты уже не способен сдержать крик при могучих встрясках
удовольствия, которые не уступают самым сильным эмоциям горя."
"Отлично сказано! Но кто же был тот деликатный объект, который привел в такую
вибрацию твои животные инстинкты?"
"Адонис -- я сосал его член, рот и задний проход, в то время как Антиной с помощью
вашей дорогой дочери Юлии работали каждый в своем жанре, чтобы вывести из моего
организма выпитый ликер. Все это, вместе взятое, и вызвало крик, разбудивший ваши
уши."
"Я вижу, вы в полном порядке", -- отмстил Герцог.
"Если вы последуете за мной и окажете честь осмотреть меня, то увидите, что я
чувствую себя, по крайней мере, так же хорошо, как вы."
Так они разговаривали до тех пор, пока Дюрсе не пришел сообщить, что завтрак
подан. Они прошли в квартиру девушек, где увидели восемь очаровательных голеньких
султанш, которые разносили чашки с кофе. Тогда Герцог спросил у Дюрсе, директора
этого месяца, почему утром им приготовили кофе с водой?
"Кофе будет подано с молоком, когда вы этого пожелаете, -- ответил финансист. --
Вы желаете?" -- "Да", -- ответил Герцог." -- "Огюстин, -- сказал Дюрсе, -- передайте
молоко господину Герцогу."
Девушка возносит над чашкой Герцога свой хорошенький задок и выпускает из
заднего отверстия в чашку Герцога три или четыре ложки молока. Много смеялись по
поводу этой шутки Дюрсе, и каждый просил молока. Все задки были приготовлены, как у
Огюстин. Это был приятный сюрприз директора месяца, который он приготовил для
своих друзей. Фанни налила молоко в чашку Епископа, Зельмира -- Кюрвалю, а Мишетта
-- финансисту. Выпили по второй чашке, и четыре султанши повторили церемонию с
молоком. Все нашли затею очень приятной. Она разгорячила головы Епископ захотел что-
то другое, помимо молочка; прелестная Софи удовлетворила его требование. Все девушки
имели желание пойти в туалет; им рекомендовали сдерживать себя в упражнении с
молоком.
Пошли к мальчикам. Кюрваль заставил пописать Зеламира, Герцог -- Житона. В
туалете в часовне находились в этот час только два второстепенных мужлана, Констанс и
Розетта. Розетта была одной из тех, у кого прежде были недомогания с желудком. Во
время завтрака она не могла сдерживаться и выбросила кусочек кала редкой красоты. Все
похвалили Дюкло за ее совет, который теперь с успехом использовали ежедневно.
Шутка за завтраком оживила беседу за обедом и заставила мечтать в том же жанре о
вещах, о которых мы, может быть, еще поговорим позднее. Перешли в кофейню, где
прислуживали четыре объекта одного возраста: Зельмир, Огюстин, Зефир и Адонис, всем
им было по четырнадцать лет. Герцог схватил Огюстин за бедра, щекоча ей задний
проход. Кюрваль то же сделал с Зельмирой, Епископ -- с Зефиром, а финансист
разрядился Адонису в рот. Огюстин сказала о том, что ждала, что ей разрешат сделать ре-
большому, да не сможет: она была одной из тех, над кем испытывали старый метод по
расстройству пищеварения. Кюрваль в то же мгновение протянул свой клюв, и
очаровательная девушка положила большой кусок кала, который Председатель съел в три
приема, выдав после этого огромную струю спермы.
"Ну вот, -- сказал он Герцогу, -- вы теперь видите, что эксцессы ночи не имеют
связи с удовольствиями дня. А вы отстаете, господин Герцог!"
"За мной дело не станет", -- ответил тот, кому Зельмир в это время спешно оказывала
ту же услугу, что Огюстин -- Кюрвалю. В то же мгновение Герцог издал крик, проглотил
кал и разрядился, как бешеный.
"Ну, хватит, -- сказал Епископ. -- Пусть хотя бы двое из нас сохранят силы для
рассказа."
Дюрсе согласился с ним. И все разместились в салоне, где пригожая Дюкло
возобновила в следующих словах свою яркую и сладострастную историю:
"Не знаю, право, господа, как это возможно, -- начала красавица, -- но в мире есть
люди, у которых разврат настолько отяготил сердце и притупил все чувства и понятия
чести и разума, что их интересует и забавляет лишь то, что связано с. разрушением или
унижением других. Можно сказать, что их удовольствие находится только в сфере
бесчестья, что радость существует для них лишь там, где есть разврат и позор. В том, что
я вам сегодня расскажу, господа, доказательства моего утверждения; и не ссылайтесь на
главенство физических инстинктов! Я знаю, конечно, что они существуют, но будьте
уверены, что инстинкт побеждает лишь в том случае, если готовит моральное чувство.
Ко мне часто приходил один господин, имени которого я не знала -- знала лишь, что
он человек с состоянием. Ему было совершенно безразлично, какую женщину я ему
предлагаю, красивую или уродливую, старую или молодую, ему важно было лишь, чтобы
она хорошо играла свою роль. А эта роль заключалась в следующем: он приходил обычно
утром, входил как бы случайно в комнату, где находилась женщина в кровати; платье ее
было поднято до середины живота и она лежала в такой позе, как будто бы ее ласкает
мужчина. Как только женщина видит, что клиент вошел, она, как бы застигнутая
врасплох, вскакивает с постели и кричит: Да как ты посмел сюда войти, грязный
развратник? Кто тебе дал право меня беспокоить?" Он извиняется, она его не слушает,
обшивает на него ряд грубых оскорблений, колотит его кулаками, бьет ногой в зад. Он же
не спасается от ударов, а даже старается подставить под них свой зад, хотя делает при
этом вид, что хочет убежать. Она усиливает атаку, он просит пощады. Когда он
чувствовал себя достаточно возбужденным, он доставал из штанин свою пушку, которая
была до этого тщательно застегнута на все пуговицы, легонько ударял три-четыре раза по
ней кулаком и разряжался, спасаясь от атаки, под градом оскорблений и ударов.
Второй гость, более крепкий или более привычный к такого рода упражнениям,
привлекал к операции грузчика или носильщика, который якобы считал деньги. Клиент
входил, крадучись, как бы случайно, а грузчик кричал, что он вор и хочет украсть его
деньги. С этого момента на клиента сыпались удары и ругательства с той лишь разницей,
что этот господин, держа штаны спущенными, хотел получать все удары по голому заду.
Требовалось также, чтобы у грузчика на ногах были башмаки с железными подковами,
вымазанными грязью. В момент разрядки клиент не исчезал украдкой. Он лежал навзничь
на полу, сотрясаясь от конвульсий. Ударов грузчика он совсем не боялся, а в последний
момент перед разрядкой выкрикивал грязные ругательства, кричал, что умираем от
наслаждения. Чем уродливее и грязнее был грузчик, которого я привлекала, чем он был
грубее, чем тяжелее были его башмаки, тем большее вожделение испытывал клиент. Все
эти прихоти я должна была с большой тщательностью учитывать.
Третий желал очутиться в помещении, когда два мужчины, специально для этого
нанятые, затевали там драку. Его втягивали, он просил пощады, бросался на колени, но
его не слушали. Один из двух мужчин набрасывался на него, избивая тростью и
подталкивая к комнате, приготовленной, заранее, куда он и спасался. Там его принимала
девица, утешала и ласкала, как ласкают обиженного ребенка. Потом она поднимала свои
юбки, показывала зад и развратник разряжался.
Четвертый требовал подобных же церемоний, но как только удары тростью сыпались
ему на спину, он начинал тереть свой хобот на глазах у всех. Как только он достаточно
возбуждался и тот стоял, открывали окно и выбрасывали его на заранее приготовленное
сено. Он разряжался, когда был в полете! Больше его не видели: он исчезал через дверь,
ключ от которой имел при себе.
Пятый клиент был якобы застигнут в постели с девицей в момент, когда целовал ей
зад. Мужчина, нанятый мною на роль оскорбленного любовника, кричал, что тот не имеет
права ласкать его любовницу, вынимал шпагу и приказывал ему защищаться. Миш клиент
просил прощения, бросался на колени, целовал землю, ноги своего соперника, уверяя, что
тот может забрать свою любовницу обратно, что не хочет сражаться из-за женщин.
"Любовник", все более распаляясь, кричал, что изрубит его на куски. Чем свирепее он
становился, тем больше унижался клиент. Наконец, "любовник" говорил: "Я тебя
прощаю. Но за это ты должен поцеловать мне зад." -- "О, я зацелую его даже измазанным
в дерьме" -- кричал в восторге пациент. Целуя подставленный ему зад, он разряжался,
рыдая от наслаждения."
* * *
"Все эти случаи похожи, -- сказал Дюрсе, заикаясь (потому что маленький
развратник разрядился во время рассказа об этих мерзостях!). -- Нет ничего проще, чем
любить уродливое и находить удовольствие в унижении. Тот, кто обожает
безнравственные веши, находит удовольствие в том, что они существуют, и разряжается,
когда ему говорят о нем, кто он есть. мерзость -- наслаждение некоторых душ."
"Как загадочен человек!" -- сказал Герцог.
"Да, друг мой", -- согласился Кюрваль.
Позвали к ужину. За десертом Кюрваль заявил, что хочет девственницу и согласен за
это оплатить двадцать штрафов. Сказав так, он поволок в свой будуар Зельмир, но трое
друзей бросились ему наперерез, крича, что он нарушает договор. Кто-то послал за
Юлией, которая очень нравилась Кюрвалю, она привела с собой Шамвиль и "Рваный-
Зад."
Чтобы избежать новых атак Кюрваля, в комнаты девушек и юношей положили спать
старух-надсмотрщиц. Но в этом уже не было необходимости. Юлия, которая провела с
ним ночь, выпустила его утром в общество в высшей степени довольным.
Двадцать четвертый день
Чем шире картина разврата и бесчестья разворачивалась перед глазами Аделаиды, тем
с большим трудом она ее переносила и тем мучительнее взывала к Богу, умоляя спасти ее
и утешить во всех ее несчастьях. Она отдавала себе отчет в том, что она -- жертва. Никто
лучше ее не понимал, что им всем угрожает и к чему приведут в конце концов жестокие
рассказы, которые становились все более ужасными и зловещими. Ей хотелось разделить
свои опасения со своей дорогой Софи, но она больше не решалась пробираться к ней
ночью.
При первой возможности она летела к ней, чтобы обменяться хотя бы несколькими
словами. Вот и в тот день, который мы описываем, она встала рано утром до того, как
проснулся Епископ, с которым она спала по графику, и прокралась в комнату девушек,
чтобы увидеть Софи.
Дюрсе, который по причине своих обязанностей в этот месяц вставал так же рано, как
и все остальные, нашел ее там и заявил ей, что не сможет воздержаться от того, чтобы не
рассказать обо всем, и что общество решит так, как ему будет угодно. Аделаида заплакала
(это было все ее оружие) и уступила; единственная милость, о которой она осмелилась
попросить своего мужа, это по стараться, чтобы Софи, которая не могла быть виновной,
не была наказана, так как это она сама явилась к ней, а не та пришла и ее комнату. Дюрсе
сказал, что он расскажет все, как было, ничего не скрывая; никто не разжалобится слабее,
чем наказывающий, весьма заинтересованный в наказании! Это был как раз тот случай; не
было ничего приятнее, чем наказывать Софи; с какой стати пощадил бы ее Дюрсе? Все
собрались, и финансист дал отчет. Это был повторный проступок; Председатель
вспомнил, что когда он был во дворце, его изобретательные собратья утверждали: так как
повторное преступление доказывает, что природа действует н человеке сильнее, чем
воспитание и нравственные начала, и что, совершая повторное преступление, человек сам
признается в том, что он, так сказать, не владеет самим собой, то его надлежит на казать
вдвойне; желая рассуждать так же последовательно, с таком же рассудительностью, что и
его старые товарищи, он заявил, что нужно наказать и Софи и ее подружку по всей
строгости предписаний. Но поскольку эти предписания требовали в таком случае
смертной казни, и поскольку у всех было желание позабавиться еще некоторое время с
этими девушками, прежде чем доводить дело до приговора, они удовольствовались тем,
что привели их, поставили на колени, зачитали им соответствующую статью устава и дали
почувствовать, какой опасности те подверглись, отважившись на подобное
правонарушение. Сделав это, на них наложили тройное наказание против того, какое
вынесли в прошлую субботу; их заставили поклясться, что больше этого не повториться,
им пообещали, что если это случится вновь, против них будет применена максимальная
строгость, и еще их записали в роковую книгу. После посещения Дюрсе туда были
внесены еще три имени: две девочки и один мальчик. Это был результат нового опыта
маленьких желудочных расстройств; они были весьма успешными, но иногда случалось
так, что бедные дети, которые не могли больше сдерживаться, попадали каждый раз в
число наказываемых. Такая же история происходила с Фанни и Эбе -- среди султанш и с
Гиацинтом -- среди мальчиков: то, что находили в горшке, было в огромном количестве.
Дюрсе это долгое время забавляло. Никогда еще так часто не просили утренних
разрешений, и все ругали Дюкло за то, что она выдала этот секрет. Несмотря на
множество просимых разрешений, их предоставили только Констанс и Геркулесу, двум
второстепенным мужланам, Огюстин, Зельмире и матушке Ла Дегранж. На мгновение все
развлеклись, затем если за стол.
"Ты видишь, -- сказал Дюрсе Кюрвалю, -- как ты был неправ, когда позволил своей
дочери получить религиозное образование, теперь невозможно заставить ее отказаться от
этих глупостей: я тебе об этом говорил в свое время." -- "Ей богу, -- сказал Кюрваль, --
я думал, что знать их -- лишний повод ненавидеть и что с возрастом она убедится в
глупости этих бесчестных догм." -- "То, о чем ты говоришь, хорошо для людей
рассудительных, -- сказал Епископ, -- но не следует этим обольщаться, когда имеешь
дело с ребенком." "Мы будем вынуждены обратиться к насильственным средствам, --
сказал Герцог, хорошо знавший, что Аделаида его слушает." -- "За этим дело не станет,
-- сказал Дюрсе. -- Даю заранее ей слово, что если у нее нет другого адвоката, кроме
меня, она будет плохо защищена." -- "О! Я это знаю, месье, -- сказала Аделаида, плача,
-- всем известны ваши чувства ко мне." -- "Чувства? -- переспросил Дюрсе. -- Для
начала предупреждаю вас, моя любезная супруга, что я никогда их не испытывал ни к
одной женщине и, разумеется, также мало к вам, моей жене, как и к любой другой. Я
ненавижу религию так же, как все, кто ее практикует, и предупреждаю нас, что от
равнодушия, которое я испытываю по отношению к вам, я очень скоро перейду к
нетерпимому отвращению, если вы продолжите чтить подлые и омерзительные химеры,
бывшие всегда предметом моего презрения. Нужно совсем потерять разум, чтобы
допустить какого-то Бога, и быть совершенным идиотом, чтобы ему поклоняться. Заявляю
вам, одним словом, перед вашим отцом и этими господами, что нет такой крайности, к
которой я не прибегну по отношению к вам, если я застану вас еще раз за подобной
ошибкой. Нужно было сделать вас монашкой, если вы так желали почитать вашего
ничтожного Бога; там бы вы его просили, сколько вздумается."
"Ах! -- жалобно вздохнула Аделаида, -- монашенкой, великий Боже, монашенкой, да
будет угодно небу, чтобы я ей стала!"
И Дюрсе, который находился в этот момент напротив ее, выведенный из терпения ее
ответом, бросил в нее серебряную тарелку, которая убила бы ее, если бы попала ей в
голову, потому что удар был так силен, что тарелка погнулась об стену. "Вы наглое
создание, -- сказал Кюрваль своей дочери, которая, чтобы увернутым от тарелки,
бросилась между своим отцом и Антиноем, -- вы заслужили, чтобы я ударил вас сто раз
ногой в живот. -- И отбросил ее далеко от себя ударом кулака. -- Идите на коленях
просим, прощения у вашего мужа, -- сказал он ей, -- или мы сейчас же подвергнем вас
самому жестокому из наказаний.
Она в слезах кинулась к ногам Дюрсе, но тот, сильно возбужденный и за тысячу
луидоров не желающий опустить такой случай, потребовал, чтобы было немедленно
совершено великое и примерное наказание, которое, однако, не повредило бы субботнему;
и еще он просил, чтобы на этот раз не было последствий, чтобы дети были освобождены
от кофе и чтобы все предприятие происходило в то время, когда вошло в обыкновение
забавляться за приготовлением пить кофе. Все с этим согласились; Аделаида и две
старухи, Луизон и Фаншон, самые злые из четырех и внушающие наибольший страх
женщинам, перешли в кофейную комнату, где обстоятельства обязывают нас опустить
занавес над тем, что там произошло. Что достоверно известно, это то, что наши четыре
героя разгрузились, и что Аделаиде было позволено идти спать. Оставляем читателю
сделать свои выводы и удовольствоваться, если ему будет угодно, тем, что мы немедленно
перенесем его к рассказам Дюкло. После того, как все поместились возле своих супруг, за
исключением Герцога, который в этот вечер должен был получить Аделаиду и заменил ее
Огюстин, Дюкло возобновила свою историю:
"Однажды, -- сказала наша рассказчица, -- когда я уверяла одну из моих подруг, что
я, без сомнения, видела по части бичеваний все, что только можно было увидеть самого
сильного (поскольку я сама секла и я видела, как секут людей колючими ветками и
бычьими жилами), она мне сказала: "О, черт побери! Чтобы убедить тебя в том, что тебе
еще очень далеко до того, чтобы сказать, будто ты видела все, что есть самого сильного в
этом роле, -- я хочу прислать тебе завтра одного из моих клиентов."
Предупрежденная ею утром о часе визита и обряде, который следовало соблюсти по
отношению к этому старому скупщику, которого звали, как я помню, господин де
Гранкур, я приготовила все, что было нужно и стала ждать. Он приходит. После того, как
нас запирают, я говорю ему: "месье, я в отчаянии от той новости, которую должна вам
сообщить; но вы пленник и не можете выйти отсюда. Я в отчаянии от того, что Парламент
остановил свой выбор на мне, чтобы арестовать вас, но он так решил, и его приказ у меня
в кармане. Лицо, которое вас послало ко мне, подставило вам ловушку, так как знало, о
ком шла речь; хотя оно, разумеется, могло бы избавить вас от этой сцены. Итак, вы знаете
суть дела; нельзя безнаказанно предаваться черным и ужасным преступлениям, которые
вы совершили, и почту за удачу, если вы отделаетесь так дешево."
Он выслушал мою речь с величайшим вниманием; едва она была закончена, с плачем
бросился к моим ногам, умоляя пощадить его. "Я хорошо знаю, -- сказал он, -- что я
забыл о своем долге. Я сильно оскорбил Бога и Правосудие; но так как именно вам,
сударыня, поручено наказать меня, я настойчиво прошу вас пощадить меня." -- "Месье,
-- говорю я, -- я исполню свой долг. Раздевайтесь и будьте послушным, это все, что я
могу вам сказать."
Гранкур повиновался, и через минуту он был голым, как ладонь. Но великий Боже!
Что за тело представил он на мое обозрение! Я могу сравнить его только с узорчатой
тафтой. Не было ни одного места на этом теле, покрытом пятнами, которое не носило бы
рваного следа. Одновременно я поставила на огонь железный шомпол, снабженный
острыми шипами, присланный мне утром вместе с указаниями. Это смертоносное оружие
сделалось красным почти в тот же момент, как Гранкур разделся. Я принимаюсь за него и
начинаю хлестать прутом, сначала тихо, потом немного сильнее, а потом со сменой рук и
безразлично -- от затылка и до пяток; в одно мгновение он у меня покрывается кровью.
"Вы злодей, -- говорила я ему, нанося удары, -- негодяй, совершивший все возможные
преступления. Для вас нет ничего святого, а совсем недавно, говорят, вы отравили свою
мать." -- "Это правда, мадам, -- говорил он, мастурбируя, -- я чудовище, я преступник;
нет такой гнусности, которой я или ни сделал бы уже, или ни был бы готов сделать.
Пустое, ваши удары бесполезны; я никогда не исправлюсь, в преступлении для меня
слишком много сладострастия; убей вы меня, я бы совершил его снова. Преступление --
это моя стихия, это моя жизнь, я в нем прожил всю жизнь и в нем хочу умереть."
Оживляясь этими словами, я удваивала свои ругательства и свои удары. Между тем,
"дьявол" срывается с его языка; это был сигнал; по этому слову я удваиваю силу ударов и
стараюсь бить его по самым чувствительным местам. Он вскакивает, прыгает, ускользает
от меня и бросается, извергая семя, в чан с теплой водой, приготовленной специально,
чтобы отмыть его от этой кровавой операции. О! К этому времени я уступила своей
подруге честь видеть больше меня то, что касалось этого предмета; я думаю, вы могли
честно сказать, что только нас двое в Париже видели такое: Гранкур никогда не изменялся
и уже более двадцати лет приходил каждые три дня к этой женщине для исполнения
подобной прихоти.
Через некоторое время эта же подруга послала меня к другому развратнику, желание
которого, я думаю, покажется вам, по крайней мере, таким же странным. Сцена
происходила в маленькое домике в Руле. Меня ввели в достаточно темную комнату, где
вижу человека, лежащего в кровати, и стоящий посреди комнаты гроб. "Вы видите, --
говорит мне наш распутник, -- человека и смертном одре, который не захотел закрыть
глаза без того, чтобы не почтить еще раз предмет моего культа. Я боготворю зады и хочу
умереть, целуя зад. Как только я закрою глаза, вы поместите меня в этот гроб,
предварительно завернув в саван, и заколотите гвоздями. Я рассчитываю умереть таким
образом в разгар удовольствия, чтобы мне служил в смертный час самый предмет моей
прихоти. Итак, -- продолжал он слабым и прерывающимся голосом -- поспешите, потому
что настали мои последние минуты." Я приближаюсь, поворачиваюсь, показываю ему
свои ягодицы. "Ах! Прекрасная задница! -- говорит он, -- как же я рад, что уношу в
могилу мысль о такой великолепной заднице!" И он ее ощупывал, приоткрывал, целовал,
как любой земной человек, который чувствует себя как нельзя лучше.
"Ах! -- сказал он через минуту, оставляя свой труд и переворачиваясь на другой бок,
-- я хорошо знал, что недолго буду наслаждаться этим удовольствием! Я испускаю дух,
не забудьте том, о чем я вас попросил." Говоря это, он испускает глубокий вздох,
вытягивается и так хорошо играет свою роль, что, черт бы меня побрал, если бы я ни
сочла его мертвым. Я не потеряла головы: любопытствуя увидеть конец этой забавной
церемонии, я завертываю его в саван. Он больше не шевелился; либо у него был секрет,
чтобы казаться таким, либо мое воображение било так сильно поражено, но он был
жесткий и холодный, как железный брус; один только его хобот подавал некоторые
признаки жизни он был тверд, прижат к животу, и капли семени, казалось, сами собой
выделялись из него. Как только он был завернут в простыню, я укладываю его в гроб.
Оцепенение сделало его тяжелее быка. Лишь только он оказался там, я принимаюсь
читать заупокойную молитву и, наконец, заколачиваю его. Наступил критический момент:
едва лишь он услышал удары молотка, как закричал, словно помешанный: "Ах! Разрази
меня гром, я извергаю! Спасайся, блудница, спасайся, потому что если я тебя поймаю, ты
погибла!"
Меня охватывает страх, я бросаюсь на лестницу, где встречаю проворного лакея,
знавшего про безумства своего хозяина, который дал мне два луидора и вбежал в комнату
пациента, чтобы освободить из того состояния, в которое я его поместила.
"Вот так забавный вкус! -- сказал Дюрсе. -- Ну хорошо! Кюрваль, ты сообразил, что
к чему?" -- "Разумеется, -- говорит Кюрваль, -- этот тип был человеком, который хотел
свыкнуться с идеей смерти и не видел лучшего способа для этого, кроме как связать ее с
либертианской идеей. Совершенно очевидно, что этот человек умрет с задницей в руках."
-- "В чем нельзя сомневаться, -- говорит Шамвиль, так в том, что это отъявленный
негодяй; я его знаю, и у меня будет случай показать вам, как он обходится с самыми
святыми тайнами религии." -- "Должно быть, -- говорит Герцог, -- этот человек,
который надо всем смеется и который хочет приучиться думать и действовать так же в
свои последние минуты." -- "Что до меня, -- добавил Епископ, -- я нахожу что-то очень
привлекательное в этой страсти и, не буду от вас скрывать, от этого возбудился.
Продолжай, Дюкло, продолжай, потому как я чувствую, что готов сделать какую-нибудь
глупость, а я не хочу их сегодня делать."
"Хорошо, -- сказала милая девушка, -- вот вам один менее сложный случай: речь
идет о человеке, который преследовал меня более пяти лет подряд ради единственного
удовольствия, чтобы ему зашивали дырку в заду. Он ложился плашмя на кровать, а я
садилась между его ног и, вооруженная иглой и в локоть длиной грубой вощеной ниткой,
аккуратно зашивала ему весь анус по окружности: кожа в этом месте была у этого
человека такой жесткой и так хорошо подходившей для работы иглой, что во время моей
операции оттуда не вышло ни одной капли крики. 3 это время он сам мастурбировал и
разгружался с последним стежком. Рассеяв его опьянение, я быстро распускала срою
работу, и на этом все было кончено.
Другой заставлял растирать себя винным спиртом во всех местах своего тела, куда
природа поместила волосы; затем я поджигала этот спиртовой ликер, который выжигал в
один миг все волосы. И он извергал семя, видя себя в огне, в то время как я показывала
ему свой живот, лобок и остальное, потому как у него был Дурной вкус -- никогда не
смотреть ничего, кроме переда.
Ну, а кто из вас, господа, знал Микура, председателя большой палаты, а в то время
помощника адвоката?" -- "Я, -- ответил Кюрваль." -- "Хорошо, господа! -- сказала
Дюкло, -- а знаете ли вы, какова была и, насколько я знаю, есть по сегодня, его страсть?"
"Нет! Он слывет или хочет слыть богомолом; я был бы чрезвычайно рад узнать это." --
"Ну хорошо, -- ответила Дюкло, -- он хотел чтобы его считали ослом..." -- "Ах! Разрази
меня гром, -- сказал Герцог Кюрвалю. -- Мой друг, да ведь это общегосударственный
вкус. Я готов держать пари, что когда этот человек готовится к тому, что он сейчас будет
судить..." -- "Ладно, дальше? -- прервал Герцог." -- "Дальше, монсеньор, нужно было
одеть ему на шею веревку и прогуливать его час в таком виде по комнате, он ревел, вы на
него садились верхом, и как только оказывались, на нем, хлестали его по всему телу
хлыстом, как бы для того, чтобы ускорить его ход; он удваивал его и одновременно
мастурбировал. Как только он извергал семя, он испускал громкие крики, брыкался и
бросал девчонку вверх тормашками." -- "Ну, для нее, -- сказал Герцог, -- это было
скорее развлечение, чем разврат. А скажи мне, прошу тебя, Дюкло, этот человек говорил
тебе, не было ли у него какого-нибудь товарища с таким же вкусом?" -- "Да, -- сказала
любезная Дюкло, спускаясь со своего возвышения, потому что ее труд был исполнен, --
да, монсеньор; он сказал, что у него их было много, но что он не хотел всем давать на себя
садиться."
Слушание закончилось, друзья пожелали совершить какую-нибудь глупость до
ужина; Герцог прижал к себе Огюстин. "Я не удивляюсь, -- говорил он, поглаживая ее по
клитору и заставляя хватать кулачком его член, -- я не удивляюсь, что иногда Кюрвалем
овладевают соблазны нарушить договор и сорвать какую-нибудь девственность, ибо я
чувствую, что в эту минуту сам от всего сердца послал бы к черту девственность
Огюстин." -- "Которую? -- спросил Кюрваль." -- "Черт возьми, обе, -- сказал Герцог,
-- но нужно быть благоразумными: ожидая таким образом наших удовольствий, мы
сделаем их еще более сладостными. Ну же, девочка, -- продолжил он, -- покажите мне
ваши ягодицы; это, может быть, изменит природу моих мыслей...Черт побери! Какая
красивая задница у этой маленькой блудницы! Кюрваль, что ты мне советуешь с ней
сделать? -- "Уксусный соус, -- сказал Кюрваль." -- "Да будет угодно Богу! -- сказал
Герцог. -- Но терпение... Ты увидишь, что все придет со временем." -- "Мой дорогой
друг, -- сказал прелат прерывающимся голосом, -- вы ведете речи, которые пахнут
семенем. -- Эх! Как раз то, что я очень желаю потерять." -- "Эге! Кто же вам мешает? --
спросил Епископ." -- "О! Таких вещей много, -- ответил Герцог. -- Во-первых, нет
дерьма, а я бы его хотел; и потом мне хочется чрезвычайно многого." -- "И чего.
например?" -- спросил Дюрсе, которому Адонис опорожнялся в рот." -- "Чего? --
переспросил Герцог. -- Маленькой гнусности, которой я должен предаться."
После того как они прошли в дальний будуар вместе с Огюстин, Зеламиром,
Купидоном, Дюкло, Ла Дегранж и Геркулесом, через минуту стали слышны крики и
проклятия, которые доказывали, что Герцог сумел наконец успокоить и свою голову, и
свои яйца. Нам совсем неизвестно, что он сделал с Огюстин; но несмотря на его любовь к
ней, по возвращении ее увидели плачущей, и один из ее пальцев был завязан. Прискорбно,
что мы пока не можем объяснить все это, но достоверно известно, что господа, украдкой и
прежде, чем это было разрешено, предавались запретным вещам и тем формально
нарушали договоры, ими же установленные; но когда все общество совершает одни и те
же ошибки, оно их себе прощает весьма обыкновенно. Герцог вернулся и с удовольствием
увидел, что Дюрсе и Епископ не тратили даром времени: Кюрваль в руках "Разорванного
Зада" изящно делал то, что можно делать со всеми сладострастными предметами, которые
он мог собрать вокруг себя. Подали кушанье. Оргии провели, как обычно, и пошли спать.
Как ни была разбита Аделаида, Герцог должен был ее иметь этой ночью и так как он, по
своему обыкновению, вернулся с оргий немного пьяным, решили, что он ее не пощадит.
Ночь прошла, как все предыдущие, то есть в жару бреда и разврата; светлая Аврора
явилась, как говорят поэты, открыть двери дворца Аполлона, и этот бог, сам достаточно
развратный, взобрался на лазурную колесницу только для того, чтобы осветить новые
сладострастия.
Двадцать пятый день
Тем временем еще одна интрига рождалась в неприступных стенах замка Силин! У
нее не было таких опасных последствий, как у интриги Аделаиды и Софи. Это новое
сообщничество плелось между Алиной и Зельмир; сходство характеров этих двух
девушек связало их: нежные и чувствительные, с разницей в возрасте самое большее в два
с половиной года; много ребячества, много простодушия, одним словом, почти одни и те
же добродетели у обеих и одни и те же пороки, потому что Зельмир, мягкая и нежная,
была беспечной и ленивой, как Алина. Короче говоря, они так поладили, что утром
двадцать пятого дня их нашли в одной кровати, и вот как это произошло: Зельмир, будучи
предназначенной Кюрвалю, ложилась, как мы знаем, в его комнате; в ту же ночь Алина
была постельной женщиной Кюрваля; но Кюрваль, вернувшийся мертвецки пьяным после
оргий, захотел лечь только со "Струей-в-Небо" и, воспользовавшись этим, две маленькие
голубки, оставленные и соединенные случаем, забрались, боясь холода, в одну кровать;
там, можно было смело утверждать, их маленькие пальчики чесали совсем другие места,
нежели локти. Кюрваль, открыл утром глаза и видя двоих птичек в одном гнезде, спросил
у них, что они там делали, и приказал прийти немедленно обеим в его кровать. Там он
обнюхал их клиторы и совершенно ясно признал, что они обе были еще в семени. Случай
был серьезный: судьи решили, что наши девицы были жертвами бесстыдства, но
требовали, чтобы было соблюдено приличие. Чего только ни потребуй распутство в своих
вечных непоследовательностях! Словом, если девушки выражали желание иногда
позволить себе быть нечистыми между собой, то нужно было совершать это по приказу
месье и у них на глазах. Обсуждение было вынесено на совет; обеим нарушительницам,
которые не осмеливались отказаться от своих слов, было приказано показать, как они все
это проделали. Они это сделали, сильно покраснев, плача и прося прощения за проступок.
Было бы неинтересно наказывать эту маленькую и красивую парочку в следующую
субботу, хотя, разумеется, никому не пришло в голову пощадить их. Девушки были
немедленно записаны Дюрсе в роковую книгу, которая, между тем, наполнялась.
Покончив с этим делом, друзья завершили завтрак, и Дюрсе возобновил свои визиты.
Роковые расстройства желудка породили еще одну преступницу: это была маленькая
Мишетта; она говорила, что больше не может терпеть, что ее слишком сильно накормили
накануне и она приводила тысячу маленьких извинений, которые не помешали ей быть
записанной. Кюрваль в сильном возбуждении схватил комнатный горшок и проглотил все,
что было внутри. Бросив затем на нее гневный взгляд, он сказал: "Ну нет же, черт возьми,
маленькая плутовка! Ну уж нет, черт бы меня побрал, вы будете наказаны, и к тому же
моей рукой. Непозволительно так срать; вы должны были нас предупредить, по крайней
мере, вы отлично знаете, что нет такого часа, когда мы не были бы готовы получить
говно."
При этом он сильно нажимал на ее ягодицы, пока давал наступлении. Мальчики
остались нетронутыми; не было предоставлено ни одного разрешения на испражнение, и
все сели за стол. Во время обеда порассуждали о поступке Алины: думали, что она святая
недотрога, и вдруг получили доказательства ее темперамента.
"Ну! Что же вы скажете, мой друг, -- спросил Дюрсе у Епископа, -- можно ли
доверять невинному виду девочек?"
Пришли к согласию, что нет ничего особенно обманчивого, что все девицы
неискренни и всегда пользуются уловками, чтобы блудить с большой ловкостью. Эти речи
перевели русло разговора на женщин, и Епископ, у которого они вызывали отвращение,
тут же прошелся по ним с ненавистью, которую женщины ему внушали; он низвел их до
состояния самых подлых животных и доказал, что их существование настолько
бесполезно в мире, что можно было бы стереть их с поверхности земли, ни в чем не
повредив замыслам природы, которая, сумев некогда найти способ воспроизводить
человечество без них, найдет его еще раз, когда останутся одни мужчины.
Перешли к кофе; он подавался Огюстин, Мишеттой, Гиацинтом и Нарциссом.
Епископ, одним из самых больших удовольствий которого было сосать пушечки
маленьких мальчиков, забавлялся несколько минут игрой с Гиацинтом, когда вдруг
закричал, с трудом раскрывая наполненный рот: "Ах! Черт возьми, друзья мои, нот так
девственность! Этот маленький негодник извергает первый раз, я в этом уверен."
И действительно, никто еще не видел, чтобы Гиацинт занимался такими вещами; его
считали слишком юным, чтобы у него получилось; но ему было полных четырнадцать лет,
это возраст, когда природа имеет обыкновение одаривать своими милостями, и не было
ничего более обыкновенного, чем победа, которую одержал Епископ. Тем временем все
захотели удостовериться н этом факте, и так как каждый хотел быть свидетелем события,
все уселись полукругом вокруг мальчика. Огюстин, самая знаменитая качальщица в
серале, получила приказ мастурбировать ребенка на виду у всего собрания, а молодой
человек получил разрешение щупать ее и ласкать в той части тела, в какой пожелает;
никакое зрелище не могло быть более сладострастным, чем вид молодой
пятнадцатилетней девушки, прекрасной, как день, отдающейся ласкам юного мальчика
четырнадцати лет и побуждающей его к извержению семени путем самого прелестного
рукоприкладства. Гиацинт, может быть, по велению природы, но более вероятно, с
помощью примеров, которые у него были перед глазами, трогал, щупал и целовал только
прекрасные маленькие ягодицы качалыцицы, и через минуту его красивые щеки
окрасились, он два или три раза вздохнул, и cm хорошенькая пушка выбросила на три
фута от него пять или шесть струек маленького фонтана семени, нежного и белого как
сметана, которые упали на ляжку Дюрсе, сидевшего ближе всего к нему; тот заставлял
Нарцисса качать себе, следя за операцией. Уверившись, как
следует, в факте извержения, обласкали и перецеловали ребенка со всех сторон;
каждый хотел получить маленькую порцию юной спермы, и так как показалось, что в его
возрасте для начала шесть извержений не будет слишком много, к двум, которые он
только что сделал, наши развратники заставили его присоединить каждый по одной,
которые он им пролил в рот. Герцог, разгоревшийся от такого зрелища, овладел Огюстин.
Было поздно, они были вынуждены отменить послеобеденный отдых и перейти в залу
для историй, где их ждала Дюкло. Едка только все устроились, она продолжила рассказ о
своих приключениях следующими словами:
"Я уже имела честь говорить вам, господа, что трудно охватить, все пытки, которые
человек изобретает против самого себя, чтобы снова найти -- в унижении или болях --
искры наслаждения, которые возраст или пресыщенность отняли у него. Поверите ли,
один из таких людей, человек шестидесяти лет, удивительно равнодушный ко всем
наслаждениям похоти, возбуждал их в своих чувствах, только заставляя обжигать себе
свечой все части тела -- главным образом те, которые природа предназначила для этих
наслаждений. Ему с силой гасили свечу о ягодицы, о член, об яйца и в особенности в дыре
зада; в это самое время он целовал чью-либо задницу, и когда в пятнадцатый или
двадцатый раз болезненная операция возобновлялась, извергал семя, сося анус, который
ему подавала его прижигательница.
Я видела еще одного человека, который вынуждал меня пользоваться лошадиным
скребком и скоблить его им по всему телу так, как поступили бы с животным, которого я
только что назвала. Как только его тело было в крови, я натирала его винным спиртом, и
вторая боль заставляла его обильно извергнуть семя мне в глотку: таково было поле
брани, которое он хотел оросить своим семенем. Я становилась на колени перед ним,
упирала его орудие в мои сосцы, и он непринужденно проливал туда едкий излишек своих
яичек.
Третий заставлял меня вырывать, волосок за волоском, всю шерсть из своего зада. Во
время операции он поедал совсем еще теплое дерьмо, которое я ему только что сделала.
Затем, когда условное "черт" сообщало мне о приближении кризиса, нужно было, дабы
ускорить процесс, бросать в каждую половину зада ножницы, от которых у него начинала
идти кровь. Вся задница у него была, в результате, покрыта ранами; и я с трудом могла
найти хоть одно нетронутое место, чтобы нанести свежие; в этот момент его нос
погружался в дерьмо, он вымазывал в нем свое лицо, и потоки спермы венчали его экстаз.
Четвертый клал мне хобот в рот и приказывал, чтобы я его кусала изо всех сил. В это
время я раздирала ему обе половины задницы железным гребнем с очень острыми
зубьями, затем, в тот момент, когда я чувствовала, что его оружие готово расплавиться, о
чем мне сообщала очень слабая и легкая эрекция, необыкновенно сильно раздвигала ему
ягодицы и приближала дырку его зада к пламени свечи, помещенной с этой целью на
полу. И только после того, как он ощущал жжение этой свечи в своем анусе, совершалось
извержение; я удваивала укусы, и мой рот скоро оказывался полным."
"Минутку, -- сказал Епископ, -- сегодня я в который раз слышу, как говорят о
разгрузке, сделанной в рот; это расположило мои чувства к удовольствиям такого же
рода."
Говоря это, он привлек к себе "Струю-в-Небо", который стоял на страже возле него в
этот вечер, и принялся сосать ему хобот со всей похотливостью голодного малого. Семя
вышло, он заглотил его и вскоре возобновил ту же операцию над Зефиром. Он был
возбужден, и это состояние не приносило ничего хорошего женщинам, если те попадали
ему под руку. К несчастью, в таком положении оказалась Алина, его племянница.
"Что ты здесь делаешь, потаскушка, -- спросил он у нес, -- когда я хочу мужчин?"
Алина хотела увернуться, но он схватил ее за волосы и увлек в свой кабинет вместе с
Зельмир и Эбе, двумя девочками из ее сераля: "Вы увидите, -- сказал он своим друзьям,
-- как я сейчас научу этих бездельниц не путаться под ногами, когда мне хочется члена."
Фаншон по его приказу последовала за тремя девственницами, и через мгновение все
ясно услышали, как кричит Алина, и рев разгрузки монсеньора соединился с жалобными
звуками его дорогой племянницы. Они вернулись... Алина плакала, держась руками за
задницу. "Покажи-ка мне это! -- сказал ей Герцог. -- Я безумно люблю смотреть на
следы жестокости моего брата."
Алина показала пострадавшее место, и Герцог вскричал: "Ах! Черт, это прелестно! Я
думаю, что сделаю сейчас то же самое."
Но после того, как Кюрваль заметил ему, что уже поздно и что у него есть особый
план развлечения, который требовал и его головы, и его семени, все попросили Дюкло
продолжать пятый рассказ, которым должен был завершиться вечер.
"В числе необыкновенных людей, -- сказала наша прекрасная Девушка, -- мания
которых заключалась в том, чтобы позорить и унижать себя, был некий председатель
Казначейства, которого звали Фуколе. Невозможно представить себе, до какой степени
этот человек доводил эту страсть; нужно было совершать над ним образчики всех
известных казней. Я вешала его, но веревка вовремя обрывалась, и он падал на матрацы;
спустя минуту растягивала его на кресте Святого Андрея и делала вид, что отрезаю ему
члены при помощи картонного меча; я ставила ему клеймо на плечо почти горячим
железом, которое оставляло, впрочем, легкий отпечаток; я хлестала его по спине, как это
делает палач. Все это нужно было перемежать ругательствами и горькими упреками в
различных преступлениях, за которые он в одной рубашке и с восковой свечкой в руке
униженно испрашивал прощения у Бога и у Правосудия. Наконец, представление
заканчивалось на моей заднице, где этот развратник терял свое семя, когда его голова
была в последней стадии накала."
"Ну, хорошо! Теперь-то ты дашь мне спокойно разгрузиться, когда Дюкло закончила?
-- спросил Герцог у Кюрваля." -- "Нет, нет, -- сказал Председатель, -- побереги семя; я
говорю тебе, что мне оно нужно для оргий." -- "О! Я к твоим услугам, -- сказал Герцог,
-- ты принимаешь меня за изношенного человека и воображаешь, что то малое семя,
которое я сейчас потеряю, заставит меня сдаться перед гнусностями, которые тебе
взбредут в голову через четыре часа? Не бойся, я буду всегда готов; но моему брату было
угодно дать мне здесь маленький урок жестокости, который я весьма охотно повторил бы
с Аделаидой, твоей дорогой и любезной дочерью."
И, толкая ее в кабинет вместе с Терезой, Коломб и Фанни, женщинами из ее катрена,
он совершил то же, что Епископ сделал раньше со своей племянницей. Все услышали
ужасный крик юной жертвы и вой прелюбодея. Кюрваль захотел решить, кто из двоих
братьев вел себя изящнее; он заставил приблизиться к себе двух женщин и, осмотрев обе
задницы, решил, что Герцог оставил более заметные следы пребывания.
Все если за стол и, начинив при помощи какого-то снадобья газами внутренности всех
подданных, мужчин и женщин, после ужина сыграли в "пукни-в-рот." Друзья -- все
четверо -- лежали на спине на диванах, с поднятой головой, и каждый по очереди
подходил пукать им в рот; Дюкло было поручено подсчитывать очки, и так как к услугам
господ было тридцать шесть пукальщиков и пукалыциц, каждый получил до ста
пятидесяти пуков. Именно для этой-то церемонии Кюрваль и хотел, чтобы Герцог поберег
себя, но это было совершенно излишне: он был слишком развращен, чтобы новая забава
утрудила его, и это не помешало ему во второй раз извергнуть семя на мягкие ветры
Фаншон. Для Кюрваля это были пуки Антиноя, которые стоили ему семени, тог-па как
Дюрсе потерял свое, ободренный пуками Ла Мартен, а Епископ -- свое, возбужденный
пуками Ла Дегранж.
Двадцать шестой день
Поскольку ничто для наших друзей не было более сладостно, чем наказания, и ничто
не обещало им столько удовольствий, они придумывали все, чтобы заставить подданных
впасть в ошибки, которые доставили бы им сладострастие от последующего наказания.
Для этой цели, собравшись нынешним утром, они добавили в устав различные статьи,
нарушение которых должно было при необходимости повлечь за собой наказания.
Сначала категорически было запрещено супругам, молодым мальчикам и девочкам пукать
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000