Аделаида не была пощажена. Зельмир и Софи также получили несколько отметин от того
урока, который был им преподан; каждый отправился спать и был принят в объятия
Морфея дабы почерпнуть у него силы, необходимые для того, чтобы снова пожертвовать
их Венере.
Пятнадцатый день.
Обычно на другой день виновных вспоминали редко. В этот день их не было, но
Кюрваль, по-прежнему очень строгий к утренним собакам, оказал милость только
Гераклу, Мишетте, Софи и Ла Дегранж. Кюрваль собирался разрядиться, наблюдая, как
оперировали последнюю. За завтраком ничего особенного не произошло --
довольствовались пощупыванием ягодиц и посасыванием задниц. В назначенный час по
звонку, все чинно разместились в зале ассамблеи, и Дюкло возобновила свой рассказ:
"В заведении у мадам Фурнье работала одна девушка двенадцати или тринадцати лег
-- жертва того господина, о котором я вам уже говорила. Трудно было вообразить в этом
вертепе разврата существо более милое, свежее и привлекательное. Она была блондинкой,
высокой для своего возраста, словно созданной для кисти художника, с личиком нежным
и сладострастным, с прекрасными глазами. К тому же она обладала прелестным, мягким
характером, что еще усиливало ее очарование. Но при таких достоинствах -- какое
падение, какое постыдное начало жизни уготовила ей судьба! Дочь торговца полотном в
Палате, она была хорошо обеспечена, и ее жизнь могла бы сложиться вполне счастливо.
Но чем несчастнее становилась жертва, соблазненная им, тем больше упомянутый
господин наслаждался ее падением. Маленькая Люсиль с момента своего появления
должна была удовлетворять самые грязные и отвратительные капризы порочного
человека, чья похоть и разнузданность не знали пределов. Он пожелай, чтобы ему привели
девственницу. Это был старый нотариус, которого погоня за золотом и страсть к роскоши
сделали злобным грубым. Ему привели девочку. Она была восхитительна; ему ера же
захотелось ее унизить. И он начал брюзжать, что в Париже нынче не сыщешь красивой
шлюхи. Потом начал выпытывать, правда ли, что она -- девственница. Его заверили, что
девственница и что он может в этом убедиться. Он продолжал ворчать, выражая
недоверие. "Но я вас уверяю, господин, что она девственна, как новорожденный ребенок!
-- воскликнула мадам Фурнье.
-- Пожалуйста, убедитесь в этом сами!" Они поднимаются по лестнице -- и вы
можете себе представить, что последовало затем. Маленькая Люсиль испытала стыд,
который не поддастся описанию, от жестов этого господина и от тех выражений,
которыми он эти жесты сопровождал. "Ну что ты стоишь, как пень, -- кричал он девушке.
-- не понимаешь, что надо поднять юбку? Долго я еще буду ждать, пока ты покажешь мне
свой зад? Ну, давай же..."
-- "Но, господин, что я должна делать?" -- "Ты что, сама не догадываешься?" --
"Нет, господин. Что мне надо делать?" -- "Поднять юбку и показать мне свою задницу".
-- Люсиль подчинилась, дрожа всем телом, и открыла очаровательный белый задок,
которому позавидовала бы сама Венера. "Хм... монета недурна, -- отмстил нотариус. --
Подойдите ко мне поближе..." -- И он грубо схватил ее за ягодицы, раздвинув обе
половинки: "Признавайтесь, никто до сих пор вам не делал так?" -- "О, мой, господин,
никто и никогда не прикасался к ним..." "Хорошо. А теперь пукните."
-- "Но, господин, я не хочу." -- "Пукайте! Поднатужтесь, ну..." Она подчинилась,
раздался легкий глухой звук, который заполнил отравленный старый рот развратника,
вызвав у него неизъяснимое блаженство. "Вы не хотите покакать?" -- предложил он. --
"О нет, господин!" -- "Ах так, ну что ж, зато я хочу и даже очень. Сейчас вы узнаете, что
это такое. Приготовьтесь-ка... Сбросьте ваши юбки". Она повиновалась. -- "Теперь
садитесь на диван. Бедра раздвиньте как можно шире, голову опустите вниз". Люсиль
присела, старый нотариус посадил ее так, чтобы раздвинутые ноги позволили как можно
шире раскрыться ее прелестному заднему проходу, оказавшемуся на уровне зада нашего
героя, и он теперь мог им воспользоваться в качестве ночного горшка. Потому что именно
таковым и было его намерение; чтобы сделать эту "ночную вазу" более удобной для себя,
он принялся грубо раздвигать обеими руками ее ягодицы. Потом сел, поднатужился, и
кусок кала вошел в святилище, которое бы сам Амур не погнушался сделать своим
храмом. Он повернулся и пальцами глубоко, как мог, засунул в едва приоткрытое
влагалище свои вонючие испражнения. Снова перевернулся, сел на то же место и
повторил церемонию во второй и третий раз. В последний раз он это делал с такой
грубостью, что Девушка вскрикнула, и в результате этой отвратительной операции
потеряла прекрасный цветок целомудрия, которым природа одаряет девушку для таинства
первобрачной ночи. Таковым был момент высшего сладострастия у нашего развратника.
Наполнить калом юный и свежий задок, мять его и утрамбовывать -- таким было его
высшее наслаждение!
Его член, обычно вялый и мягкий, в результате этой отвратительной церемонии
выбросил несколько капель бледной спермы, потерю которой он переживал, если она
вызывалась иным способом, а не подобным мерзким развратом. Проделав эту гадость, он
ушел, а бедная Люсиль начала мыться.
Со мной поступили вскоре после этого еще хуже. В наше заведение приехал старый
советник при Большой Палате. Надо было не только смотреть, как он испражняется, но
помогать ему, облегчая выход кала и пальцами открывая его задний проход; а потом,
когда операция была окончена, тщательно вылизывать языком его испачканный калом
зад.
"Подумаешь, какая тяжелая работа! -- воскликнул Епископ. -- Да разве наши четыре
дамы, которых вы здесь видите и которые являются нашими женами, дочерьми или
племянницами, не выполняют ее ежедневно? А на что еще, спрашиваю я вас, годится
женский язык как не на то, чтобы вытирать наш зад? Лично я и вижу для него лучшего
использования! Констанс, -- обратился Епископ к красивой супруге Герцога, которая
сидела на его диване. -- Продемонстрируйте Дюкло вашу ловкость в этом занятии. Ну,
ну, живее, вот мой зад, он очень грязный, его не вытирали утра, я сохранял это для вас.
Покажите-ка ваш талант!" И несчастная красавица, уже привыкшая к бешеным вспышкам
ярости при ослушании, покорно выполняет то, что от нее требуют. Бог мой, на что только
не способны рабство и страх...
"И ты, шлюха, займись-ка делом, -- говорит Кюрваль, подставляя свой покрытый
нечистотами зад очаровательной Алине. Та молча подчиняется. -- Продолжай свои
истории, Дюкло!"
"Ты можешь возобновить свой рассказ, Дюкло! -- объявил Епископ. -- Мы только
хотели тебе заметить, что твой господин не требовал ничего сверхъестественного и что
язык женщины создан для того, чтобы лизать зад мужчины".
Любезная Дюкло расхохоталась и возобновила свое повествование:
"Вы мне позволите, господа, -- сказала она, -- прервать и. мгновение рассказ о
страстях, чтобы поведать об одном событии непосредственно с ними не связанном. Оно
имеет отношение ко мне лично, но так как вы приказали мне рассказывать об интересных
случаях из моей собственной жизни, если они заслуживают внимания, нельзя умолчать и
об этом Эпизоде.
Я уже давно работала в заведении мадам Фурнье, став одной из самых старых
участниц ее сераля и заслужив самое большое ее доверие. Именно мне часто приходилось
устраивать свидания и получать деньги. Хозяйка относилась ко мне как к родной дочери,
помогала в делах, писала мне письма, когда я была в Англии, открыла для меня двери
своего дома, когда мне потребовался приют. Много раз она давала мне деньги взаймы,
даже не требуя возвращения долга. И вот пришел момент доказать ей свою благодарность
и вознаградить за доверие ко мне. Вы можете судить, господа, как моя душа откликнулась
на ее доброту.
Однажды мадам Фурнье тяжело заболела и позвала меня. "Дюкло, дитя мое, --
сказала она, -- я очень тебя люблю, ты это знаешь. Я хочу оказать тебе большое доверие.
Я верю тебе, несмотря на твое легкомыслие, и знаю, что ты не способна обмануть
подругу. Я состарилась, силы мои на исходе и что со мной будет завтра, я не знаю. У меня
есть родственники, которые получат мое наследство. Но я хочу незаконно лишить их ста
тысяч франков, которые имеются у меня в халате и находятся вот в этом маленьком
сундучке. Возьми его, дитя мое. Я передаю его тебе с условием, что ты выполнишь то, о
чем я тебя попрошу". -- "О дорогая моя мама! -- воскликнула я, протягивая к ней руки.
-- Эти предосторожности меня огорчают, они совершенно не нужны, но если они вам
кажутся необходимыми, то я даю клятву, что в точности исполню ваше поручение!" -- "Я
верю тебе, дитя мое, и именно поэтому я выбрала тебя. Этот сундучок содержит сто тысяч
франков в золоте. На склоне лет, думая о той жизни, которую я вела, о судьбах девушек,
которых я бросила в пучину разврата и отторгла от Бога, я испытываю угрызения совести.
Есть два средства сделать Бога менее суровым по отношению к себе: это милостыня и
молитва. Две первые части из этой суммы, каждая по пятнадцать тысяч франков, должны
быть переданы тобой капуцинам с улицы Сент-Оноре, чтобы эти добрые отцы постоянно
молились за помин моей души. Другую часть суммы, едва я закрою глаза, ты передашь
местному кюре, чтобы он раздал ее как милостыню беднякам моего квартала. Милостыня
-- великая вещь, дитя мое, ничто так не искупает в глазах Бога грехов, совершенных нами
на земле, как милостыня. Бедняки -- его дети, и он пестует всякого, кто им помогает.
Только милостыней и молитвой можно заслужить его прощение. Это верный путь попасть
на небо, дитя мое. Что же касается третьей части, а она составляет шестьдесят тысяч
франков, то ее ты переведешь после моей смерти на имя Петиньона, маленького
сапожника на улице дю Булуар. Это мой сын, но он об этом и знает. Это внебрачный
ребенок, плод незаконной связи. Умирая, я хочу дать этому несчастному сироте знак моей
нежности. Оставшиеся десять тысяч, дорогая Дюкло, я прошу тебя принять как
выражение моей привязанности к тебе и чтобы немного компенсировать тебе все хлопоты,
связанные с остальными деньгами. Может быть эта сумма поможет тебе завести свое
собственное дело и покончить с грязным ремеслом, которым мы занимались и которое не
оставляет места ни мечтам, ни надеждам".
Получив возможность обладать такой огромной суммой денег, я тут же решила ни с
кем не делиться и все забрать себе одной. Притворно рыдая, я бросилась на шею своей
дорогой покровительницы, заверяя ее в своей верности и желании выполнить все
поручения, чего бы мне это ни стоило. Сама же я при этом думая только о том, какое бы
найти средство, чтобы помочь ей поскорее отправиться на тот свет, чтобы она в случае
своего выздоровлении не переменила решения.
Такое средство нашлось уже на другой день: врач выписал ей лекарство от рвоты и,
так как ухаживала за ней я, передал его мне, объяснив, что лекарство надо разделить на
две части, ибо если дать сразу, это убьет больную. Вторую дозу надо было давать только в
том случае, если первая не поможет. Я обещала врачу сделать все, как он велел, но едва он
ушел, как тут же похоронила как душевную слабость все бесполезные клятвы о
благодарности признательности и любовалась своим золотом, наслаждаясь самой мыслью,
что оно принадлежит мне.
Недолго думая, я смешала в стакане с водой обе дозы и дала выпить моей дорогой
подруге, которая, осторожно проглотив paствор, вскоре умерла, а мне только того и надо
было. Не могу вам описать радость, которую я испытала от того, что мой план удался
Каждая ее рвота вызывала во мне ликование и торжество. Я слушала ее, смотрела на нее
-- и была в состоянии опьянения. Она протягивала мне руки, посылая последнее
"прости", а я еле сдерживала радость, в моей голове рождались тысячи планов, как
распорядиться золотом, которым я уже обладала. Агония была долгой, но, наконец, мадам
Фурнье испустила дух, а я оказалась владелицей целого клада".
* * *
"Дюкло, -- сказал Герцог, -- будь откровенной: ты колебалась Достигло ли тонкое и
порочное чувство преступления твоего органа наслаждения?" -- "Да, господин, я в этом
уверена. В тот вечер я пять раз подряд испытывала оргазм." -- "Значит это правда! --
закричал Герцог. -- Это правда, что преступление уже само по себе обладает такой же
притягательностью, что, независимо от сладострастия, может распалить страсть и бросить
в такое же состояние исступления, что и похоть! Так что же было дальше?"
"А дальше, господин герцог, я торжественно похоронила мою хозяйку и унаследовала
ее внебрачного ребенка, уклонившись от всяких молитв и тем более от выдачи
милостыни, процедуры, которая меня всегда ужасала. Я убеждена, что если в мире есть
несчастные, то это потому, что так угодно природе. Она так захотела -- и пытаться
помочь им, создать равновесие, -- значит идти против законов природы, вопреки ей!"
"Вот как, Дюкло, а у тебя, оказывается, есть свои принципы! -- восхитился Дюрсе. --
Твоя позиция мне нравится. Действительно, всякая поддержка, оказанная несчастному --
это преступление против порядка в природе. Неравенство людей доказывает, что так
нравится природе, поскольку она сама создала такой порядок и поддерживает его как в
материальном положении людей, так и в их физическом состоянии. Беднякам позволено
улучшить свое положение с помощью воровства. Также как богатым позволено утвердить
себя отказом от помощи беднякам. Вселенная не могла бы существовать, если бы все
люди были равны и похожи. Их различие и рождает тот порядок, который всем управляет.
И надо остерегаться его тревожить. Впрочем, воображая, что ты делаешь добро классу
бедняков, ты на самом деле причиняешь зло другому классу, поскольку нищета -- это
питомник, где богатый ищет объекты для своего сладострастия или жестокости. Своей
милостыней беднякам я лишаю свой класс возможности предаваться наслаждениям.
Поэтому я рассматриваю милостыню не только как вещь неприятную уже саму по себе, но
и считаю ее преступлением по отношению к природе, которая указав нам на наши
различия, совсем не простит, чтобы мы их разрушали. Таким образом, я действую в
соответствии с истинными законами природы. Я далек от того, чтобы помочь бедняку,
утешить вдову или успокоить сироту, -- я не только оставлю их в том состоянии, в
которое их поместила природа, но я даже помогу им углубиться в него, нисколько не
волнуясь по поводу того, что с ним станет потом. Кстати, они сами могут изменить свое
положение доступными им средствами".
"Какими? -- заинтересовался Герцог. -- Вы имеете в виду воровство или грабеж?"
"Ну конечно, -- ответил финансист. -- Так вот, увеличивая число преступлений, я
причиняю некоторое зло одному классу, зато много добра -- другому".
"Прекрасная точка зрения! -- включился Кюрваль. -- А между тем некоторые
утверждают, что делать добро беднякам так сладостно..."
"Заблуждение! -- возразил Дюрсе. -- Эта радость не идет ни в какое сравнение с тем
сладострастным наслаждением, которое испытываешь в момент преступления. Первая
радость эфемерна, а вторая -- реальна. Первая основывается на предрассудках, вторая --
на разуме. Первая вызвана чувством гордыни, самым ложным из наших чувств, которое
может на мгновение пощекотать наши амбиции; вторая же воспламеняет дух и будоражит
страсти уже потому, что противостоит всем принятым нормам! Словом, я -- приверженец
первой, -- заключил Дюрсе. -- И не испытываю никакой симпатии ко второй!"
"Но надо ли все подчинять этой страсти?" -- спросил Епископ
"Надо, мой друг, -- сказал Дюрсе. -- Только она одна должна руководить нами во
всех наших поступках, повелевать нами".
"Но из такой системы взглядов могут родиться тысячи и тысячи преступлений", --
заметил Епископ.
"Подумаешь! Что такое преступление рядом с тем наслаждением которое ты испытал!
-- сказал Дюрсе. -- Преступление -- одно из проявлений природы, тот способ, с
помощью которого она убивает людей. Так почему вы хотите, чтобы я в этом смысле
подчинился не ей, а добродетели? Природе нужны и преступление и добродетель. Но мы
начали дискуссию, которая завела нас очень далеко. близится час ужина, а Дюкло еще не
завершила свою сегодняшнюю миссию. Продолжайте, красавица, продолжайте! И верьте,
что вы только что описали нам поступок и представила систему ценностей, благодаря
которой навсегда заслужили уважение философов и всех присутствующих в этом зале".
"Моей первой мыслью, как только закопали хозяйку, было занять ее дом и
поддерживать его на том же уровне. Я познакомила с этим планом моих приятельниц, и
все они, и особенно горячо мною любимая Эжени, обещали мне отныне считать меня
своей дорогой мамочкой. Правда, на эту роль я не могла претендовать, поскольку была
еще молода: мне было около тридцати лет. Но у меня были хорошие организаторские
способности, позволяющие мне возглавить наш "монастырь". Вот так случилось, господа,
что я начинаю следующий рассказ о моих приключениях уже и, скромной послушницей,
но госпожой аббатессой, достаточно молодой и красивой для того, чтобы заниматься
практикой, что случалось весьма часто. Я как раз собиралась вам об этом поведать.
Вся клиентура мадам Фурнье осталась при мне. А я к тому же узнала секрет, как
привлечь новых клиентов чистотой моих комнат, красотой и поразительной покорностью
моих девочек всем капризам развратников.
Первым клиентом, которого я заполучила, был старый казначей Франции, давний
приятель мадам Фурнье. Я привела ему Люсиль, от которой он пришел в полный восторг.
Его привычкой, нечистоплотной и крайне неприятной для девушки, было делать по-
большому прямо на лицо своей возлюбленной, вымазать калом все ее лицо и тело, а после
этого целовать. Люсиль только из дружбы ко мне согласилась выполнить все, что хотел
старый сатир, и он разрядился ей в живот, целуя ее и размазывая по всему телу свои
отвратительные испражнения.
Через некоторое время появился другой клиент, к нему вышла Эжени. Он навалил
целую тонну дерьма, заставил голую девушку вываляться в нем и лизал ее тело во всех
местах до тех пор, пока оно не стало таким же чистым, как в начале. Этот человек был
адвокатом, очень богатым и очень известным. Не испытывая сладострастия с самыми
утонченными женщинами высшего света, он нашел для себя способ достижения оргазма в
такого рода разврате и всю жизнь с наслаждением ему предавался!
Маркиз де..., старый приятель мадам Фурнье, пришел вскоре после ее смерти
выразить мне свою благосклонность. Он заверил, что будет приходить к нам как и прежде
и, чтобы убедить меня в этом, пригласил Эжени. Страсть старого развратника состояла в
том, что сначала он долго целовал девушку, глотал ее слюну, высасывая все до последней
капли, потом в течение четверти часа целовал ее ягодицы, заставлял пукать и, наконец,
просил сделать по-большому. Как только это было сделано, он набивал себе рот
испражнениями и, заставив девушку лечь на него, целовал ее, покачивая и щекоча ее
задний проход. Требовалось, чтобы девушка в конце концов съела весь тот кал, которым
был набит его рот. Хотя он оплачивал эту услугу очень высоко, мало находилось девушек,
кто на это соглашался. Вот почему со своими "ухаживаниями" маркиз обратился
непосредственно ко мне. Он желал получить удовольствие, а я не хотела терять богатого
клиента."
В тот момент Герцог, разгоряченный рассказом, сказал, что хотел бы до ужина
испробовать на практике эту фантазию. И вот как он это сделал: он заставил приблизиться
Софи, взял в рот ее кал, а потом заставил Зеламира съесть кал Софи. Эта церемония
смогла бы стать источником сладострастия для какого-нибудь другого объекта, но только
не для Зеламира. Недостаточно подготовленный к тому, чтобы почувствовать всю
утонченность кушанья, он испытывал отвращение и отказывался есть. Герцог в бешенстве
угрожал, что если он не съест немедленно, его убьют.
Идея, подсказанная Дюкло, показалась всем такой приятной, что каждый
интерпретировал ее по-своему. Дюрсе, например, уверял, что кушанье должно быть
разделено поровну, считая несправедливым, что мальчики съедают кал девочек, а девочки
-- нет; как следствие этого, он сделал по-большому в рот Зефира и приказал Огюстин
съесть "мармелад", что эта красивая девушка и выполнила; при этом ее вытошнило с
кровью.
Кюрваль тоже видоизменил эту фантазию, положив в рот кал своего дорогого
Адониса, который по его указанию съела Мишетта, не проявив при этом того отвращения,
которое выразила Огюстин.
Что касается Епископа, то он поступил, как его брат, заставив сделать по-большому
деликатную Зельмир, а проглотить это "варенье" -- Селадона. Были моменты
отвращения, очень интересные для развратников, на глазах которых происходили бурные
сцены, вызывающие у них истечение спермы. Епископ и Герцог разрядились, а два других
или не смогли, или не хотели. Затем все пошли ужинать.
За ужином хвалили удивительные истории, рассказанные Дюкло.
"Она обладает даром понимать, -- сказал Герцог, -- это выручает ее во всех случаях;
чувство благодарности -- химера, личные привязанности никогда не должны ни
останавливать, ни прерывать эффект преступления, потому что объект, который нам
служил, не имеет никакого права на наше сердце. Его присутствие -- унижение для
сильной личности; нужно или его возненавидеть, или постараться от него избавиться."
"Да, это так, -- согласился Дюрсе. -- И вы никогда не увидите, чтобы умный человек
стремился проявить благодарность. Конечно, он постарается не стать врагом."
"Тот, кто служит вам, работает совсем не для вашего удовольствия, -- включился
Епископ. -- Своими благодеяниями он старается подняться над вами. Поэтому я задаю
себе вопрос: что заслуживает такой объект? Служа нам, он отнюдь не говорит: я вам
служу потому, что хочу сделать добро. Он говорит только: я предоставляю себя для
вашего удовольствия для того, чтобы властвовать над вами."
"Ваши мысли доказывают, насколько абсурдна практика добра, -- сказал Дюрсе. --
Нас уверяют, что это делается для нас. Ну что ж, пусть те, кто слаб душой, позволяют себе
эти маленькие удовольствия. Но только не мы. Если бы мы поступали иначе, какими
глупцами мы были бы!.."
Приятная беседа разгорячила головы, к тому же было много выпито. После ужина
устроили оргию, во время которой наши неутомимые герои разыгрывали спектакль; мол,
они -- родители -- укладывают спать своих детей, а сами проводят остаток ночи
выпивкой в обществе четырех старух и четырех рассказчиц. Поскольку среди этих
двенадцати персонажей не было ни одного, кто бы не заслужил -- и не один раз! --
виселицу или колесо, я предоставляю читателю возможность самому додумать и
представить все то, что там было сказано. От разговора перешли действиям. Особенно
возбудился Герцог. Не знаю почему и каким образом, но объектом его вожделения стала
Тереза. Что бы там ни происходило, оставим наших героев заканчивать вакханалию в
кроватях своих супруг и посмотрим, что произошло да другой день.
Шестнадцатый день
Утром наши герои проснулись свежими как для исповеди, кроле Герцога, который
начал понемногу выдыхаться. В этом обвинили Дюкло. Говорили, что рассказчица своим
талантом сумела внушить ему вожделения, разделить которые с ним способна лишь она
сама.
И правда, бывают ситуации, когда не имеют значения ни возраст, ни красота, ни
добродетель, а все зависит от каприза или от особого такта, которым обладает нередко
красота осени, побеждающая своими талантами более молодую весну, не обладающую
этим опытом.
Здесь надо сказать, что в обществе появилось еще одно создание, которое очень
быстро усвоило науку быть исключительно полезной и стало очень интересной для всех
заинтересованных: это Юлия.
Она уже почувствовала вкус порока и наслаждения. Достаточно сообразительная,
чтобы понять, что ей необходима протекция, умеющая скрывать свои чувства, Юлия стала
подругой Дюкло, чтобы с ее помощью оставаться всегда в свете благосклонного внимания
своего отца, все которого в обществе она хорошо знала, (а жди и раз, как ей выпадал
жребий с Герцогом, она объединялась Дюкло, используя ее услужливость и любезность
так ловко, что герцог был всегда уверен, что разрядится наилучшим образом, если эти два
создания проводят ночь рядом с ним. На самом деле он пресытился своей дочерью и без
помощи Дюкло, которая помогала ей во всем; Юлия не достигла бы таких успехов в его
глазах.
Ее собственным муж, Кюрваль, был о ней примерно того же мнения. Он успешно
разряжался с лей, но его грязные поцелуи вызывали ее отвращение, можно даже сказать,
что оно усиливалось пол огнем его грязных поцелуев. Дюрсе уважал ее мало, она
заставила его разрядиться два раза. Ей оставался еще Епископ, который обожал ее
развратный жаргон и который находил, что у нее самый красивый зад в мире. А он и
впрямь не уступал Венериному. Таким образом, она замкнулась на этих героях, поскольку
хотела нравиться всем и любой ценой -- и ей нужна была поддержка.
В часовне в этот час появились только Эбе, Констанс и Ла Мартен. После того, как
эти три объекта сделали свои дела, Дюрсе почувствовал желание сделать то же самое.
Герцог, который с утра вертелся вокруг его зада, выбрал момент, чтобы удовлетворить
свое желание. Они заперлись в часовне с одной Констанс, которую взяли для оказания
услуг. Герцог себя удовлетворил, когда маленький финансист накакал ему прямо в рот.
Они все не выхолили; Констанс сказала потом Епископу, что в течение получаса они
занимались гадостями.
Я уже упоминал выше, что Герцог и Дюрсе были друзьями детства и с тех пор не
прекращали вспоминать о прелестях школьной жизни. Что касается Констанс, то она мало
чему способствовала в этом тет-а-тет: она вытирала им зады, сосала и приводила в
действие их члены, не более того.
Затем все четверо друзей перешли в салон, где немного пофилософствовали и откуда
их пригласили на обед. Обед был великолепным и обильным, как обычно. После
нескольких поцелуем и неприличных приставаний, которые их освежили, герои снова
перешли в салон, куда пришли Зефир, Гиацинт, Мишетта и Коломб, чтобы сервировать им
кофе. Герцог похлопал по заднице Мишетту, а Кюрваль -- Гиацинта. Дюрсе заставил
Коломб сделать по-большому, а Епископ -- Зефира положить ее кал в рот. Кюрваль,
вспомнив об одной из историй, рассказанных Дюкло, пожелал накакать в задний проход
Коломб. Старая Тереза, которая отвечала за сервировку кофе, заменила ее за столом, и
Кюрваль преуспел в своих намерениях. Но так как его стул соответствовал гигантскому
количеству съеденной им пищи, то почти все вывалилось на пол; поэтому он только чисто
символически завалил дерьмом этот маленький девственный задок, который был создан
природой совсем не для подобных грязных удовольствий.
Наблюдая эту сцену, Епископ обрушился с ругательствами на Зефира, который не
угодил ему. При этом он ругал и Кюрваля и вообще был зол на весь мир. Чтобы
восстановить свои силы, он вынужден был проглотить целый стакан эликсира. Мишетта и
Коломб уложили его спать на софу и остались при нем. Проснулся он полным сил, и,
чтобы еще больше его взбодрить, Коломб немного пососала его член. Наконец, орудие
было приведено в состояние боевой готовности. Все перешли в зал ассамблеи.
В этот вечер на диване рядом с Епископом сидела Юлия. Поскольку она ему очень
нравилась, его бодрое состояние было весьма кстати. У Герцога сидела Алина, у Дюрсе --
Констанс, у Председателя -- его дочь. Все были готовы слушать, и прекрасная Дюкло,
воссев на свой трон, начала так:
"Неправильно говорят, будто деньги, добытые путем преступления, не приносят
счастья. Это заблуждение, уверяю вас в этом! Мой дом процветал. Никогда у мадам
Фурнье не было столько клиентов. И однажды, господа, мне пришла в голову мысль,
немного жестокая, сознаюсь в этом, но которая -- осмелюсь похвалить себя, господа! --
должна вам в некотором смысле понравиться. Мне показалось, что если кому-то не
делаешь добра (а делать обязательна!), возникает некоторое сладостное желание
причинять зло этому человеку. Мое коварное воображение ополчилось против уже
упоминаемого Петиньона, сына моей благодетельницы, которому мне поручено было дать
состояние, достаточно большое для бедного сапожника, -- состояние, которое я уже
начала растрачивать на свои безумства.
И вот мне представился случай. Этот несчастный женился на девушке из своей среды;
единственным плодом этого бедного союза стала дочка, прекрасная, как день. Ей как раз
исполнилось к тому времени двенадцать лет, и черты ее лица еще сохранили всю
привлекательность детства. Родителя воспитали ее в бедности, но достойно и со всем
старанием. Прекрасный случай, чтобы подстроить Петиньону ловушку! Я знала, что он не
ходил по судам и ничего не знал о правах, которыми обладал. Как только мадам Фурнье
рассказала мне о нем, я постаралась разузнать все о нем самом и о его окружении. Так я
узнала о том, что он обладает настоящим сокровищем. В то же самое время Маркиз де
Мезанж, известным развратник, о занятиях которого Ла Дегранж, без сомнения, еще
много вам расскажет, обратился ко мне с просьбой подобрать ему девственницу не старше
тринадцати лет -- цена за услугу были назначена очень высокая. Я не знала, что он
собирался с ней делать -- он не слыл слишком жестоким в этом вопросе. Глинным
условием договора Маркиз ставил девственность; только после того, как она будет
установлена экспертизой, он обещал передать мне обещанную сумму денег. Начиная с
того момента, говорил Маркиз, ребенок будет полностью принадлежать ему, возможно ом
уедет и никогда не вернется во Францию. Так как Маркиз был одним из моих постоянных
клиентов, -- и вы его скоро увидите на сцене, -- я старалась изо всех сил удовлетворить
просьбу. Дочка Петиньона показалась мне самым подходящим объектом.
Но как ее заполучить? К тому же условие об отъезде из Франции... Девочка всегда
была дома. Учили ее тоже дома. У меня не было никакой надежды. Я не могла
воспользоваться услугами одного похитителя, который орудовал по деревням; Маркиз же,
между том, торопил меня. Оставалось одно средство, -- и оно вполне соответствовало
тайной злобе и сладострастию, с которыми я готовила это преступление.
Я решила ложно обвинить родителей и посадить их за решетку, чтобы девочка
осталась одна на попечении друзей, -- здесь мне было бы легче заманить ее в ловушку. Я
наняла прокурора, очень ловкого, мастера на все руки. Он быстро состряпал дело, и не
прошло восьми дней, как муж и жена оказались в тюрьме.
Моя ловкая посыльная сначала поместила девочку у бедных соседей, а потом
малышка сама пришла ко мне. Ее красота превзошла все мои ожидания. Кожа была
нежной и белой, формы округлы и прелестны. Трудно было найти более красивого
ребенка!
Так как эта операция, включая все расходы, встала мне почти в двадцать луидоров и
так как Маркиз был готов платить по договору, а после выплаты не хотел ни с кем иметь
никаких переговорен, я сама определила ему сумму в сто луидоров, выиграв таким
образом на этой истории чистыми шестьдесят луидоров; двадцать я отдала прокурору, и
он так устроил, что отец и мать девочки долго не получали о ней вестей. В конце концов,
они узнали об ее исчезновении -- скрыть это было невозможно. Соседи, виновные в
небрежности, извинялись как могли; что касается сапожника и его жены, то мой прокурор
так устроил, что они уже не могли просить защиты, поскольку оба умерли в тюрьме
примерно через одиннадцать лет после похищения девочки. На этим несчастье я выиграла
дважды, поскольку не только получила деньги за продажу ребенка, но и окончательно
заимела в свою собственность шестьдесят тысяч франков, которые мне были передами
хозяйкой для сапожника. Что касается похищенной девочки, то Маркиз сказал правду: я
больше никогда ничего не слышала о ней... Может быть, Ла Дегранж может что-то
рассказать о конце этой истории... Ну а теперь вернемся к текущим событиям нашей
жизни. Итак, мой рассказ подсказал вам какие-то новые детали порока в том списке,
который мы начали?"
* * *
"Черт возьми, я до безумия люблю твою осторожность, Дюкло! -- воскликнул
Кюрваль. -- Здесь речь идет о продуманном злодействе, и я в восторге от того, так
тщательно оно готовилось! Я обожаю этот процесс -- от заигрывания в начале, до
последнего (удара по жертве, с которой ты еще не ощипал перышки. Вот в чем (для меня
заключена особая утонченность преступления!"
"Я бы предпочел сделать так, -- сказал Дюрсе, -- чтобы жертва почувствовала
освобождение."
"Господа, -- вмешалась Дюкло. -- Когда в мире нет кредита, который тебе щедро
отпущен, приходится для своих проделок нанимать людей, находящихся в твоем
подчинении. Осмотрительность часто бывает необходимой. Не всегда осмеливаешься
делать то, что хочешь."
"Это точно, это так! -- подтвердил Герцог. -- Она не могла сделать лучше того, что
сделала!"
И любезное создание вновь пустилось в плавание: "Ужасно, господа, -- сказала эта
красивая женщина, -- рассказывать вам о мерзостях, подобных тем, какие я вам недавно
описывала. Но вы потребовали, чтобы я объединила все, что могло вызвать интерес, и
ничего не утаила от вас. Еще три примера этой жестокой грязи -- и мы перейдем к другим
фантазиям.
Первый, о ком я расскажу, был старый управляющий поместьями. Ему было около
шестидесяти шести. Он заставлял девушку ходить голой и, потрепав ее ягодицы, что
делал скорее грубо, чем с нежностью, вынуждал ее делать по-большому прямо перед ним
посреди комнаты. После этого он делал кучу рядом и руками соединял обе вместе; затем
заставлял девушку ползти на четвереньках к этой куче и съедать ее, все время показывая
при этом перемазанный калом зад. Он выпускал сперму, когда все было съедено. Мало
какая из моих девушек, как вы понимаете, могла подчиниться такому свинству; ему же
нужны были только молодые и свежие. Я их находила, потому что в Париже можно найти
все, но и заставляла его хорошо за это платить.
Второй клиент из трех, о которых я собираюсь вам рассказать, требовал от девушки
полного послушания. Так как этот развратник хотел иметь очень молодую девушку, мне
приходилось нанимать для этого почти детей. Я подбирала девочек не старше
четырнадцати лет. Старик велел девочке раздеваться донага. Потом повернуться к нему
задом и пукнуть. После этого он пять раз пускал струю мочи, заставляя девочку
принимать ее рот и глотать по мере того, как моча попадала ей в горло. В течение всего
этот времени, сидя верхом у нее на груди, он одной рукой держал спои член, а другой
лепил ровный шарик из кала. Свои омовения он собирался повторить и в шестой раз, так
как извержения спермы все не было. Девочка, которую тошнило, умоляла его о пощаде но
он смеялся си в лицо и продолжал свое дело в шестой раз, пока не добился своего.
Старый банкир даст вам еще один пример этого свинства, вызывающего возбуждение,
-- кстати, о нем вы еще не раз услышите в дальнейшем. Банкиру нужна была красивая
женщина сорока или сорока пяти лет с дряблой грудью. Как только он оказался с ней
наедине, потребовал, чтобы она обнажилась до пояса и начал свирепо тискать ее груди:
"Настоящее коровье вымя! -- кричал он -- Для чего такие сосцы могут служить, как не
для вытирания моего зада?" Он их жал, плевал на них и растирал, связывал одну грудь с
другой, вставал на них грязными ногами, приговаривая, что это не грудь, а позорище, и
как только природа могла создать такое безобразие и так опозорить тело женщины.
После этой нелепой прелюдии он разделся догола. Но боже, мой, какое тело! Как вам
описать, господа? Банкир весь был в язвах с ног до головы, их отвратительный запах
проникал даже в соседнюю комнату, где находилась я. И тело он заставил сосать!"
"Сосать?" -- заинтересовался Герцог.
"Да, господа -- сказала Дюкло. -- С ног до головы, не оставляя ни одного пятнышка
размером с луидор, -- ее язык должен был побывать везде. Женщина, которую я ему дала,
не могла этого даже предположить и, когда увидела этот сплошной гнойник, в ужасе
отступила. "Ах ты, бездельница! -- заорал он. -- Так я тебе не нравлюсь? А между тем,
тебе придется все-таки меня всего обсосать. И твой язык будет лизать каждую клеточку
моего тела! Так что не делай вид, что тебе противно. Другие это делали хорошо. Ну давай
же, давай, не воображай..."
Он был прав, говоря, что деньги могут все. Эта женщина была в крайней нужде, а я
пообещала ей два луидора Она все сделала как он ее просил, и старый подагрик
сладострастно качался во время операции, с наслаждением чувствуя, как ее нежный
язычок гуляет по всему его телу и облегчает язвы, которые его пожирали. Когда операция
была закончена, она не стала финалом для несчастной. Он заставил ее вытянуться на полу,
сел на нее верхом и накакал ей на грудь. Давя ее груди, он вытирал ими свой зад Но я все
еще не видела, чтобы он разрядился. Потом я узнала, что ему требовалось повторять эту
операцию много раз, чтобы выделить сперму. Дважды этот мужчина в одно и то же место
не приходил, я больше его никогда не видела -- и ничуть об этом не сожалею."
* * *
"Ну что ж, -- сказал Герцог. -- Я нахожу, что этот человек завершил свою операцию
вполне разумно. Я не знал, что соски женщин могут быть использованы для вытирания
зада."
"Совершенно очевидно, -- заявил Кюрваль, грубо тиская нежные и деликатные
грудки Алины, -- совершенно очевидно, что соски женщины -- вещь препротивная. Они
меня просто раздражают! Глядя на них, я даже испытываю отвращение, как перед чем-то
отталкивающим... Только ее задний проход вызывает у меня живой интерес."
Говоря так, он побежал в свой кабинет, увлекая за собой за груди Алину, а также
Софи и Зельмир, двух девушек из своею сераля, и Фаншон. Мы точно не знаем, чем он
занимался с ними, но вскоре из кабинета послышался женский крик, а несколько позже --
его победные вопли по случаю удачной разрядки Он вернулся, Алина плакала и
прижимала платок к груди. И так как все эти события не вызвали ни у кого никаких
чувств, разве что смешок, -- то Дюкло возобновила свои рассказ:
"Через несколько дней я сама обслуживала одного старого монаха, что потребовало
от меня больших физических усилии и очень утомило; это и не было столь противно, как
в последнем случае. Он подставил мне свой отвратительный зад, кожа на котором
напоминала пергамент. Надо было тереть, месить, разминать этот зад, колотить по нему
кулаками изо всех сил (ему нисколько не было больно); он только держал в руках свой
член, который ему удалось разрядить в конце операции
Мое усердие гость, без сомнения, расхвалил в монастыре, потому что на следующий
день он пришел не один, а с одним из своих приятелей, которому также надо было
растирать зад. Этот был более порочен и более внимателен ко мне. Он покрыл поцелуями
мои зад и вылизывал его не менее десяти-двенадцати раз, в то время как я, в интервалах,
изо всех сил растирала и шлепала ею ягодицы. Когда кожа на них стала мягкой, его
орудие любви поднялось. Я могу поклясться, никогда в жизни не видела такого
великолепного орудия! Он вложил член мне в руки и просил одном рукой двигать его
взад-вперед, а другой продолжать бить его по заду."
"Или я ошибаюсь, -- вмешался Епископ, -- или мы перешли к пассивному
самобичеванию."
"Да, господа, -- сказала Дюкло, -- так как моя задача на сегодня выполнена, то я, с
вашего позволения, перенесу на завтра рассказ о вкусах природы, которыми будем
заниматься с вами несколько вечеров."
Оставалось еще немного времени до ужина; Дюрсе сказал, что не отказался бы, если
бы ему для аппетита поставили клизму. Все женщины затрепетали. Но поскольку он
принял решение, его надо было осуществить. Тереза, которая ему прислуживала в этот
день, заверила, что все сделает наилучшим образом, и доказала это делом. Как только
маленький финансист почувствовал тяжесть внутри, он позвал Розетту. Ей совсем не
хотелось, но пришлось покориться. Бедная малютка глотала жидкость дважды. К счастью
прозвенел звонок на ужин, а то бы пришлось занятие продолжать.
После ужина перешли к другим удовольствиям. Во время оргии испражнялись прямо
на пол, наложили много куч, в том числе -- на сосцы женщин. Герцог перед всеми съел
кал Дюкло, в то время как красавица обсасывала его тело. Руки развратника блуждали по
ее телу. Хобот Герцога выбросил обильную сперму. Кюрваль повторил то же с Шамвиль.
Потом все отправились спать.
Семнадцатый день
Ужасная антипатия Председателя по отношению к Констанс усиливалась с каждым
днем. По установленному Дюрсе расписанию он провел с ней ночь. И на следующий день
она должна были перейти к Дюрсе. Утром Председатель разразился жалобами в адрес
Констанс: "Из-за ее состояния к ней нельзя применить обычные меры наказания, --
жаловался он. -- А то еще выкинет свой плод до срока! Но, черт возьми, надо все-таки
найти средство наказать эту шлюху за все ее глупости!"
Сейчас мы увидим, до чего додумался этот извращенный развратник. И за что?
Только за то, что вместо того, чтобы повернутся к нему задом, несчастная повернулась
передом. Вот это-то "непослушание" ей и вменялось в вину! Но что было хуже всего, так
это то, что она отрицала факты. Она утверждала, что Председатель клевещет на нее, что
он ищет ее погибели и всякий раз, как она спит с ним, изобретает что-нибудь подобное.
Так как законы на этот счет были чисто формальными, а женщин здесь вообще не
слушали, то совет четырех стал решать, как наказать эту женщину, сейчас или в будущем,
чтобы при этом не повредить плод. Решили, что за каждую провинность она должна будет
съедать кусок кала.
Кюрваль потребовал, чтобы наказание было приведено в исполнение немедленно. Все
это одобрили. В это время все находились на завтраке в аппартаментах девушек.
Потребовали, чтобы виновную привели. Председатель сделал по-большому в центре
комнаты, Констанс приказали встать на четвереньки и проглотить то, что сделал этот
жестокий человек. Никакого сочувствия к бедной женщине -- эти люди были словно
выкованы из бронзы! Она упала на колени, умоляла простить ее, но ничто не могло их
разжалобить. Они от души забавлялись, глядя на мучения молодой женщины, которая
никак не могла преодолеть отвращения, но обязана была подчиниться. Наконец,
содрогаясь, она проглотила кусочек -- хорошо еще, что не надо было доедать до конца!
Все четверо героев, присутствовавшие при этой встрече, потребовали, чтобы четыре
девушки гладили и возбуждали их члены. Кюрваль, возбудившийся больше других,
воскликнул, что Огюстин делает это превосходно. Чувствуя, что вот-вот кончит, он позвал
Констанс, которая недавно закончила свой грустный завтрак: "Иди сюда, шлюха, --
крикнул он ей. -- Когда едят рыбу, ее поливают белым соусом. Вот твой соус, получай!"
Бедняжке пришлось получить еще и это: Кюрваль спустил шлюз и разрядился прямо в рот
несчастной супруге Герцога, а сам при этом съел свежий и деликатный кал маленькой
Огюстин.
Потом инспекция пошла проверять горшки. Дюрсе изучал кал в горшке Огюстин.
Девушка извинялась, что была не совсем здорова. "Нет, -- сказал Дюрсе, ковыряя кал. --
При несварении желудка другое качество стула, а ваш вполне здоровый." Он достал
ужасную тетрадь и сделал пометку под именем этого небесного создания, невзирая на ее
слезы.
Все остальное было в порядке, но в комнате мальчиков Зеламир, который сделал по-
большому перед оргией и которому не велели вытирать задний проход, вытер-таки его без
разрешения. Это было тяжким преступлением. Зеламир был также занесен в список.
Несмотря на это, Дюрсе поцеловал его в зад и пососал немного.
Потом пошли в часовню, где сидели на стульчаках два "работяги", Алина, Фанни,
Тереза и Шамвиль. Герцог взял в рот кал Фанни и съел его, Епископ -- одного из
"работяг", Дюрсе -- Шамвиль, а Председатель -- Алины,
Сцена с Констанс разогрела головы, потому что уже давно никто не позволял себе
таких дерзких выходок утром.
За обедом говорили о морали. Герцог сказал, что не понимает, почему законы во
Франции так свирепствуют против разврата: ведь разврат, занимая граждан, отвлекает их
от крамолы и революций.
Епископ возразил, что законы направлены не против разврата как такового, а против
его крайних выражений. Начался спор, и Герцог доказал, что в разврате не было ни одной
крайности, опасной для правительства, а, следовательно, не только жестоко, но и
абсурдно фрондировать против таких пустяков. Беседа оказала на всех должное
воздействие. Герцог, наполовину пьяный, удалился в объятиях с Зефиром и целый час
целовал взасос этого красивого мальчика, в то время как Геракл, воспользовавшись
ситуацией, вонзил в задний проход Герцога свое огромное орудие. Тот и не заметил! Его
приятели развлекались, кто как мог. Потом пришло время пить кофе. Так как было уже
сделано немало глупостей, за кофе все прошло спокойно. И Дюкло, воссевшая на свой
трон, поджидала компанию, чтобы продолжить свои рассказ:
"В моем доме произошла потеря, которую я не могла пережить во многих
отношениях. Речь идет об Эжени; я любила ее больше всех; из-за ее поразительной
услужливости она была мне необходима при всех операциях, приносивших деньги. И вот
эту Эжени у меня выкрали самым странным способом. Один слуга, которому заплатили
большую сумму денег, пришел к ней -- отвезти за город на ужин, за который она получит
семь или восемь луидоров. Меня не было дома, когда это произошло, а то бы я, конечно,
не разрешила ей уехать с неизвестным человеком. Но он обратился к ней
непосредственно, и она согласилась... Больше я ее никогда не видела..."
"И не увидишь, -- вмешалась Ла Дегранж. -- Партия, которую ей предложили, была
последней в ее жизни. И я расскажу, когда придет мой час, как она была разыграна с этой
красивой девушкой."
"О да, это была редкая красавица! -- вздохнула Дюкло. -- Ей было двадцать лет.
Лицо тонкое и удивительно приятное..."
"И к тому же самое красивое тело в Париже! -- добавила Ла Дегранж. -- Но все эти
достоинства обернулись для нее бедой. Однако, продолжайте, не будем останавливаться
на частностях."
"Ее заменила Люсиль, -- возобновила рассказ Дюкло, -- и в моем сердце, и в моей
постели, но не в работе с клиентами, так как для этого ей надо было обладать не только
услужливостью, но и покорностью. Как бы то ни было, я ей доверила вскоре после этого
настоятеля монастыря Бенедиктинов, который приходил ко мне время от времени и
которым обычно занималась Эжени.
После того, как этот святой отец вылизал ей зад и долго взасос целовал в губы, надо
было легонько постегать его розгами по члену -- и он разрядится; ничего больше не
требовалось, только розги. Его высшим удовольствием было видеть, как девушка ударами
розг выбивала из его члена капли спермы, которые вылетали к воздух.
На другой день я сама обслуживала клиента, которому потребовалось не менее ста
ударов розг по заду. Перед этим он лизал мой задний проход и тер рукой свой член.
Третий клиент снова пришел ко мне через некоторое время. Этот любил церемонии: о
его приходе я была уведомлена за восемь дней. Мне было поставлено условие, чтобы все
это время я не мыла ни одной части своего тела и особенно -- задний проход, не чистила
зубы и не полоскала рот и чтобы в момент уведомления я положила в горшок с мочой и
калом по крайней мере три связки розг. Спустя восемь дней он пришел. Это был старый
таможенный чиновник, человек с большим достатком, вдовец без детей, который часто
проводил время подобным образом. Первым делом он выяснил, точно ли я выполнила его
инструкцию о воздержании от умывания. Я заверила его, что все было выполнено в
точном соответствии с его желанием. Чтобы в этом убедиться, он начал с поцелуя в губы,
который, без сомнения, его удовлетворил; после этого член поднялся наверх. (Если бы
при этом поцелуе он почувствовал, что я пользовалась зубной пастой, то не начал бы
своей партии!)
Итак, он смотрит на розги в горшке, куда я их положила, потом требует, чтобы я
разделась, и начинает нюхать каждую часть моего тела, особенно те места, которые
запретил мне мыть. Так как я выполнила все точно, он нашел там тот аромат, которого
жаждал: я увидела, как он воспламенился и воскликнул: "Да, да, как раз так, как я хочу!"
Я начала обрабатывать ему зад. Кожа на нем была коричневого цвета и очень жесткая.
После того, как я натерла этот натруженный зад, я достала из горшка розги и, не вытирая
их, начала стегать со всей силой. Он даже не шевельнулся. Мои удары не могли
сокрушить эту неприступную цитадель. После первой атаки я засунула три пальца в его
задний проход и начала изо всех сил его раздирать. Но его кожа была бесчувственной: он
даже не вздрогнул. После двух первых церемоний я легла на кровать животом вниз, он
встал на колени, раздвинул мне ноги и языком начал лизать один за другим оба моих
прохода, которые после принятых мною по его приказу мер не были слишком
благоуханными. После того, как он насосался вдоволь, я вновь начала его стегать, потом
он снова, стоя на коленях, лизал меня. И так продолжалось, по меньшей мере, пятнадцать
раз. Наконец, освоив хорошо свою роль и внимательно следя за состоянием его пушки, я
время от времени бросала на него взгляды, не трогая его. Во время очередного лизания,
когда он стоял на коленях, я выпустила ему под нос кусочек кала. Он отшатнулся, сказал,
что я нахалка и -- разрядился, сам взяв в руки свое оружие и испуская вопли, которые
можно было слышать с улицы, несмотря на все принятые мною предосторожности. Мой
кусочек кала упал на пол. Он только понюхал его, в рот не взял и ни разу не дотронулся.
Он получил не менее двухсот ударов розгами и так привык к ним, что от всей процедуры
на его коже остался лишь едва заметный след."
* * *
"Вот, наконец, зад, который может поспорить с твоим, Председатель! -- воскликнул
Герцог."
"Конечно, конечно, -- пробормотал Кюрваль, зад которого в этот момент как раз
растирала Алина. -- Я одобряю поведение упомянутого господина, поскольку оно вполне
соответствует моим вкусам и привычкам. Лично я приветствую отсутствие биде и вообще
всякого мытья. Мне хотелось бы, чтобы срок воздержания от омовений был еще увеличен
-- по крайней мере, до трех месяцев!"
"Ну, Председатель, ты преувеличиваешь! -- заметил Герцог."
"Вовсе нет, -- возразил Кюрваль. -- Спросите у Алины, она вам скажет. Я так привык
к этому состоянию, что вообще не замечаю, мылся я или нет. Но что я знаю наверняка, так
это то, что сейчас хотел бы иметь самую грязную шлюху, чтобы ее перемазанный
дерьмом зад стал моей уборной. А ну-ка, Тереза, разве ты не самая грязная женщина на
свете? -- Сунь-ка мне под нос свою пахнущую за версту задницу и выдави кусочек
годна!"
Тереза подошла, подставила Председателю свой отвратительный, поблекший зад и
выдавила ему желанный кусочек кала. Алина держала в руках его хобот -- и
Председатель разрядился.
* * *
А Дюкло возобновила рассказ:
"Один старик, который принимал каждый раз новую девицу для операции, которую я
вам сейчас опишу, попросил меня через свою приятельницу прийти к нему. Мне
рассказали о церемонии, к которой привык этот развратник. Я пришла к нему, он бросил
на меня опытный, цепкий взгляд, свойственный порочным людям, которые с первого
взгляда могут оценить, что за объект им предлагают.
"Мне сказали, что у вас красивый зад, -- сообщил он мне. -- А так как я вот уже
шестьдесят лет питаю слабость к красивым задницам, я хочу увидеть, соответствует ли он
вашей репутации. Поднимите подол!"
Эта энергичная фраза была приказом. И я не только показала товар лицом, но
приблизилась как только могла к носу этого профессионала. Сначала я стояла прямо.
Потом начала медленно наклоняться и продемонстрировала ему предмет его культа во
всем великолепии, совершенно уверенная, что он ему понравится. При каждом моем
движении я чувствовала, как руки старика изучающе гуляют по поверхности моего зада.
"Проход широкий, -- одобрил он. -- Вы могли бы стать шикарной содом меткой на всю
оставшуюся жизнь!"
"Увы, господин, -- сказала я ему, -- мы живем в век, когда мужчины так капризны;
для того чтобы им понравиться, приходится быть способной на все."
В этот момент я почувствовала, как его рот приклеился к моему заднему проходу, а
язык начал глубоко вылизывать его. Потом он подвел меня к своей кровати и показал
фаянсовое ведро, в котором намокали четыре десятка розг. Над ними висели несколько
многохвостных плеток, подвешенных на позолоченные крючки. "Вооружитесь тем и
другим, -- приказал развратник. -- Вот мой зад. Как вы видите, он сухой, худой и очень
жесткий. Потрогайте." Я это все выполнила, он продолжал: "Этот старый зад, привыкший
к розгам и совершенно бесчувственный, может вывести из его обычного состояния только
что-то чрезвычайное. Сейчас я лягу на кровать животом вниз, ноги -- на полу. С
помощью этих двух инструментов стегайте меня попеременно -- то розгами, то плеткой.
Это будет длиться долго, но у вас будет точный ориентир близкой развязки: как только вы
увидите, что с этим задом происходит что-то необычное, сразу же будьте готовы сами
повторить то же. Мы поменяемся местами: я встану на колени перед вашим прекрасным
задом, вы же сделаете то, что буду делать я, и тогда я испущу сперму. Но только не
спешите потому что, предупреждаю вас сто раз, это будет долгий процесс."
Итак, я начала; мы поменялись местами, как он велел. Но бог мой, какая
флегматичность! Сорок минут я хлестала в поте лица то розгами, то плеткой, --
результата никакого! Мой развратник лежал, не шевелясь, будто умер. Можно было
предположить, что он тайно упивается сладострастием операции, которую я над ним
производила. Но его зад не подавал никакого знака. Пробило два часа, а я заступила в
одиннадцать! Вдруг я заметила, что он приподнял поясницу и раздвинул ноги. Я
продолжала пороть его розгами с некоторыми интервалами. Из его заднего прохода
показался кусочек кала, я продолжаю стегать, и под моими ударами кал разлетается по
полу. "Ну-ну, смелее, -- говорю я ему. -- Уже скоро." Тогда наш старик встает с
перекошенным лицом; его член, тугой и непокорный, почти прилип к животу. "Теперь
делайте, как я, -- говорит он. -- Повторяйте за мной. Мне нужен ваш кал, чтобы
кончить." Я ложусь на его место, он становится на колени, и я кладу ему в рот круглый
комочек, похожий на яйцо, который хранила для него три дня. Он принимает, член его
дергается, он откидывается назад, визжа от восторга, но не проглотив и продержав во рту
не больше секунды кусок кала, который я ему положила. Помимо вас, господа, которые
сами могут послужить моделями в этом плане, я никогда в жизни не видела таких судорог.
Он едва не потерял сознание в момент истечения спермы! Операция стоила два луидора.
Когда я вернулась домой, я застала Люсиль с другим стариком, который сразу, без
всяких прикосновений, заставил ее стегать себя с поясницы до ног розгами, намоченными
в уксусе. Перед окончанием операции он заставил ее сосать его член. Девушка встала
перед ним на колени и, как только он дал сигнал и начал тереться своим членом о ее
груди, взяла его дряблый хобот в рот, куда старый грешник и разрядился."
* * *
На этом Дюкло закончила свой рассказ; время ужина еще не пришло, в ожидании его
друзья немного пошутили.
"Вот прямо для тебя два варианта разрядки на сегодняшний вечер, -- сказал Герцог
Кюрвалю. -- Хотя ты не привык так себя расходовать в один день."
"Есть и третий вариант", -- ответил Кюрваль, гладя ягодицы Дюкло.
"Вот как!" -- воскликнул Герцог.
"Но я ставлю условие, что мне все позволяется", -- заявил Кюрваль.
"Ну нет, -- возразил Герцог. -- Ты хорошо знаешь, что есть вещи, которые мы
договорились не делать раньше срока. Прежде, чем их начать, надо ввести в наш
распорядок несколько обоснованных примеров этой страсти. Есть немало удовольствий, в
которых мы пока отказываем себе -- до определенного срока. Вот ты недавно вернулась с
Алиной из кабинета, почему она там кричала и почему до сих прижимает платок к груди?
Так что выбирай: или тайные удовольствия, или те, которые мы все позволяем себе
публично. Если твой третий вариант будет в ранге позволенных вещей, то я держу пари на
сто луидоров, что у тебя ничего не получится!"
Тогда Председатель потребовал, чтобы ему позволили удалиться в кабинет с теми
объектами, которые ему нужны. Это условие приняли. Договорились, что роль судьи при
этом будет играть Дюкло, которая и доложит совету, действительно ли произошло
истечение семени.
"Хорошо, -- согласился Председатель. -- Я приступаю."
Он начал с того, что получил пятьсот ударов розгами на глазах у всех -- эту
операцию выполняла Дюкло. После этого он увел с собой свою дорогую и преданную
подругу Констанс; его просили не делать с ней ничего, что могло бы причинить вред ее
беременности. К группе он присоединил свою дочь Аделаиду, Огюстнн, Зельмир,
Селадона, Зефира, Терезу, Фаншон, Шамвиль, Ла Дегранж и Дюкло с тремя "работягами."
"Ничего себе! -- сказал Герцог. -- Мы не договаривались, что ты заберешь столько
объектов!"
Но Епископ и Дюрсе взяли сторону Председателя, заявив, что число не имеет
значения. Председатель заперся со своей командой. Через полчаса Констанс и Зельмир
вернулись в слезах, за ними шел Председатель с остальной группой, возглавляемой
Дюкло, которая удостоверила его мужскую доблесть и объявила, что он заслуживает
венца из мирта.
Читатель простит меня за то, что я не раскрываю подробностей того, что происходило
в кабинете, поскольку обстоятельства пока не позволяют мне этого. Но Председатель
выиграл пари -- и это было самое важное!
"Вот сто луидоров, -- сказал он, получив деньги. -- Они мне помогут оплатить тот
самый штраф, к которому меня скоро приговорят."
Вот еще одна загадка, которую мы просим у читателя разрешения не объяснять.
Читатель может только обратить внимание на то, что этот развратник заранее предвидел
последствия своих поступков и знал о наказании, которого заслуживает; правда, он не
давал себе труда избежать преступления.
То, что произошло в оставшиеся до конца дня часы, не представляет никакого
интереса. И мы переносим читателя в следующий день.
Восемнадцатый день
Дюкло, красивая, нарядная, еще более блистательная, чем накануне, так начала свой
рассказ в восемнадцатый вечер:
"Я только что приобрела пышное создание по имени Жюстина. Ей было двадцать
пять лет. Ростом -- как пожарная каланча, крупного сложения; впрочем, черты лица
красивые, хорошие кожа и здоровье, цветущее тело. Мой дом в большом количестве
посещали престарелые развратники, получавшие удовольствие от бичеваний, и я решила,
что такая сильная девушка окажется мне существенной поддержкой. Уже на следующий
день после ее прибытия, чтобы испытать ее таланты в бичевании, которые мы расхвалили,
я пригласила ее к комиссару квартала, которого надо было стегать от груди до колен и с
середины спины до щиколоток с такой силой, чтобы выступила кровь. В конце операции
развратник поднял подол нашей красавицы и облил ей ягодицы.
Жюстин стойко выдержала это испытание, и старик сказал потом, что я обладаю
настоящим сокровищем: до сих пор его никто так не стегал, как эта краля!
Чтобы еще раз испытать ее, я позже несколько раз приглашала ее к старику-инвалиду,
которому потребовалось не менее тысячи ударов розгами по всем частям тела; когда он
был весь в крови, надо было, чтобы девушка написала себе в руку и брызгала мочой на
самые израненные места его тела. Когда церемония была закончена, потребовалось все
повторить сначала. Наконец, он разрядился; девушка осторожно собрала в руки его
сперму и растерла этот бальзам по его телу.
Вновь -- успех и самая высокая похвала в адрес моей новенькой. Однако с третьим
клиентом -- чемпионом -- я уже не могла ее использовать. Этот странный человек хотел,
чтобы его стегала не женщина, а мужчина, причем переодетый в женское платье. И каким
оружием надо было стегать! Не думайте, что это были обычные розги. Это был пучок
ивовых прутьев, который буквально варварски, в кровь, изодрал его ягодицы. По
существу дела, эта операция очень уж напоминала содомию. Но это был старый клиент
мадам Фурнье, человек, преданный нашему дому, который к тому же мог оказать услуги в
будущем. Поэтому я не стала делать из этого истории, а ловко переодела в женское платье
юношу восемнадцати лет, который иногда заходил к нам для поручений. Я показала ему
орудие труда. Церемония была презабавная (вы понимаете, что я не могла отказать себе в
удовольствии понаблюдать за ней!). Сначала клиент пристально рассматривал свою так
называемую девицу и, судя по всему, остался ею очень доволен. Он начал с пяти или
шести поцелуев в губы, которые отдавали ересью за километр. После этого он показал
свои ягодицы и, по-прежнему делая вид, что принимает юношу за девушку, просил с
силой мять и растирать их. Юноша, которого я хорошо подготовила, сделал все, как тот
велел. "Теперь начинайте меня стегать", -- сказал развратник.
Юноша крепкой рукой наносит ему пятьдесят ударов. Тут наш герой вскакивает,
бросается на бьющую его "девицу", задирает см подол, одной рукой проверяет ее пушку,
а другой жадно хватает за ягодицы. При этом он уже не знает, каким храмом завладеть
раньше. В конце концов он выбирает задний проход и страстно приклеивается к нему
своим ртом. Боже правый, да заслуживал ли этот зад такой страсти! Никогда еще зад
женщины не вылизывался с такой страстью, как зад этого юноши. Три или четыре раза
язык старика вообще исчезал в его заднем проходе. "О мое дорогое дитя, -- шептал он. --
Продолжай же свою операцию." Юноша возобновляет порку; он был возбужден и вторую
атаку провел с большей силой. Зад старика уже был весь в крови. Внезапно хобот его
встает, и развратник вонзает его в молодой объект. Затем он снова поднимает подол, и на
этот раз его интересует орудие объекта. Он его гладит, трет, встряхивает и вскоре
вставляет в своп рот. После этих предварительных ласк он в третий раз просит выпороть
его. Этот последний этап доводит его до безумия. Он швыряет своего Адониса в кровать,
ложится на него, тормошит его пушечку и свою тоже, страстно целует красивого
мальчика в губы и, воспламенив его своими ласками, доставляет ему дивное наслаждение
как раз в тот момент, когда получает его сам: они оба разрядились одновременно!
Совершенно очарованный этой сценой, наш развратник пытался рассеять мои сомнения и
заставить меня пообещать ему в будущем еще много раз подобные наслаждения -- с этим
мальчиком или с другим. Я же предпочитала переделать его и потому заверила, что у меня
есть очаровательные девушки, которые наилучшим образом обработают его розгами. Но
он не пожелал даже взглянуть на них."
* * *
"Я его понимаю! -- сказал Епископ. -- Когда имеешь вкус к мужчинам, человека уже
нельзя переделать."
"Монсиньор, вы затронули тему, по которой можно было бы защитить
диссертацию!.." -- заметил Председатель.
"...Которая сделает вывод в пользу моего утверждения, -- сказал Епископ, -- потому
что всем понятно, что мальчик всегда лучше, чем девочка!"
"Без всякого сомнения, -- включился Кюрваль. -- Но надо вам сказать, тем не менее,
что есть несколько объективных доводов в пользу женщин. Существует особый род
удовольствий, например, те, о которых вам расскажут Ла Мартен и Ла Дегранж, где
девушка стоит выше юноши."
"Отрицаю это, -- заявил Епископ. -- И даже, приняв во внимание то, что вы имеете в
виду, я все-таки утверждаю, что юноша стоит больше. Даже если посмотреть с точки
зрения причиненного зла: преступление будет выглядеть величественнее, если оно будет
совершено по отношению к существу абсолютно в вашем вкусе. Начиная с этого
мгновения сладострастие удваивается!"
"Да, -- сказал Кюрваль, -- ничто не может сравниться с этим чувством владычества
над миром, с этим деспотизмом, этой империей наслаждения, которую рождает задний
проход, когда ты ощущаешь свою власть над слабым..."
"Если жертва принадлежит вам, -- заметил Епископ, -- то в таком случае это
владычество лучше ощущаешь с женщиной, чем с мужчиной, поскольку женщина, в силу
привычек и предрассудков, лучше подчиняется вашим капризам, чем представитель
сильного пола. Но откиньте на мгновение эти предрассудки общественного мнения -- и
вас великолепно устроит мужчина! А идея господства над слабым приведет вас к идее
преступления -- и здесь ваше сладострастие удвоится."
"Я думаю, как Епископ, -- сказал Дюрсе. -- Правильно организованное владычество
предусматривает партнера-женщину. Но я считаю, что задний проход мужчины во много
раз приятнее женского!"
"Господа, -- сказал Герцог, -- я хотел бы, чтобы вы продолжили дискуссию за
ужином. Не будем использовать для наших софизмов часы, предусмотренные для
погружения в мир фантазий."
"Он прав, -- согласился Кюрваль. -- Продолжайте, Дюкло."
И любезная вдохновительница порочных удовольствий возобновила прерванный
рассказ:
"Один старый секретарь суда при парламенте, -- начала она, -- нанес мне утренний
визит, и так как он привык еще во времена мадам Фурнье иметь дело только со мной, он
не хотел менять своих привычек. Речь шла о том, чтобы, держа его орудие в руках,
легонько пошлепывать его, постепенно усиливая удары, пока член не встанет и не будет
готов к эякуляции. Я хорошо усвоила привычки этого господина, и его пушка вставала у
меня на двадцатом шлепке."
* * *
"Ах, на двадцатом! -- воскликнул Епископ. -- Черт возьми, мне бы не потребовалось
так много! Я способен кончить и после одного..."
"Видишь ли, -- заметил Герцог, -- у каждого организма свои особенности. Поэтому
не надо ни расхваливать себя, ни удивляться на других. Продолжайте, Дюкло. Расскажите
еще одну историю, и мы закончим на сегодня."
* * *
"История, которую вы услышите сегодня, была мне рассказана одной из моих
приятельниц. Она жила два года с одним мужчиной, который не мог разрядиться, пока не
получит двадцать щелчком по носу, пока она не отдерет его за уши так, что они начнут
кровоточить и пока не искусает его орудие любви и ягодицы. Возбужденный жестокими
предварительными действиями, он разряжался в полное свое удовольствие, при этом
ругаясь последними словами и почти всегда -- в лицо своей возлюбленной, которая
вынуждена была проделывать с ним все эти странные вещи."
* * *
Из всего, рассказанного в этот вечер Дюкло, больше всего головы наших друзей
разогрела порка, и все они имитировали только ее. Герцог просил стегать его до крови
Геракла, Дюрсе -- "Струю-В-Небо", Епископ -- Антиноя, Кюрваль -- "Рваный Зад."
Епископ разрядился во время оргии, съев кал Зела мира, которого он в этот день заставил
прислуживать себе. Потом все пошли спать.
Девятнадцатый день
Начиная с утра, после нескольких проверок на качество кала объектов сладострастия,
комиссия решила, что надо попробовать один из способов, о котором говорила Дюкло, а
именно: о сокращении рациона хлеба и супа для всех, кроме четырех героев.
Отныне хлеб и суп из меню исключались, зато удваивалась порция из кур и разной
дичи. Через неделю комиссия заметила существенное изменение в качестве испражнений:
кал стал более бархатистым, сочным и несравненно более деликатным. Решили, что совет
д'Окура, данный Дюкло, был советом настоящего специалиста.
Обсуждался вопрос о дыхании объектов.
"Ладно, не имеет значения, -- сказал Кюрваль. -- При получении удовольствия лично
мне безразлично, свежий или несвежий рот у юноши или девушки. Уверяю вас, что тот,
кто предпочитает вонючий рот, действует так в силу своей развращенности. Но покажите
мне рот, у которого вообще нет запаха -- да он не вызывает никакого желания его
целовать! Всегда надо, чтобы в этих удовольствиях была некоторая соль, некоторая
пикантность. А эти пикантность как раз и заключена в капельке грязи. Эта капелька и
составляет привлекательность! Когда любовник целует взасос, именно эта грязь ему и
приятна. Пусть это не запах гниения или трупа, пожалуйста, но только, ради Бога, не
молочный запах ребенка, -- вот уж от этого вы меня избавьте! Что касается режима,
которому мы будем следовать в еде, то он должен возбуждать жажду без порчи объекта.
Это то, что нам надо!"
Утренние визиты не дали ничего нового: обычная проверка. Никто не просил утром
разрешения пойти в туалет. Все сели обедать. За столом Дюрсе потребовал, чтобы
Аделаида, которая обслуживала, пукнула в его бокал с шампанским. И так как она этого
не сделала, этот варвар тут же открыл свою ужасную книгу. С самого начала недели он
искал повод поймать ее на какой-нибудь оплошности. Потом перешли пить кофе. Там
обслуживали Купидон, Житон, Мишетта и Софи. Герцог схватил Софи за ягодицы и,
заставив ее написать в руку, потребовал, чтобы она брызгала мочой ему в лицо. Епископ
сделал то же с Житоном, Кюрваль -- с Мишеттой. Что касается Дюрсе, то он заставил
Купидона написать, а потом выпить это. Никто не разрядился. И все сели слушать Дюкло.
* * *
"Один клиент, -- начала эта любезная девица, -- попросил нас о весьма странной
церемонии. Речь шла о том, чтобы привязать его к ступеньке двойной лестницы. К
третьей ступеньке привязывались его ноги, а тело и поднятые руки -- к верхней
ступеньке. При этом он был голым. Надо было его бичевать рукоятками уже
использованных розг. Его оружие нельзя было трогать, сам до себя он не дотрагивался.
Через некоторое время его инструмент любви набирал чудовищную силу. Видно было,
как вначале он болтается между ступеньками, как язык колокола, и потом стремительно
взлетал. Его отвязали, он заплатил -- и был таков.
На следующий день он прислал к нам одного из своих друзей, которому нужно было
покалывать золотой иглой ягодицы, бедра и половой член. Он смог разрядиться только
когда весь был в крови. Занималась им я сама, и он просил меня колоть все сильнее. Я
всаживала иглу ему в кожу уже почти до самой головки, когда его член брызнул в моей
руке. Тут он бросился ко мне, впился в мои рот и долго сосал его.
Третий, также знакомый двух первых, приказал мне бичевать его чертополохом по
всем частям тела. Он смотрел на себя в зеркало, и только когда он увидел себя в
окровавленном виде, его хобот встал. От меня больше ничего не потребовалось.
Эти крайности меня немало забавляли; служа им, я испытывала тайное сладострастие.
Подобные занятия просто очаровывали. Однажды у нас появился некий датчанин,
которому дали мой адрес и аттестовали мой дом, как место всевозможных удовольствий
(однако, увы, не тех, которые он желал). Он имел неосторожность явиться ко мне с
изумрудом ценой в десять тысяч франков и другими украшениями на сумму не менее
пятисот луидоров. Добыча была слишком хороша, чтобы упустить ее. Вместе с Люсиль
мы обобрали его до последнего су. Он хотел жаловаться на нас, но так как я подкупила
полицию, а в это время, имея золото, можно было делать все, что хочешь, -- нашему
джентльмену посоветовали лучше помалкивать. Все его вещички достались мне -- ну,
кое-что, конечно, пришлось уступить, чтобы все было тихо. Так получалось в моей жизни:
воровство всегда приносило мне только удачу и оборачивалось ростом моего
благосостояния.
Однажды нас посетил старый вельможа, уставший от почестей в королевском дворце,
которому захотелось сыграть новую роль в обществе шлюх. Для своего дебюта он выбрал
меня. Я должна была давать ему уроки, а за каждую допущенную ошибку он сам
придумал расплату: то вставал передо мной на колени, то просил пороть его кожаной
плеткой. Я обязана была следить, когда он воспламенится. Тогда я должна была брать в
руки его пушку, гладить и встряхивать его, слегка журя и называя его "мой маленький
шалунишка", "проказник", другими детскими ласкательными словами, которые
заставляли его со сладострастием разряжаться. Пять раз в неделю повторялась в моем
доме эта церемония, но всегда с новой девушкой, которая должна была знать условия
игры, -- за это я получала двадцать пять луидоров в месяц. В Париже я знала множество
женщин, так что мне было не трудно выполнять то, что он просил. Десять лет приходил ко
мне этот очаровательный ученик, который за это время усвоил многие уроки ада.
Годы шли, и я старела. Мое лицо оставалось молодым, но я стала замечать, что
мужчины хотят иметь дело со мной чаще всего из каприза. Я все еще сама принимала
гостей. "Ну и пусть постарела! -- говорила я себе. -- Есть клиенты, которые приходят
только ко мне и не хотят иметь дело с другими." Среди них был аббат, возрастом около
шестидесяти лет (я всегда принимала стариков, и любая женщина, желающая разбогатеть
в нашем ремесле, только последует моему совету). Святой отец приходит и, как только мы
оказываемся вдвоем, просит меня показать ему ягодицы. "Вот самый красивый зад на
свете, -- говорит он мне. -- Но к несчастью, он не даст мне то, что я съем. Держите, --
сказал он, кладя мои руки на свой зад. -- Вот кто мне поможет. А теперь, прошу вас,
заставьте меня сделать по-большому." Я приношу мраморный ночной горшок и ставлю
себе на колени. Аббат садится на него, я растираю его задний проход, приоткрываю его и
всячески побуждаю к действию. Наконец, огромный кусок кала заполняет горшок, я его
передаю развратнику, он кидается к нему -- и пожирает содержимое. Он разряжается
через пятнадцать минут после жесточайшей порки по тем самым ягодицам, которые
выбросили перед этим такое красивое яйцо. Все было съедено. Он так хорошо сделал свое
дело, что эякуляция произошла при проглатывании последнего куска. Все время, пока я
его стегала, я должна была воспламенять его, приговаривая: "Ах ты, мой маленький
шалунишка, ну и сластена же ты, и как это ты все это уплел, ну и бесстыдник же ты..."
Благодаря описанным выше действиям и этим словам, он смог разрядиться с
максимальным наслаждением."
* * *
После ужина Кюрваль захотел разыграть спектакль в духе описанного Дюкло. Он
позвал Фаншон, она помогла ему сделать по-большому; он все проглотил, пока старая
колдунья его стегала.
Эта сцена разогрела головы, со всех сторон слышались разговоры об испражнениях, и
тогда Кюрваль, который все еще не разрядился, смешал свой кал с калом Терезы. Епископ
сделал то же с Дюкло, Герцог -- с Мари, а Дюрсе -- с Луизон. Это было просто
невероятно -- проводить время со старыми шлюхами, когда рядом было столько
прелестных молодых объектов любви. Как известно, порок рождается от пресыщения, и
среди греха рождается преступление. Разрядился один Епископ. Потом все если за стол.
Возбудившись нечистотами, во время оргии наши друзья развлекались только с
четырьмя старухами и четырьмя рассказчицами -- остальных отправили спать. Было
столько сказано и столько сделано, что наши развратники уснули в объятиях опьянения и
истощения.
Двадцатый день
Накануне произошло кое-что очень забавное. Герцог, абсолютно пьяный, вместо того,
чтобы пойти к себе в комнату, свалился в кропать Софи. Малышка говорила ему о том,
что это против правил, но он и не думал отступать, утверждая, что он в своей кровати с
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000