поставить меня во главе пятидесятитысячного войска, я бы начал осаду
Иерусалима.
Он был красив, разве только чересчур в теле. Вследствие сабельного
удара носил над животом серебряную пластину, дабы поддерживать килу. Его
сослали было в Азию, но ненадолго, ибо, по словам его, интриги в Турции не
столь продолжительны, как в Европе, особенно при Венском дворе. Когда я
откланялся, он сказал, что с тех пор, как сделался турком, ему еще не
доводилось провести двух часов приятнее, нежели в моем обществе, и просил
передать от него поклон обоим балио.
Г-н балио Джованни Дона, близко знававший его в Венеции, поручил мне
передать емумножество приятнейших слов,акавалер Веньеизъявил
неудовольствие, что не может доставить себе наслаждение и познакомиться с
ним лично.
Прошел день после этой первой встречи, и наступил четверг, когда он
обещал прислать за мною янычара. Слово он сдержал. Янычар, явившись в
одиннадцать часов, проводил меня к баше, каковой на сей раз был одет
по-турецки. Гости не замедлили прийти, и все мы, восемь человек, в самом
веселом расположении духа уселись за стол. Обед прошел по-французски:
французскими были и блюда, и церемониал; дворецкий баши был француз, да и
повар тоже честный отступник. Он сразу же представил меня всем, однако
говорить позволил лишь к концу обеда. Говорили только по-итальянски, и
турки, как я приметил, ни разу не произнесли между собою ни единого слова на
своем языке. Слева от каждого стояла бутылка, в которой было, должно быть,
белое вино или мед, не знаю. Я сидел слева от г-на де Бонваля и, как и он
сам, пил великолепное белое бургундское.
Меня расспрашивали о Венеции, но еще больше -- о Риме, отчего разговор
перешел на религию, но не на учение, а на благочиние и литургические обряды.
Один обходительный турок, которого все называли эфенди, ибо прежде он был
министром иностранных дел, сказал, что в Риме у него есть друг, венецианский
посланник, и вознес ему хвалу; вторя ему, я отвечал, что посланник вручил
мне письмо к одному господину, мусульманину, которого также именовал своим
близким другом. Он спросил, как зовут этого господина, и я, забыв имя,
вытащил из кармана бумажник, где лежало письмо. Читая адрес, я произнес его
имя. Он был до крайности польщен; испросив позволения, он прочел письмо,
затем поцеловал подпись и, поднявшись, заключил меня в объятия. Зрелище это
доставило величайшее удовольствие г-ну де Бонвалю и всему обществу. Эфенди,
которого звали Исмаил, пригласил меня вместе с башою Османом на обед и
назначил день.
Однако ж во время этого весьма приятного обеда наибольшее внимание мое
привлек не Исмаил, но другой турок. То был красавец лет шестидесяти на вид;
на благородном лице его явственно читалась мудрость и кротость. Те же черты
представились мне два года спустя, на красивом лице г-на де Брагадина,
венецианского сенатора, о котором я расскажу, когда придет время. С
величайшим вниманием прислушивался он ко всем моим беседам за столом, но сам
не произносил ни слова. Когда человек, которого вы не знаете, но чей облик и
манеры привлекают интерес, находясь в одном с вами обществе, молчит, он
пробуждает сильное любопытство. Выходя из обеденной залы, я спросил г-на де
Бонваля, кто это; тот отвечал, что это богатый и мудрый философ, славный
своею добродетелью, -- чистота нравов его равна лишь приверженности вере. Он
советовал мне поддерживать знакомство с ним, если мне удалось снискать его
расположение.
Я с удовольствием выслушал это суждение и после прогулки в тени, когда
все вошли в гостиную, убранную по местному обычаю, уселся на софе рядом с
Юсуфом Али: именно так звали турка, что привлек мое внимание. Он сразу же
предложил мне свою трубку, но я, вежливо отказавшись, взял ту, которую
поднес мне слуга г-на де Бонваля. Когда находишься в обществе людей курящих,
надобно непременнокурить самому либоуходить:иначе волей-неволей
воображаешь, что вдыхаешь дым из чужих ртов, а мысль эта заключает большую
долю истины и вызывает отвращение и протест.
Довольный, что я сел рядом, Юсуф Али поначалу завел со мною разговор,
подобный застольному, но главным образом о причинах, побудивших меня
оставить мирное поприще священнослужителя и обратиться к военной службе. Я
же, стараясь утолить его любопытство и не предстать в глазах его с дурной
стороны, почел своим долгом рассказать вкратце всю историю своей жизни, ибо
полагал необходимым убедить его в том, что вступил на стезю посланника
Божьего не по душевному призванию. Казалось, он был удовлетворен. О
призвании он говорил, как философ-стоик, и я признал его за фаталиста; у
меня достало ловкости не возражать открыто против его взглядов, и замечания
мои ему понравились, ибо он оказался в силах их опровергнуть. Быть может,
потребностью высоко меня ценить он был обязан желанию сделать меня достойным
своим учеником -- ибо не мог же я, девятнадцатилетний и заблудший в ложной
вере, стать его учителем. Целый час он расспрашивал меня о моих воззрениях
и, выслушав мой катехизис, объявил, что я, по его мнению, рожден для
познания истины, так как стремлюсь к ней и не вполне уверен, что сумел ее
достигнуть. Он пригласил меня однажды прийти к нему и назвал дни недели, в
которые я непременно его застану, но предупредил, что прежде чем согласиться
доставить ему это удовольствие, мне следует посоветоваться с башой Османом.
Тогда я отвечал, что уже предуведомлен башою о его нраве; он был очень
польщен. Я обещал в назначенный день отобедать у него, и мы расстались.
Обо всем этом я рассказал г-ну де Бонвалю; весьма довольный, он сказал,
что его янычар будет всякий день во дворце венецианских балио в полном моем
распоряжении.
Я рассказал гг. балио о том, какие свел знакомства в тот день у графа
де Бонваля,и они оченьобрадовались. А кавалер Венье посоветовал
поддерживать подобного рода знакомства, ибо в стране этой скука наводит на
чужестранца не меньший страх, нежели чума.
В назначенный день с самого раннего утра отправился я к Юсуфу, но его
уже не было дома. Садовник, предупрежденный хозяином, оказал мне всяческие
знаки внимания и два часа с приятностью занимал меня, показывая все красоты
хозяйского сада и особенно цветы. Садовник этот был неаполитанец, служивший
Юсуфу уже тридцать лет. Поведение его заставило меня предположить в нем
образованность и благородство; однако ж он без обиняков признался, что
никогда не учился грамоте, служил матросом, попал в рабство и столь счастлив
на службе у Юсуфа, что почел бы наказанием, если б тот отпустил его на
свободу. Я избегал спрашивать его о хозяйских делах: любопытство мое было бы
посрамлено сдержанностью этого человека.
Прибыл на лошади Юсуф, и после подобающих случаю приветствий мы
отправились вдвоем обедать в беседку, откуда видно было море и где мы
наслаждались легким ветерком, умерявшим великую жару. Ветерок этот дует
каждый день в один и тот же час и зовется "мистраль". Мы отлично поели, хотя
из приготовленных блюд подан был один кауроман. Пил я воду и превосходный
мед, уверяя хозяина, что он мне больше по вкусу, чем вино. В то время пил я
его весьма редко. Расхваливая мед, я сказал, что мусульмане, преступающие
закон и пьющие вино, недостойны снисхождения, ибо пьют, должно быть,
единственно потому, что оно запрещено; Юсуф заверил, что многие не считают
грехом употреблять вино, полагая его лекарством. Пустил в ход это лекарство,
по его словам, врач самого падишаха, составивший через это целое состояние и
снискавший безраздельное расположение господина, который и вправду все время
болел, но лишь оттого, что постоянно был пьян. Юсуф удивился, когда я
сказал, что у нас пьяницы весьма редки и что порок этот распространен лишь
среди подлого отребья. Он заметил, что не понимает, отчего все остальные
религии не запрещают вина, лишающего человека разума, и я отвечал, что все
религии запрещают неумеренное его употребление и грехом можно считать лишь
неумеренность. Он согласился со мною, что вера его должна была бы воспретить
и опиум, ибо действует он так же, и много сильнее, и возразил, что во всю
свою жизнь ни разу не курил опиума и не пил вина.
После обеда нам принесли трубки и табаку. Набивали трубки мы сами. Я в
то время курил, и с удовольствием, однако имел привычку сплевывать. Юсуф же
не сплевывал; он сказал, что табак я сейчас курю отменный, с коноплиною
добавкой, и что ему жаль той бальзамической его части, которая, должно быть,
содержится в слюне, и я зря не глотаю ее, а попросту выбрасываю. Сплевывать,
заключил он, подобает лишь тогда, когда куришь дурной табак. Согласившись с
его доводами, я отвечал, что трубку и в самом деле можно полагать истинным
удовольствием, лишь когда табак в ней всем хорош.
-- Конечно, -- отозвался он, -- отличный табак необходим, дабы получать
от курения удовольствие; но не он главное, ибо удовольствие от хорошего
табака -- лишь чувственное удовольствие. Истинное наслаждение ничуть не
зависит от органов чувств и воздействует на одну только душу.
-- Не могу вообразить себе, дорогой Юсуф, какими удовольствиями могла
бы наслаждаться душа моя без посредства чувств.
-- Так слушай. Получаешь ли ты удовольствие, набивая трубку?
-- Да.
-- Которому же из чувств отнесешь ты его, если не душе твоей? Пойдем
далее. Ты ощущаешь удовлетворение, отложив ее, лишь когда выкуришь до конца,
не так ли? Ты доволен, когда видишь, что в трубке не осталось ничего, кроме
пепла.
-- Так оно и есть.
-- Вот уже два удовольствия, в которых чувства твои отнюдь не принимают
участия; а теперь, прошу тебя, угадай третье, главное.
-- Главное? Благовоние табака.
-- Отнюдь нет. Это удовольствие обоняния -- оно чувственно.
-- Тогда не знаю.
-- Итак, слушай. Главное удовольствие от курения заключается в самом
созерцании дыма. Ты никогда не сможешь увидеть, как он исходит из трубки; но
ты видишь, как весь он появляется из угла твоего рта, через равные, не
слишком малые промежутки времени. Воистину удовольствие это главное: ведь ты
никогда не увидишь слепого, которому бы нравилось курить. Попробуй сам
закурить ночью в комнате, где нет огня: ты не успеешь зажечь трубку, как уже
отложишь ее.
-- Слова твои -- истинная правда; но прости: я полагаю, что многие из
удовольствий, влекущих мои чувства, предпочтительнее для меня, нежели те,
что влекут к себе одну лишь душу.
-- Сорок лет назад я думал так же, как ты. Спустя сорок лет, если
удастсятебе обрести мудрость, тыстанешь думать также, как я.
Удовольствия, пробуждающие страсти, смущают душу, сын мой, а потому, как ты
понимаешь, не могут с полным правом быть названы удовольствиями.
-- Но мне кажется, что удовольствию достаточно лишь представать
таковым, дабы им быть.
-- Согласен; но когда бы ты дал себе труд и поразмыслил над ними,
испытав их, то не почел бы их чистыми.
-- Быть может, и так; но к чему мне давать себе труд, который послужит
лишь к уменьшению испытанного мною удовольствия?
-- Придет время, и ты станешь получать удовольствие от самого этого
труда.
-- Мне представляется, дорогой отец, что юности ты предпочитаешь
зрелость.
-- Говори смелей -- старость.
-- Ты удивляешь меня. Должен ли я понимать так, что в юности ты был
несчастлив?
-- Нимало. Я всегда был здоров и счастлив, никогда не становился
жертвою страстей; но наблюдение над сверстниками моими стало мне доброй
школой -- я научился понимать людей и обрел путь к счастью. Счастливейший
человек не тот, у кого более всего наслаждений, но тот, кто умеет из всех
наслаждений выбрать великие; великими же, повторяю тебе, могут быть лишь
наслаждения, которые, минуя страсти, умножают покой души.
-- Это те наслаждения, что ты называешь чистыми.
-- Таково зрелище обширного, покрытого травою луга. Зеленый цвет его,
восславленный божественным нашим пророком, поражает мой взор, и в этот миг я
чувствую, как дух мой погружается в блаженный покой -- словно я приближаюсь
к творцу всего сущего. Тот же мир, подобный же покой ощущаю я, сидя на
берегу реки и глядя на стремящийся предо мною поток, не ускользающий никогда
от взора и вечно прозрачный в беге своем. Он представляется мне образом моей
жизни и того покоя, в котором я желаю ей достигнуть, подобно созерцаемой
воде, незримого предела в ее устье.
Так рассуждал этот турок. Мы провели вместе четыре часа. От двух
прежних жен у него осталось двое сыновей и дочь. Старший уже получил свою
долю, жил в Салониках и разбогател торговлей. Младший находился на службе у
султана, в большом серале, и долей его распоряжался опекун. Пятнадцатилетней
дочери, которую он называл Зельми, предстояло после его смерти унаследовать
все имущество. Юсуф дал ей самое лучшее, какого только можно желать,
воспитание, дабы она составила счастье того, кто будет сужен Богом ей в
супруги. Скоро мы еще поговорим об этой девушке. Жены его умерли, и пять лет
назад он женился в третий раз на юной красавице, уроженке Хиоса, однако, по
его словам, из-за старости уже не надеялся иметь от нее ни сына, ни дочери.
Между тем ему минуло всего шестьдесят лет. Прощаясь, я должен был обещать,
что стану бывать у него по меньшей мере один раз в неделю.
За ужином я рассказал гг. балио, как провел день, и они заключили, что
мне отменно повезло, ибо я могу надеяться с приятностью провести три месяца
в стране, где сами они, чужеземные посланники, могут лишь умирать от скуки.
По прошествии трех или четырех дней г-н де Бонваль отвел меня на обед к
Исмаилу, где взору моему предстала картина великой азиатской роскоши; однако
многочисленные гости говорили почти все время по-турецки, и я скучал --
равно как, показалось мне, и г-н де Бонваль. Приметив это, Исмаил, когда мы
уходили, просил меня завтракать у него возможно чаще, уверяя, что я доставлю
ему истинное удовольствие. Я обещал, и дней через десять -- двенадцать
исполнил свое обещание. В своем месте читатель обо всем узнает. Теперь же
мне надобно вернуться к Юсуфу, нрав которого, открывшийся во второй мой
визит, пробудил во мне великое уважение к нему и сильнейшую привязанность.
Обедали мы наедине, как и в прошлый раз, и разговор зашел об изящных
искусствах; я высказал свое суждение об одной из заповедей Корана, лишающей
подданных Оттоманской Порты столь невинного удовольствия, как наслаждение
созданиями живописцев и скульпторов. Он отвечал, что Магомету, как истинному
мудрецу, непременно нужно было удалить от глаз мусульман любые изображения.
-- Вспомни, что все народы, которым великий наш пророк открыл Бога,
были идолопоклонники. Люди слабы: глядя на те же предметы, они с легкостью
могли впасть в прежние заблуждения.
-- Я полагаю, дорогой отец, что никогда ни один народ не поклонялся
изображению, но, напротив, изображенному божеству.
-- Мне тоже хотелось бы так думать; но Бог бесплотен, а значит, следует
удалить из головы черни мысль, что он может быть вещен. Вы, христиане,
единственные верите, будто видите Бога.
-- Воистину так, мы в этом уверены; но не забывай, прошу тебя, что
уверенность эту дарует нам вера.
-- Знаю; но оттого вы не менее идолопоклонники, ибо видимое вам --
всего лишь материя, а уверенность ваша безраздельна -- разве только ты
скажешь, что вера умаляет ее.
-- Господь сохранит меня от таких слов, ибо, напротив, вера ее
укрепляет.
-- У нас, хвала Господу, нет нужды в подобной иллюзии, и ни один
философ в мире не сумеет доказать мне необходимость ее.
-- Вопрос этот, дорогой отец, принадлежит не к философии, но к
богословию, которое много ее выше.
-- Ты рассуждаешь, словно наши богословы, которые, впрочем, отличны от
ваших в том, что употребляют свою науку не для сокрытия истин, нуждающихся в
познании нашем, но для прояснения их.
-- Вообрази, дорогой Юсуф, речь идет о таинстве.
-- Бытие Бога -- уже величайшее таинство, чтобы людям набраться
смелости что-либо к нему прибавить. Бог может быть только прост, и именно
такого Бога возгласил нам пророк. Согласись, нельзя ничего добавить к
сущности его, не нарушив простоты. Мы говорим, что Бог един: вот образ
простоты. Вы говорите, что он един, но в то же время тройствен: определение
противоречивое, абсурдное и нечестивое.
-- Это таинство.
-- Бог или определение? Я говорю об определении, а оно не должно быть
таинством, разум не должен отвергать его. Здравый смысл, дорогой сын, не
может не почитать утверждение, сущность которого абсурдна, нелепостью.
Докажи, что три не больше единицы или хотя бы может ей равняться, и я
немедля перейду в христианство.
-- Религия моя велит мне верить, не рассуждая, дорогой Юсуф, и одна
мысль о том, что силою рассуждений я, может статься, откажусь от веры моего
милого отца, приводит меня в трепет. Сперва я должен убедиться в том, что он
заблуждался. Скажи, могу ли я, почитая его память, быть столь самонадеянным,
чтобы дерзнуть сделаться ему судьею и вознамериться вынести ему приговор?
Увещевание это, я видел, взволновало честного Юсуфа. Он умолк и минуты
через две произнес, что подобный образ мыслей, вне сомнения, делает меня
угодным Богу, а значит, его избранником; но что только Бог и может наставить
меня, если я заблуждаюсь, ибо, сколько ему известно, ни один человек не в
силах отвергнуть высказанное мною чувство. Мы весело поболтали о других
вещах, и к вечеру, получив заверения в бесконечной и чистейшей дружбе, я
удалился.
По дороге домой я размышлял о том, что Юсуф, быть может, прав, говоря о
сущности Бога, ибо поистине сущее всего сущего не может в основе своей быть
ничем иным, как только простейшим из всех существ; однако же вряд ли
возможно, чтобы из-за заблуждения христианской религии я дал себя убедить и
перешел втурецкую веру,у которой может быть весьма справедливое
представление о Боге, но которая смешна мне уже тем, что учением своим
обязана величайшему сумасброду и обманщику. Но Юсуф, казалось мне, и не
намерен был меня обращать.
В третий раз за обедом, когда разговор, по обыкновению, зашел о
религии, я спросил, уверен ли он, что вера его единственно способна
доставить смертномувечное спасение.Онотвечал, что не уверен в
единственности ее, но что уверен в ложности христианства, ибо оно не может
стать всеобщей религией.
-- Отчего же?
-- Оттого, что две трети планеты нашей не знают ни хлеба, ни вина.
Корану же, заметь, можно следовать всюду.
Я не знал, что отвечать, и не стал лукавить. На замечание мое, что Бог
невеществен, а значит, есть дух, он сказал, что нам ведомо лишь то, чем он
не является, но не то, что он есть, а стало быть, мы не можем утверждать,
что он есть дух, ибо по необходимости имеем о нем лишь самое общее
представление.
-- Бог, -- сказал он, -- невеществен: вот все, что нам ведомо, и
большего мы никогда не узнаем.
Я вспомнил, что и Платон говорит о том же, а Юсуф, без сомнения, не
читал Платона.
В тот же день он сказал, что бытие Бога приносит пользу лишь тем, кто в
него верит, а потому безбожники -- несчастнейшие из смертных.
-- Бог, -- говорил он, -- создал человека по подобию своему, дабы из
всех сотворенных им животных одно способно было воздать хвалу бытию его. Не
будь человека, не было бы и свидетеля славы Господней; а потому человек
должен понимать, что первейший его долг -- верша справедливость, славить
Бога и доверяться Провидению. Вспомни, что Бог никогда не оставит того, кто
в невзгодах простирается перед ним и молит о помощи, и покидает в отчаянии и
погибели несчастного, полагающего молитву бесполезной.
-- Однако счастливые атеисты все же существуют.
-- Верно; но, хотя в душах их царит покой, мне представляются они
достойными сожаления, ибо ни на что не надеются после земной жизни и не
признают превосходства своего над животными. К тому же, будучи философами,
они не могут не погрязнуть в невежестве, а коли не размышляют, то не имеют
опоры в невзгодах. Наконец, Бог сотворил человека таким, что он не может
быть счастлив без уверенности в божественной природе своего бытия. Во всяком
сословии неминуемо возникает потребность признать ее -- когда бы не так,
человек никогда бы не признал Бога творцом всего сущего.
-- Но объясни мне, отчего атеизм никогда не являл себя иначе, нежели в
воззрениях какого-либо ученого, и не представилось примера, чтобы он стал
воззрением целого народа?
-- Оттого, что бедный разумеет свои нужды много лучше богатого. Среди
таких, как мы, немало нечестивцев, что насмехаются над верующими, уповающими
во всем на паломничество в Мекку. Несчастные! Им подобает чтить древние
памятники, которые, возбуждая благочестие вправоверных и питаяих
религиозное чувство, укрепляют их в невзгодах. Не будь этого утешения,
невежественный народ впал бы в отчаяние и пустился во все тяжкие.
Счастливый вниманием, с которым я слушал его учение, Юсуф с каждым
разом все более предавался своей склонности к наставлению. Я стал приходить
к нему на целый день без приглашения, и оттого дружба наша еще окрепла.
Однажды утром я велел проводить себя к Исмаилу эфенди, дабы, исполняя
данное обещание, позавтракать с ним. Турок встретил и принял меня как нельзя
более достойно, но затем пригласил совершить прогулку в небольшом саду, и
там в беседке явилась ему фантазия, каковая пришлась мне отнюдь не по вкусу;
со смехом я отвечал, что не любитель подобных развлечений, и наконец,
утомившись его ласковой настойчивостью, не вполне учтиво вскочил. Тогда
Исмаил сделал вид, что одобряет мое отвращение, и объявил, что пошутил.
Раскланявшись подобающим образом, я удалился в твердом намерении более к
нему не приходить; однако ж пришел еще раз, и в своем месте мы об этом
поговорим. Я поведал об этом приключении г-ну де Бонвалю, и тот объяснил,
что Исмаил, согласно турецкимобычаям,полагал доставить мнезнак
величайшего своего расположения, но что я могу не сомневаться -- впредь,
если мне случится бывать у Исмаила, он более не предложит мне ничего
подобного, ибо во всем остальном весьма обходителен и имеет во власти рабов
совершенной красоты. Он сказал, что учтивость велит мне не прекращать своих
визитов.
По прошествии пяти или шести недель с начала нашей дружбы Юсуф спросил,
женат ли я, и, получив отрицательный ответ, завел разговор о целомудрии,
которое, как он полагал, должно считаться добродетелью, лишь когда влечет за
собою воздержание; однако ж оно не может быть угодно Богу и, должно быть,
противно ему, ибо нарушает первейшую заповедь, данную творцом человеку.
-- Хотел бы я понять, -- продолжал он, -- что такое целомудрие для
ваших рыцарей Мальтийского ордена. Они дают обет целомудрия; это не
означает, что они станут вовсе воздерживаться от плотского греха, ибо, когда
б он воистину считался грехом, всякий христианин отказался бы от него при
крещении.Значит,обет заключается единственно в безбрачии. Значит,
целомудрие может быть нарушено лишь в браке, а брак, замечу, -- одно из
ваших таинств. Значит, господа эти обещают не что иное, как то, что никогда
не совершат плотского греха в согласии с законом, указанным Богом, но вольны
совершать его незаконно, сколько пожелают -- настолько, что могут признавать
своими сыновьями детей, появившихся вследствие этого двойного преступления.
Детей этих они именуют побочными, или "естественными", -- словно те, что
рождены в брачном союзе, осененном таинством, не естественны! Итак, обет
целомудрия не может быть угоден ни Богу, ни людям, ни тем, кто его блюдет.
Он спросил, женат ли я. Я отвечал, что не женат и надеюсь никогда не
оказаться принужденным заключить сей союз.
-- Как! -- воскликнул он. -- Должен ли я полагать, что в тебе есть
изъян, либо что ты жаждешь обречь себя на вечные муки, -- если, конечно, не
скажешь, что христианин ты лишь с виду?
-- Во мне нет изъяна, и я христианин. Скажу тебе больше: я люблю
прекрасный пол и надеюсь наслаждаться его расположением.
-- Значит, согласно твоей вере, ты будешь навеки проклят.
-- Уверен, что нет, ибо в грехах своих мы исповедуемся священникам, и
они дают нам отпущение.
-- Знаю; но, согласись, нелепо полагать, будто Бог простит тебе
проступок, который ты, возможно, и не совершил бы, не будучи уверен, что на
исповеди он простится. Бог прощает лишь раскаявшихся.
-- Вне всякого сомнения: исповедь предполагает раскаяние. Без него
отпущение не имеет силы.
-- И мастурбация также считается у вас грехом.
-- Даже большим, нежели незаконное соитие.
-- Знаю, и всегда этому удивлялся: ведь глуп тот законник, что создает
неисполнимый закон. Мужчина, если он здоров и у него нет женщины, непременно
должен мастурбировать, когда повелительная природа заставит его ощутить в
том потребность. Тот, кто из страха запятнать свою душу нашел бы в себе силы
воздержаться, мог бы смертельно заболеть.
-- У нас полагают обратное. Считается, что подобным путем молодые люди
вредят темпераменту и сокращают себе жизнь. Во многих общинах за ними следят
всякую минуту, не позволяя совершить над собою это преступление.
-- Эти надзиратели ваши -- глупцы, а те, кто им платит -- безмозглы,
ибо самый запрет обязательно усиливает желание нарушить столь тиранический и
противный природе закон.
-- Все же мне кажется, что, излишне предаваясь подобному распутству,
изнуряющему и лишающему силы, можно повредить здоровью.
-- Согласен; но излишества не будет, коли не вызывать его нарочно -- а
те, кто запрещает этим заниматься, как раз его нарочно и вызывают. Не
понимаю, отчего у вас не стесняют в этом девочек, но почитают за благо
стеснять мальчиков.
-- Для девочек здесь нет большой опасности, ибо они могут потерять лишь
весьма малое количество вещества, которое к тому же происходит из иного
источника, нежели зародыш жизни у мужчины.
-- Не имею понятия; однако есть у нас доктора, полагающие, что
бледность у девиц происходит именно от этого.
После этого и многих иных разговоров, в продолжение которых Юсуф Али,
даже и не соглашаясь со мною, находил, что рассуждаю я весьма разумно, он
удивил меня предложением, высказанным если не в тех же словах, во всяком
случае, весьма сходным образом:
-- У меня двое сыновей и дочь. О сыновьях я более не забочусь, они
получили уже положенную им часть от того, чем я владею; что же до дочери
моей, то, когда я умру, ей перейдет все мое состояние, а пока я жив, в моей
власти осчастливить того, кто возьмет ее в жены. Пять лет назад я женился на
молодой, но она не принесла мне ребенка и, уверен, уже не принесет, ибо я
стар. Дочери моей, которой дал я имя Зельми, пятнадцать лет, она красива, с
карими глазами и каштановыми волосами, как ее покойная мать, высока, хорошо
сложена, ласкового нрава, и воспитал я ее так, что она достойна завладеть
сердцем самого султана. Она знает по-гречески и по-итальянски, поет,
аккомпанируя себе на арфе, рисует, вышивает и всегда весела. Ни один мужчина
в мире не может похвалиться, что видел ее лицо, меня же любит она так, что
во всем полагается на мою волю. Девушка эта -- сокровище, и я вручу его
тебе, если ты согласишься отправиться на год в Андринополь, к одному моему
родственнику, дабы он научил тебя нашему языку, вере и обычаям. Через год ты
вернешься и, как только примешь мусульманство, дочь моя станет твоей женой,
у тебя будет дом, покорные рабы и рента, чтобы ни в чем не знать нужды. Вот
и все. Я не хочу, чтобы ты отвечал мне ни теперь, ни завтра, ни в любой
другой назначенный срок. Ты дашь ответ, когда Гений твой велит ответить и
принять мой дар; если же ты не примешь его, то незачем в другой раз и
говорить об этом. Не советую об этом деле и размышлять, ибо я заронил семя в
твою душу, и отныне ты более не волен ни противиться своему предназначению,
ни принимать его. Не торопись, не мешкай, не тревожься, и ты лишь исполнишь
волю Бога и непреложный приговор своей судьбы. Такому, каким я узнал тебя,
тебе недостает для счастья лишь общества Зельми. Провижу, ты станешь одним
из столпов Оттоманской империи.
Сказав эту краткую речь, Юсуф прижал меня к груди и удалился, дабы я
наверное не смог дать ему ответа. Я возвратился к себе, предаваясь столь
глубоким раздумьям над предложением Юсуфа, что даже не заметил пройденного
пути. Оба балио, равно как день спустя и г-н де Бонваль, приметили мою
задумчивость и спросили о причине ее, но я осмотрительно промолчал. Я
полагал, что сказанное Юсуфом более чем верно. Предмет был столь важным, что
мне не подобало не только никому говорить о нем, но и думать до той минуты,
пока дух мой не обретет покоя и уверенности, что никакому дуновению не
нарушить того равновесия, в каком я должен был принять решение. Все страсти
мои, предубеждения, предрассудки и даже известный личный интерес должны были
умолкнуть. Назавтра, проснувшись, я позволил себе чуть поразмыслить и понял,
что, думая, могу помешать самому себе принять решение и что если и должен
решиться, то лишь вследствие того, что нимало не думал. В таких случаях
стоики говорили sequere Deum*. Четыре дня я не бывал у Юсуфа, и когда на
пятый явился, оба мы очень обрадовались; нам и в голову не пришло сказать
хоть слово о предмете, о котором, однако, по необходимости не могли оба не
думать. Так прошло две недели; но молчание наше происходило не из скрытности
и не из чего-либо, как только из дружбы и уважения, какое мы питали друг к
другу, а потому он, заведя речь о своем предложении, сказал, что, как ему
представляется, я обратился к какому-либо мудрецу, дабы вооружиться добрым
советом. Я заверил его в обратном, говоря, что в столь важном деле не должен
следовать ничьему совету.
-- Я положился на Бога, всецело доверился ему и уверен, что сделаю
правильный выбор; либо я решусь стать твоим сыном, либо останусь тем, кто я
есть. Пока же мысль об этом посещает душу мою утром и вечером, в минуты,
когда, наедине со мною, пребывает она в величайшем спокойствии. Когда
решимость посетит меня, лишь тебе, патераму *, дам я знать, и с той минуты
стану повиноваться тебе, как отцу.
Объяснение это исторгло из глаз его слезы. Левую руку он возложил мне
на голову, указательный и средний пальцы правой -- мне на лоб и велел
поступать так же и впредь в уверенности, что не ошибусь в своем выборе. Я
отвечал, что, может статься, дочери его Зельми я не понравлюсь.
-- Моя дочь любит тебя, -- возразил он, -- всякий раз, как мы обедаем
вместе, она, пребывая в обществе моей жены и своей воспитательницы, видит
тебя и слушает весьма охотно.
-- Но она не знает, что ты назначил ее мне в супруги.
-- Она знает, что я стремлюсь обратить тебя, дабы соединить ее судьбу с
твоею.
-- Я рад, что тебе не дозволено показать мне ее: она могла бы меня
ослепить, и тогда, движимый страстью, я уже не мог бы надеяться принять
решение в чистоте души.
Слыша такие мои рассуждения, Юсуф радовался необычайно; я же отнюдь не
лицемерил и говорил от чистого сердца. Одна мысль о том, чтобы увидеть
Зельми, приводила меня в трепет. Я твердо знал, что, влюбившись в нее, без
колебаний стану турком, тогда как, будучи равнодушен, никогда, это я знал
столь же твердо, не решусь на подобный шаг, каковой впридачу не только не
представлялся мне привлекательным, но, напротив, являл картину весьма
неприятную в отношении как настоящей, так и будущей моей жизни. Ради
богатств, равные которым я, положившись на милость судьбы, мог надеяться
обрести во всяком месте Европы и без постыдной перемены веры, мне, как я
полагал, не подобало равнодушно сносить презрение тех, кто меня знал и к
чьему уважению я стремился. Мне невозможно было отрешиться от прекрасной
надежды, что я стану знаменит среди просвещенных народов, прославившись хотя
в искусствах, хотя в изящной словесности либо на любом ином поприще; мне
нестерпима была мысль о том, что сверстники мои пожнут славу, быть может,
уготованную мне, останься я по-прежнему с ними. Мне представлялось, и
справедливо, что надеть тюрбан -- участь, подобающая лишь людям отчаявшимся,
а я к их числу не принадлежал. Но особенное негодование мое вызывала мысль,
что я должен буду отправиться на год в Андринополь, дабы научиться
варварскому наречию, которое нимало меня не привлекало и которому по этой
причине я едва ли мог выучиться в совершенстве. Мне нелегко было, одолев
тщеславие, лишиться репутации человека красноречивого, которую я снискал
повсюду, где побывал. К тому же прелестная Зельми, может статься, отнюдь не
показалась бы мне таковой, и уже из одного этого я сделался бы несчастлив:
Юсуф мог прожить на свете еще лет двадцать, я же чувствовал, что, перестав
оказывать должное внимание его дочери, из почтения и благодарности к доброму
старику никогда не сумел бы набраться смелости и смертельно его оскорбить.
Таковы были мысли мои; Юсуф о них не догадывался, и открывать ему их не было
никакой нужды.
Спустя несколько дней на обеде у дорогого моего баши Османа я встретил
Исмаила эфенди. Он выказывал мне самое дружеское расположение, я отвечал тем
же и поддался на упреки его, что не пришел в другой раз к нему на завтрак;
однако ж, отправляясь в этот другой раз к нему на обед, я почел нужным идти
вместе с г-ном де Бонвалем. В назначенный день я пришел и после обеда
наслаждался прелестным зрелищем: рабы-неаполитанцы обоего пола представили
забавную пантомиму и танцевали калабрийские танцы. Г-н де Бонваль завел речь
о венецианском танце, именуемом фурланою, Исмаил обнаружил любопытство, и я
отвечал, что смогу показать его, однако ж мне надобна танцовщица из моего
отечества и скрипач, который бы знал мелодию. Взяв скрипку, я сыграл Исмаилу
мелодию; но даже если б танцовщица и была найдена, мне невозможно было в
одно время играть и танцевать. Тогда Исмаил поднялся и отвел в сторону
одного из евнухов; тот удалился и, вернувшись через три-четыре минуты,
сказал ему что-то на ухо. Исмаил объявил, что танцовщица уже найдена, и я
отвечал, что найду и скрипача, если ему угодно будет послать кого-нибудь с
запискою в Венецианский дворец. Все сделано было весьма скоро. Я написал
записку, он отослал ее, и через полчаса явился со своею скрипкой слуга балио
Дона. Минутою позже отворилась дверь в углу залы -- и вот является из нее
красавица с лицом, скрытым черной бархатною маской овальной формы, из тех,
что в Венеции именуют мореттой. Все общество пришло в удивление и восторг,
ибо нельзя было представить предмета более приманчивого, нежели эта маска,
как стройностью стана, так и изысканностью манер. Богиня встает в позицию, я
с нею, и мы танцуем шесть фурлан кряду. Нет на родине танца стремительней:
но я задыхаюсь, а красавица, держась прямо и недвижно, не выказывает ни
малейшей усталости и явно бросает мне вызов. На поворотах, как нельзя более
утомительных, она, казалось, парила над землею. Я был изумлен донельзя: и в
самой Венеции не случалось мне видеть, чтобы так хорошо танцевали. Отдохнув
немного и несколько стыдясь своей слабости, я снова приблизился к ней и
сказал: „Ancora sei, e poi basta, se non volete vedermi a morire" *.
Она, быть может, отвечала бы мне, если б могла -- но в подобного рода маске
невозможно произнести ни слова; пожатие руки, незаметное для всех, сумело
заменить красноречие. Мы станцевали еще шесть фурлан, евнух открыл ту же
дверь, и она исчезла.
Исмаил рассыпался вблагодарностях, однако ж это я должен был
благодарить его -- за единственное истинное удовольствие, что получил в
Константинополе. Я спросил, венецианка ли эта дама, но он отвечал лишь
лукавой улыбкой. Под вечер все мы удалились.
-- Этот славный человек поплатился сегодня за свою роскошь, -- сказал
мне г-н Бонваль, -- и, уверен, уже раскаивается, что позволил своей
красавице рабыне с вами танцевать. По здешнему предрассудку, поступок этот
пятнает его славу, и я советую вам остерегаться: вы наверное понравились
этой девушке, стало быть, она задумает вовлечь вас в какую-нибудь интригу.
Будьте осмотрительны -- это всегда опасно, принимая в соображение турецкие
нравы.
Я обещал не втягиваться ни в какую интригу, но слова своего не сдержал.
Спустя три-четыре дня встретилась мне на улице старуха рабыня и
предложила шитый золотом кисет для табаку, запросив за него пиастр; взяв по
ее настоянию кисет в руки, я почувствовал внутри письмо; она же, я видел,
старалась не попасть на глаза шагавшему позади меня янычару. Я заплатил, она
удалилась, а я отправился своей дорогой, к Юсуфу, и, не застав его дома,
пошел гулять в сад. Письмо было запечатано, адрес не надписан, а значит,
рабыня могла ошибиться; любопытство мое еще усилилось. Письмо написано было
довольно правильно по-итальянски, вот перевод его: "Если вам любопытно
увидать ту, что танцевала с вами фурлану, приходите под вечер на прогулку в
сад, что за прудом, и сведите знакомство со старой служанкой садовника,
спросив у нее лимонаду. Быть может, вам случится увидеть ее без всякой
опасности, даже если по случайности встретится вам Исмаил; она венецианка.
Не говорите, однако, никому ни слова об этом приглашении, это важно".
Не таков я дурак, дорогая соотечественница, вскричал я в восхищении,
словно она уже была передо мною, и сунул письмо в карман. Но тут выходит из
боскета красивая старая женщина и, подойдя ко мне, спрашивает, что мне
угодно и как я заметил ее. Я отвечаю со смехом, что говорил сам с собою, не
думая быть услышанным. Она, не таясь, сказала, что рада говорить со мною,
что сама она римлянка, воспитала Зельми и выучила ее петь и играть на арфе.
Похвалив красоту и милый нрав своей ученицы, она заверила, что, увидав се, я
бы непременно влюбился; однако ж, к досаде ее, это не дозволено.
-- Она видит нас теперь из-за вот этого зеленого жалюзи; мы любим вас с
тех самых пор, как Юсуф сказал, что вы, быть может, станете супругом Зельми
сразу по возвращении из Андринополя.
Спросив, могу ли я рассказать Юсуфу о признании ее, и получив
отрицательный ответ, я тотчас понял, что, попроси я настойчивей, она
решилась бы доставить мне удовольствие и показала свою прелестную ученицу.
Для меня нестерпима была даже мысль о том, чтобы поступком своим огорчить
дорогого мне хозяина, но всего более боялся я вступать в лабиринт, где с
легкостью мог бы пропасть. Тюрбан, казалось, видневшийся мне издалека,
приводил меня в ужас.
Подошел Юсуф и, увидев, что я беседую с этой римлянкой, как мне
почудилось, не рассердился. Он поздравил меня, сказав, что я, должно быть,
получил немалое удовольствие, танцуя с одной из красавиц, сокрытых в гареме
сладострастника Исмаила.
-- Это, стало быть, большая новость, о ней говорят?
-- Такое нечасто случается, ведь в народе властвует предрассудок,
запрещающий являть завистливым взорам красавиц, которыми мы обладаем; однако
в своем доме всякий волен поступать, как пожелает. К тому же Исмаил человек
весьма обходительный и умный.
-- Знает ли кто-нибудь даму, с которой я танцевал?
-- О, не думаю! Всем известно, что у Исмаила их полдюжины, и все очень
хороши, а эта, помимо прочего, была в маске.
Как обычно, мы самым веселым образом провели день; выйдя из его дома, я
велел проводить себя к Исмаилу, который жил в той же стороне.
Здесь меня знали и впустили в сад. Я направился было к месту,
указанному в записке, но тут меня заметил евнух и, приблизившись, сказал,
что Исмаила нет дома, однако для него станет большой радостью узнать, что я
прогуливался в его владениях, Я сказал, что выпил бы охотно стакан лимонаду,
и он отвел меня к беседке, в которой сидела старая рабыня. Евнух велел
подать мне отменного питья и не позволил дать старухе серебряную монету.
После мы гуляли у пруда, но евнух сказал, что нам следует вернуться, и
указал на трех дам, которых приличия предписывали избегать. Я благодарил
его, просив передать от меня поклон Исмаилу, и затем вернулся к себе,
довольный прогулкой и в надежде впредь быть счастливее.
Не далее нежели на следующий день получил я от Исмаила записку с
приглашением назавтра вечером отправиться с ним ловить на крючок рыбу; ловля
наша при лунном свете должна была продолжаться далеко за полночь. Надо ли
говорить, что я надеялся увидеть желания свои исполненными! Я вообразил, что
Исмаилу ничего не стоит свести меня с венецианкой; уверенность, что он будет
третьим, не отвращала меня. Я испросил у кавалера Венье дозволения ночевать
вне стен дворца, и он согласился, хоть и не без труда, ибо опасался, не
приключилось бы какой неприятности из-за моего волокитства. Я мог бы
успокоить его, обо всем рассказав, но мне представлялось, что здесь подобает
хранить молчание.
Итак, в назначенный час я был у турка, встретившего меня самыми
сердечными изъявлениями дружбы. К удивлению моему, в лодке мы оказались с
ним вдвоем, кроме двух гребцов и рулевого. Мы поймали нескольких рыб и
отправились есть их, зажаренных и приправленных маслом, в беседку; луна
сияла, и ночь казалась ослепительней дня. Зная пристрастия его, я был не
столь весел, как обыкновенно; хотя и успокаивал меня г-н де Бонваль, однако
же я боялся, как бы не явилась Исмаилу прихоть выказать мне свою дружбу тем
же способом, каким он пытался это сделать три недели назад и какой отнюдь не
пришелся мне по нраву. Прогулка вдвоем была мне подозрительна и не казалась
естественной. Я не мог унять беспокойства. Но вот какова оказалась развязка.
-- Тише, -- сказал он вдруг. -- Я слышу некий шум; как я могу судить,
сейчас мы позабавимся.
С этими словами он отослал своих людей и, взяв меня за руку, произнес:
-- Идем спрячемся в одну беседку -- ключ от нее, по счастью, у меня в
кармане; но осторожней, шуметь нельзя. Одним из окон беседка эта выходит на
пруд, куда, полагаю, отправились теперь купаться две-три моих девицы. Мы их
увидим, они же и мысли не могут допустить, что за ними смотрят: нам
предстоит насладиться чудеснейшим зрелищем. Они знают, что никому, кроме
меня, не попасть в это место.
Сказав так, он отпирает беседку, по-прежнему держа меня за руку, и вот
мы в полной темноте. Перед нами во всю ширь простирается освещенный луною
пруд, каковой, будучи в тени, был бы для нас невидим; и прямо перед нашим
взором видим трех обнаженных девушек, которые то плавают, то выходят из воды
по мраморным ступеням и, стоя либо сидя на них, вытираются, являя прелести
свои во всех положениях. Обольстительное зрелище это тотчас же воспламенило
меня, и Исмаил, обмирая от радости, убедил меня не стесняться, но, напротив,
поощрял отдаться действию, какое сей сладостный вид оказал на мою душу, и
сам подал мне в том пример. Я, как и он, принужден был довольствоваться
находящимся подле предметом, дабы погасить пламень, разжигаемый тремя
сиренами, каковых наблюдали мы попеременно в воде и на берегу; не глядя
вовсе на наше окно, они, казалось, заводят сладострастные свои игры
единственно для того, чтобы зрители, пристально за ними следящие, воспылали
страстью. Мне хотелось думать, что так оно и было: оттого получал я только
более удовольствия; Исмаил же, принужденный, находясь рядом, заменить собою
дальний предмет, до которого не мог я достигнуть, торжествовал победу. В
свой черед и он воздал мне по заслугам, и я стерпел. Воспротивившись, я
поступил бы несправедливо и к тому же отплатил бы ему неблагодарностью, а к
этому я не способен от природы. Во всю свою жизнь не случалось мне впадать в
подобное безрассудство и так терять голову. Не зная, которая из трех нимф
была моя венецианка, я обнаруживал черты ее в каждой по очереди и не щадил
Исмаила, который, повидимости,успокоился. Достойныйэтот человек
приятнейшим образом изобличил меня во лжи и вкусил от самой сладостной
мести, но, дабы получить с меня долг, ему пришлось платить самому. Оставляю
читателю заботу сосчитать, кто из нас остался в проигрыше; но, думается мне,
чаша весов должна склониться в сторону Исмаила, ибо он понес все расходы.
Что до меня, то я более у него не бывал и о приключении своем никому не
рассказывал. Три сирены удалились, оргия кончилась, и мы, не зная, что
сказать друг другу, лишь посмеялись над нею. Угостившись отменными вареньями
разных сортов и выпив несколько чашек кофе, мы расстались. Единственный раз
испытал я в Константинополе удовольствие подобного рода -- и воображение
участвовало в нем более, нежели реальность.
Несколькими днями позже я с раннего утра явился к Юсуфу; накрапывавший
дождик не дал мне прогуляться в саду, и я направился в обеденную залу, где
никогда не встречалось мне ни души. Вдруг при моем появлении поднимается с
места очаровательная женская фигура и быстро набрасывает на лицо, опустивши
со лба, плотную вуаль. Рабыня, что сидела у окна спиною к нам и вышивала на
пяльцах, не двигаетсясо стула. Извинившись,я показываю намерение
удалиться, но женщина на чистом итальянском языке велит мне остаться и
ангельским голосом произносит, что Юсуф, уходя, наказал ей занимать меня
беседой. Указав на подушку, покоившуюся на других двух, побольше, она
приглашает меня сесть; я повинуюсь, и она усаживается, скрестив ноги, на
подушку прямо напротив меня. Я решил, что вижу перед собою Зельми и что
Юсуфу вздумалось мне доказать, что он не трусливей Исмаила. Удивившись этому
его поступку, которым нарушал он собственные свои правила и рисковал,
пробудив во мне любовь, замутить согласие мое с его планами, я, однако,
полагал, что бояться мне нечего, ибо не мог сделать решительного шага, не
увидав прежде ее лица.
-- Полагаю, тебе неизвестно, кто я, -- сказала маска.
-- Не имею понятия.
-- Уже пять лет, как я супруга твоего друга, а родилась на Хиосе. Когда
он взял меня в жены, мне было тринадцать лет.
Пораженный своевольством Юсуфа, дерзнувшего позволить мне вести беседы
с его женой, я почувствовал себя непринужденнее и подумал было попытать
счастья; но мне надобно было увидеть ее лицо. Когда видишь одно лишь
прекрасное, скрытое одеждами тело, но не видишь головы, родятся только те
желания, что нетрудно утолить; огонь, возжигаемый им, подобен костру из
соломы. Предо мною был прекрасный, изящный идол, но я не видел души его, ибо
глазатаились за газовым покрывалом.Я видел обнаженные рукиее,
ослепительной белизны и формы, и кисти, подобные Альцининым, dove ne nodo
appar ne vena eccede *; я воображал себе все остальное, ту нежную
поверхность форм, какую единственно способны были скрыть мягкие складки
муслина. Все это наверное было прекрасно, но мне хотелось прочесть в глазах
ее душу, оживлявшую все, что мне угодно было себе представить. Восточные
одежды являют жадному взору все, и более, ничего не скрывая, но, словно
прекрасная глазурь на вазе саксонского фарфора, мешают на ощупь распознать,
каковы краски цветов и фигур. Женщина эта одета была не как султанша, но
наподобие хиосской Арканы: юбки открывали взгляду моему ее ноги до половины
икры, и форму ляжек,и очертания высоких бедер, которые,сужаясь,
превращались в восхитительно тонкую талию, стянутую широким синим кушаком с
шитым серебром арабесками. Мне открывалась высокая грудь, и медленное,
зачастую прерывистое волнение волшебного этого холмика показывало, что он
живой. Меж небольших грудей пролегал узкий, округлый желобок: мне чудилось,
что молочный этот ручеек назначен для того, чтобы я, впившись в него губами,
утолил свою жажду.
Вне себя от восхищения, я движением почти непроизвольным протянул руку
и, дерзкий, уже готов был откинуть ее вуаль, когда бы, выпрямившись во весь
рост, она не оттолкнула меня и голосом столь же величественным, как и поза,
не стала упрекать за дерзостное вероломство.
-- Разве достоин ты дружбы Юсуфа, -- говорила она, -- ты, оскорбляющий
супругу его и законы гостеприимства?
-- Сударыня, вы должны простить меня: у нас на родине самый низкий из
мужчин может взирать на лицо королевы.
-- Но не срывать вуаль, коли случится ей надеть ее. Юсуф отомстит за
меня.
Услыхав угрозу эту, я решил, что погиб, бросился к ногам ее и молил
так, что она успокоилась, велела мне сесть обратно и уселась сама; она
скрестила ноги, и на миг в беспорядочных складках юбки мелькнули мне
прелести, зрелище которых, продлись оно минутою дольше, вконец лишило бы
меня рассудка. Тут я осознал свою ошибку и раскаялся -- но было поздно.
-- Ты весь пылаешь, -- произнесла она.
-- Как же мне не пылать, -- отвечал я, -- когда ты меня сжигаешь.
Умудренный опытом, забыл я думать о лице ее и совсем было завладел ее
рукою, как она сказала: "Вот и Юсуф". Он входит, мы поднимаемся, он
благословляет меня, я благодарю, рабыня-вышивальщица удаляется, он изъясняет
признательность жене, составившей мне добрую компанию, и тут же подает руку,
дабы препроводить ее в женские покои. В дверях она поднимает покрывало и,
целуя супруга, как бы ненароком показывается мне в профиль. Я провожал ее
взором до последней комнаты. Вернувшись, Юсуф со смехом сказал, что супруга
его пожелала с нами обедать.
-- Я думал, что передо мной Зельми, -- сказал я.
-- Это было бы слишком противно нашим обычаям и нравам. Теперешний мой
поступок -- безделица; но не могу даже и представить, чтобы честный человек
отважился усадить собственную дочь напротив чужестранца.
-- Полагаю, твоя жена красива. Она красивее Зельми?
-- Красота дочери моей весела, в ней запечатлелась нежность. Красота
Софии отмечена гордостью. Она будет счастлива, когда я умру. Тот, кто
возьмет ее в жены, найдет ее девственной.
Рассказывая оприключении моем г-ну де Бонвалю, япреувеличил
опасность, которой подвергался, когда хотел откинуть покрывало.
-- Вовсе нет, -- возразил тот. -- Никакой опасности вы не подвергались;
гречанка эта, решив посмеяться над вами, попросту разыграла трагикомическую
сцену. Поверьте, она гневалась, что оказалась наедине с новичком. Вы
разыграли с нею фарс на французский манер, а должны были действовать
по-мужски. Что за нужда пришла вам глазеть на ее нос? Надо было добиваться
главного. Будь я моложе, я, может статься, сумел бы отомстить за нее и
наказать моего друга Юсуфа. Глядя на вас, она составила нелестное понятие об
итальянцах. У самой скромной из турчанок стыд не простирается далее лица:
стоит закрыть его, и она уже уверена, что краснеть не с чего. Уверен, эта
Юсуфова жена закрывает лицо всякий раз, как ему приходит охота с ней
побаловаться.
-- Она девственна.
-- Весьма сомнительно, я знаю хиосских женщин; они, однако, чрезвычайно
искусно и без труда изображают невинность.
В другой раз Юсуф уже не догадался оказать мне подобную любезность.
Спустя несколько дней мы повстречались с ним в лавке одного армянина; когда
он вошел, я как раз присматривался к разным товарам, но, сочтя цену слишком
высокой, решился уже ничего непокупать. Юсуф, взглянув на товары,
представлявшиеся мне дорогими, похвалил мой вкус, но сказал, что цена отнюдь
не высока, и, купив все это, удалился. Назавтра он с раннего утра отослал
все мне в подарок; однако, чтобы не мог я отказаться, написал чудесное
письмо, утверждая, что по прибытии на Корфу я узнаю, кому должен передать
присланное. То были дамасские ткани с золотым и серебряным глянцем, кошели,
бумажники, пояса, перевязи, носовые платки и трубки -- все вместе обошлось в
четыре или пять сотен пиастров. Я стал благодарить его, и он сознался, что
сделал мне подарок.
Накануне отъезда прощался я с честным стариком и увидал на глазах его
слезы; и сам плакал в ответ. Он сказал, что, отказавшись принять его дар, я
снискал такое его уважение, что, как он чувствует, оно не могло бы стать
глубже, когда б я даже этот дар принял. Взойдя на корабль вместе с г-ном
балио Джованни Дона, я обнаружил подаренный Юсуфом ларь. В нем заключалось
две сотни фунтов кофе мока, сто ливров коноплиного табаку в листьях и еще
два больших сосуда, полных один табаку "запанди", адругойтабаку
камуссадов. Сверх того -- ясминный кальян с золотою филигранью, который
продал я на Корфу за сто цехинов. Я не могиначе изъяснитьмою
благодарность, нежели написав ему письмо с Корфу, где, продав его подарки,
обрел целое состояние.
Исмаил снабдил меня письмом к кавалеру да Лецце, которое я потерял, и
бочкою меду, которую я также продал, а г-н де Бонваль -- письмом к кардиналу
Аквавиве, каковое я переслал в Рим, вложив в свое собственное, где описал
кардиналу свое путешествие; его высокопреосвященство, однако, ответом меня
не удостоил. Еще г-н де Бонваль дал мне дюжину бутылок мальвазии из Рагузы и
другую дюжину -- настоящего вина со Скополо: оно большая редкость. На Корфу
я поднес его в подарок с немалой пользой для себя, как мы увидим в своем
месте.
Единственным чужеземным посланником, с которым я нередко встречался в
Константинополе, был милорд Кит, маршал Шотландский, представлявший там
прусского короля. Ко мне он выказывал исключительное благорасположение;
знакомство это сослужило мне службу в Париже, шесть лет спустя. Мы еще
поговорим о нем.
Мы пустились в путь в начале сентября на том же военном корабле, на
каком приплыли. В две недели прибыли мы на Корфу. Г-н балио не пожелал сойти
на берег. С собою он вез восьмерку превосходных турецких лошадей; двух из
них я видел живыми в Гориции еще в 1773 году.
Едва успев сойти на берег с невеликой своей поклажей и довольно скверно
устроиться, я отправилсяпредставляться г-нуАндреаДольфину,
генералу-проведитору, каковой, как и прежде, заверил, что после первого же
смотра произведет меня в лейтенанты. Выйдя от генерала, направился я к г-ну
Кампорезе, моему капитану; штабные офицеры моего полка все были в отлучке.
Третий свой визит нанес я г-ну Д. Р., командующему галеасами -- к нему
рекомендовал меня г-н Дольфин, с которым вместе мы прибыли на Корфу. Он
немедля спросил, не желаю ли я вступить к нему на службу в адъютантском
чине, и я, ни минуты не раздумывая, отвечал, что большего счастья мне и не
надобно и что он во всякое время может рассчитывать на полное мое
повиновение и готовность исполнять его приказы. Он сразу же велел проводить
меня в отведенную мне комнату, и уже назавтра я у него расположился. Капитан
пожаловал меня французским солдатом, который прежде был цирюльником, -- к
большому моему удовольствию, ибо мне надобно было привыкать к французскому
наречию. Солдат этот, пикардийский крестьянин, был повеса, пьяница и
распутник и едва умел писать; но это меня не тревожило: довольно и того, что
он умел говорить. Дуралей знал великое множество уличных песенок и забавных
историй и всех ими веселил.
В четыре-пять дней, продав все полученные в Константинополе дары, я
выручил почти пятьсот цехинов. Себе я оставил одно лишь вино. Вернув из лап
жидов все то, что, проигравши, заложил перед отъездом в Константинополь, и
все продав, я твердо решился не играть более как простофиля, но доставить
себе все преимущества, какие разумный и смышленый молодой человек может
извлечь для себя, не опасаясь прослыть жуликом. Но сейчас должно мне описать
читателюКорфу идать емупонятие о тамошней жизни.Оместных
примечательностях рассказывать не стану: всякий может познакомиться с ними
сам.
В то время верховная власть на Корфу принадлежала генералу-проведитору,
жившему там в ослепительной роскоши. Им был г-н Дольфин, мужчина лет
семидесяти, суровый упрямец и невежда; потеряв интерес к женщинам, он,
однако, любил, чтобы они во всем ему угождали. Всякий вечер собиралось у
него общество, и ужины он задавал на двадцать четыре персоны.
Кроме него, было на Корфу трое высших офицеров гребного, иначе говоря,
галерного флота и трое других, линейного флота -- так называют парусные
корабли. Гребной флот важней парусного. На каждой галере был свой капитан,
именуемый sopracomito, всего их было десять; на каждом паруснике также
имелся командир, и их тоже было десять, включая трех высших офицеров. Все
командиры эти были венецианские дворяне. Еще десять благородных венецианцев
от двадцати до двадцати пяти лет проходили на кораблях службу и изучали на
острове морское ремесло. Сверх всех этих чинов находились на Корфу еще
восемь или десять других венецианских дворян, что должны были содержать
полицию и отправлять правосудие: их называли высшие сухопутные чины. Люди
женатые имели удовольствие, коли жены их были недурны собою, принимать в
своем доме воздыхателей, ищущих их благосклонности; но сильных страстей на
Корфу не встречалось -- в то время здесь было множество куртизанок, и
азартные игры разрешены повсюду, а значит, любовная канитель не могла быть в
ходу.
Среди прочих дам выделялась красотою и обходительностью г-жа Ф. Муж ее,
командир галеры, прибыл вместе с нею на Корфу в прошедшем году. К удивлению
всех высших морских чинов, она, зная, что в ее власти выбирать, отдала
предпочтение г-ну Д. Р. и отослала всех, кто предлагал себя в чичисбеи. Г-н
Ф. женился на ней в тот самый день, когда отплыл из Венеции на своей галере;
в тот же день вышла она из монастыря, где находилась с семилетнего возраста.
Ныне ей минуло семнадцать. В первый день пребывания моего у г-на Д. Р. я
увидал ее перед собою за столом и был поражен. Мне почудилось, что я вижу
нечто сверхъестественное; настолько превосходила она всех виденных мною
прежде женщин, что я не боялся даже влюбиться. Я ощутил себя существом иной,
нежели она, породы и столь низким, что никогда не сумел, бы до нее
достигнуть. Поначалу я решил, что между нею и г-ном Д. Р. нет ничего, кроме
холодной притерпелой дружбы, и что г-н Ф. прав, не питая ревности. Впрочем,
г-н Ф. был глуп необычайно. Вот каково было впечатление, что произвела на
меня эта красавица, представ в первый день моему взору; однако оно не
замедлило перемениться, притом весьма неожиданным для меня образом.
Адъютантский чин даровал мне честь обедать с нею -- но и только. Другой
адъютант, товарищ мой, такой же, как я, прапорщик, но отменный дурак,
пользовался тою же честью; однако за столом нас не считали за равных с
остальными. Никто не разговаривал с нами; на нас даже не глядели! Я не мог с
этим смириться. Я знал, что причиной тому не сознательное пренебрежение, но
все же находил положение свое весьма тягостным. Мне представлялось, что
Сандзонио (так звали моего соседа) не на что жаловаться, ибо он был
законченный олух; но чтобы так же обращались со мною -- это было нестерпимо.
Прошло восемь -- десять дней, и г-жа Ф., ни разу не удостоившая меня
взглядом, перестала мне нравиться. Я был задет, сердит и пребывал в тем
большем нетерпении, что не мог предполагать в ее невнимании обдуманного
намерения. Умысел с ее стороны был бы мне скорее приятен. Я убедился, что
ровно ничего для нее не значу. Это было уже слишком. Я знал, что кое-чего
стою, и намеревался довести это до ее сведения. Наконец представился случай,
когда должна была она заговорить со мною, а для того взглянуть мне в лицо.
Г-н Д. Р., приметив прекрасного жареного индюка, что стоял передо мною,
велел мне разрезать его, и я тотчас принялся за дело. Разрезав индюка на
шестнадцать кусков, я понял, что исполнил работу дурно и нуждаюсь в
снисхождении; однако г-жа Ф. не сдержала смеха и, взглянув на меня,
произнесла, что коли я не был уверен в своем умении и знании правил, то
нечего было и браться. Не зная, что отвечать, я покраснел, уселся на место и
возненавидел ее. Однажды потребовалось ей в разговоре сказать мое имя: она
спросила, как меня зовут, хотя жил я у г-на Д. Р. уже две недели, и ей
подобало это знать; сверх того, я неизменно бывал удачлив в игре и стал уже
знаменит. Деньги свои я отдал плац-майору Мароли, записному картежнику, что
держал банк в кофейном доме. Войдя к нему в долю, я был при нем крупье -- и
он при мне, когда я метал, а случалось это нередко, ибо понтеры его не
любили. Карты он держал так, что нагонял на всех страху, я же поступал прямо
наоборот; мне всегда везло, и к тому же проигрывал я легко и со смехом, а
выигрывал с убитою миной. Мароли и выиграл все деньги мои перед отъездом в
Константинополь; по возвращении, увидев, что я решился более не играть, он
счел меня достойным приобщиться мудрых правил, без которых гибнет всякий
охотник до карточных игр. Впрочем, я не полагался всецело на честность
Мароли и держался настороже. Всякую ночь, кончив талью, мы считались, и
ларец оставался у казначея; разделив поровну выигранные наличные, мы
отправлялись опорожнять свои кошельки по домам.
Я был счастлив в картах, здоров и любим товарищами моими, которым при
случае всегда ссужал взаймы, и совсем был бы доволен своей участью, когда бы
меня чуть более отличали за столом у г-на Д. Р. и чуть менее надменно
обходилась со мною его дама, которой, казалось, нравилось по временам
унижать меня без всякой на то причины. Я ненавидел ее и, размышляя над
внушенным ею чувством, находил, что она мало того что несносна, но и глупа,
ибо, говорил я про себя, обладая столь восхитительными достоинствами, стоило
ей захотеть, и она бы завладела моим сердцем, даже и не утруждаясь любовью
ко мне. Ничего я не желал, как только чтобы она перестала принуждать меня ее
ненавидеть. Поведение ее представлялось мне невероятным, ибо если и был в
нем умысел, то из него не могло последовать никакой выгоды.
Тем менее мог я отнести его на счет кокетства, ибо никогда ни намеком
не давал ей понять, что отдаю ей должное, либо на счет любовной страсти к
кому-либо, кто внушил бы ей ко мне отвращение: даже и г-н Д. Р. не занимал
ее внимания, а с мужем своим она обходилась как с пустым местом. Иными
словами, юная эта женщина сделала меня несчастным; я злился на себя,
полагая, что, когда бы не переполнявшая меня ненависть, перестал бы о ней и
думать. К тому же, обнаружив в душе своей способность ненавидеть, я
вознегодовал на себя: никогда прежде не подозревал я за собою жестоких
наклонностей.
-- Куда употребляете вы деньги? -- вдруг спросила она однажды, когда
кто-то отдавал мне после обеда проигранную под честное слово сумму.
-- Храню их, сударыня, на случай будущих проигрышей, -- отвечал я.
-- Но если вы ни на что их не тратите, вам лучше не играть: вы только
попусту теряете время.
-- Время, отданное развлечению, нельзя назвать попусту истраченным.
Есть лишь одно дурное провождение времени -- скука. От скуки молодой человек
рискует влюбиться и навлечь на себя презрение.
-- Быть может; однако, развлекаясь ролью казначея собственных денег, вы
обнаруживаете скупость, а скупец не почтенней влюбленного. Отчего вы не
купите себе перчатки?
Насмешники дружно разразились смехом, и я остался в дураках. Она была
права. Долг адъютанта был провожать даму, отправившуюся домой, до портшеза
или экипажа, и на Корфу вошло в моду поддерживать ее, левой рукой
приподнимая подол платья, а правую положив ей под мышку. Без перчаток можно
было потной рукой запачкать платье. Упрек в скупости пронзил мое сердце; я
был убит, Утешаться, приписав слова ее недостатку воспитания, я не мог. В
отместку я, не став покупать перчаток, решился всеми силами избегать ее,
предоставив любезничать с нею пошляку Сандзонио с его гнилыми зубами,
белобрысым париком, смуглой кожей и непрестанным сопением. Так я и жил,
несчастный, в бешенстве оттого, что не могу избавиться от ненависти к этой
юной особе, каковую, по здравому размышлению, не мог и равнодушно презирать,
ибо, остынув, не видел за нею никакой вины. Все было просто: она не
ненавидела меня и не любила, а из свойственного юности желания посмеяться,
решив позабавиться, остановила выбор свой на мне, словно на какой-нибудь
кукле. Мог ли я смириться с подобною участью? Я жаждал наказать ее,
заставить каяться, измышлял жесточайшие способы мести. В числе их -- влюбить
ее в себя, а после обойтись, как с потаскухою; однако, обдумывая сей способ,
я всякий раз с негодованием отбрасывал его: мне вряд ли достало бы отваги
устоять перед силою еепрелестей и темболее, если случится,ее
приветливостью. Но благодаря одной счастливой случайности положение мое
совершенно переменилось.
Тотчас после обеда г-н Д. Р. отослал меня с письмами к г-ну де
Кондульмеру, капитану галеасов. Я должен был ждать его распоряжений и
прождал до полуночи, а потому, вернувшись и обнаружив, что г-н Д. Р. уже
удалился к себе, отправился и сам спать. Наутро, когда он проснулся, я вошел
к нему в комнату доложить об исполненном поручении. Минутою позже входит
камердинер и вручает ему записку со словами, что адъютант г-жи Ф. ожидает у
дверей ответа. Он выходит, г-н Д. Р. распечатывает и читает письмо, а
прочтя, рвет его и в запальчивости швыряет на пол; после, пошагав по
комнате, он пишет наконец ответ на записку, запечатывает, звонит, веля
впустить адъютанта, и вручает ему письмо. Затем с выражением полнейшего
спокойствия дочитывает известия от капитана галеасов и велит мне переписать
какое-то письмо. Он как раз читал его, когда вошел камердинер и сказал, что
г-жа Ф. желает со мною говорить. Г-н Д. Р. отвечал, что больше я ему не
нужен, и разрешил отправиться к г-же Ф. и узнать, чего она хочет. Я
удаляюсь, а он на прощание предупреждает, что мне следует помалкивать. Мне
не было нужды в его предупреждениях. Не в силах угадать, для чего зовет меня
г-жа Ф., я лечу к ней. Мне случалось бывать там и прежде, но по ее просьбе
-- никогда. Ждать пришлось не долее минуты. Я вхожу и с удивлением вижу, что
она сидит в постели, раскрасневшаяся, пленительная, но с опухшими и
покрасневшимиглазами. Она,бесспорно,плакала. Сердцемое бешено
колотилось, сам не знаю отчего.
-- Садитесь сюда, в это креслице, -- сказала она, -- мне надобно с вами
поговорить.
-- Я недостоин подобной милости, сударыня, и выслушаю вас стоя.
Она не настаивала, памятуя, быть может, что прежде никогда не была со
мною столь любезна и ни разу не принимала в постели. Собравшись несколько с
духом, она продолжала:
-- Муж мой проиграл вчера вечером банку, что в кофейне, двести цехинов
под честное слово; он полагал, что деньги у меня и сегодня он их заплатит,
но я распорядилась ими, а значит, должна их для него найти. Я подумала, не
могли бы вы сказать Мароли, что получили от мужа его проигрыш. Вот кольцо,
возьмите, а первого числа января я отдам вам двести дукатов и вы мне его
вернете. Сейчас напишу и расписку.
-- Что до расписки, пусть, но я отнюдь не желаю лишать вас кольца,
сударыня. И еще скажу вам, что г-ну Ф. надобно идти самому либо послать к
держателю банка человека, а деньги я вам отсчитаю через десять минут, когда
вернусь.
С этими словами я, не дожидаясь ответа, вышел, возвратился в дом г-на
Д. Р., положил в карман два свертка по сотне монет и отнес ей, а взамен
сунул в карман расписку с обязательством уплатить деньги первого числа
января.
Когда я повернулся уходить, она, взглянув на меня, сказала -- это
доподлинные ее слова:
-- Знай я, в какой степени вы расположены оказать мне услугу, я,
полагаю, не решилась бы просить вас о подобном одолжении.
-- Что ж, сударыня, на будущее знайте, что нет в мире мужчины,
способного отказать вам в столь ничтожном одолжении, коль скоро вы сами об
этом попросите.
-- Слова ваши весьма лестны, но, надеюсь, более мне во всю жизнь не
случится попасть в столь скверное положение, чтобы пришлось испытывать их
правдивость.
Я ушел, размышляя над ее тонким ответом. Она, против моего ожидания, не
сказала, что я ошибаюсь: это повредило бы ее репутации. Она знала, что я
находился в комнате г-на Д. Р., когда адъютант принес ее записку, и,
следственно, мне было прекрасно известно, что она просила двести цехинов и
получила отказ; но мне ничего не сказала. Боже! Как я был рад! Я все понял.
Я догадался, что она боялась уронить себя в моих глазах, и преисполнился
обожания. Я убедился, что ей невозможно было любить г-на Д. Р., а он и
подавно ее не любил; сердце мое наслаждалось этим открытием. В тот день я
влюбился в нее без памяти и обрел надежду когда-нибудь завоевать ее сердце.
Едва оказавшись в своей комнате, я самыми черными чернилами замазал
все, что написала г-жа Ф. в расписке, оставив лишь имя; затем запечатал
письмо и отнес к нотариусу, с которого взял письменное обязательство хранить
его и не выдавать никому, кроме г-жи Ф., по ее просьбе и в собственные руки.
Вечером г-н Ф. явился в мой банк, заплатил долг, сыграл на наличные и
выиграл три-четыре дюжины цехинов. Более всего в прелестной этой истории
поразила меня неизменная любезность г-на Д. Р. в отношении г-жи Ф. и ее к
нему, а также то, что, когда мы снова повстречались с ним дома, он не
спросил, чего хотела от меня его дама; ее же отношение ко мне с той минуты
совершенно переменилось. За столом, сидя напротив меня, она не упускала
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000