ворочусь с Марколиной, а сам отправляюсь к адвокату, который уже получил
ордер и начал действовать по закону. Затем возвращаюсь я в "Тринадцать
кантонов", запихиваю в баул все его пожитки и отвожу их ему в "Сент-Бом",
где он сидит в комнате под охраной и беседует с трактирщиком, который ничего
не может взять в толк. Но потом он увидел баул, а я, отведя его в сторону,
поведал свою басню, и он, удовольствовавшись этим, удалился. Войдя к брату,
я сказал ему, чтобы он завтра же готов был покинуть Марсель; дорогу до
Парижа я ему оплачу, но если он не хочет ехать по своей воле, я от него
отступаюсь, зная, что есть у меня способ изгнать его из Марселя.
Трус расплакался и сказал, что поедет в Париж.
-- Значит, завтра утром ты едешь в Лион, но сперва напиши мне расписку,
что ты должен подателю ее двенадцать луидоров.
-- Зачем?
-- Затем, что я так хочу. Не спорь, завтра утром я дам тебе двенадцать
луидоров и порву расписку.
-- Я принужден слепо повиноваться вам.
-- Ничего другого тебе не остается.
Он написал расписку. Я тотчас пошел взять ему место в дилижансе, а на
другой день отправился вместе с адвокатом снять арест и забрать мои
двенадцать луи, каковые отнес брату. Он немедля уехал, взяв рекомендательное
письмо к г. Боно, какового я просил денег брату не давать и отправить в
Париж дилижансом. Я вручил ему двенадцать луидоров, больше, чем нужно, и
порвал расписку. Так я от него отделался. Мы встретились с ним в Париже
месяц спустя, и в свой черед я расскажу, как он воротился в Венецию.
Но еще за день до того, перед тем, как обедать с г-жою д'Юрфе, но уже
отправив братовы пожитки в "Сент-Бом", пошел я переговорить с Пассано и
выведать причину дурного его настроения.
-- Дурное мое настроение проистекаетот того, что вы намерены
прикарманить двадцать или тридцать тысяч экю золотом и бриллиантами, кои
маркиза предназначила мне в дар.
-- Все может статься. Но вам до того дела нет. Скажу вам одно: я
помешаю безумной ее идее дарить вам золото и бриллианты. Коль вы их
домогаетесь, идите жалуйтесь маркизе, я вас не держу.
-- Так я, значит, буду для вас таскать каштаны из огня и все даром? Ну
уж нет. Я хочу тысячу луидоров.
-- С чем вас и поздравляю.
Я поднимаюсь к маркизе, объявляю, что кушать подано, но обедать мы
будем вдвоем, ибо важные причины принудили меня отослать аббата.
-- Бог с ним, дураком. А Кверилинт?
-- После обеда спросим совета у Паралиса. У меня возникли подозрения на
его счет.
-- У меня тоже. Мне кажется, он переменился. Где он?
-- Лежит в постели с мерзкой болезнью, кою я не смею вам назвать.
-- Уму непостижимо. Это деяние черных сил, но такого, сколько я знаю,
никогда еще не случалось.
-- Никогда, но сперва поедим. У нас сегодня будет много дел после
освящения олова.
-- Тем лучше. Придется совершить Оромазисов очистительный обряд,
ужас-то ведь какой! Он должен был перевоплотить меня через четыре дня, а сам
в таком ужасном состоянии?
-- Давайте обедать, прошу вас.
-- Я боюсь, что наступит час Юпитера.
-- Ни о чем не беспокойтесь.
После Юпитерова обряда Оромазисов я перенес на другой день и без помех
занялся кабалой, а маркиза переводила цифры в буквы. Оракул поведал, что
семь саламандр отнесли истинного Кверилинта на Млечный Путь, а в постели в
комнате на первом этаже лежал коварный Сен-Жермен, которому гномида сообщила
ужасную болезнь, дабы стал он палачом Серамиды и та скончалась бы от недуга
прежде назначенного срока. Оракул гласил, что Серамида должна предоставить
Парализе Галтинарду (то бишь мне) отделаться от Сен-Жермена и не сомневаться
в счастливом исходе перерождения, ибо сам Кверилинт ниспошлет мне силу с
Млечного Пути на седьмой день моего поклонения Луне. Наконец, оракул решил,
что я должен оплодотворить Серамиду спустя два дня по завершении обрядов,
когда прелестная Ундина омоет нас в ванной в той самой комнате, где мы
сейчас находились.
Обязавшись переродить милую мою Серамиду, я подумал -- зачем без нужды
рисковать. Маркиза была пригожая, но старая. Могло статься, что у меня не
хватит пороху ей соответствовать. В тридцать восемь лет роковое это
несчастьесталочастенькоменяподстерегать.ПрекраснойУндиной,
ниспосланной Луною, была Марколина, которой надлежало помочь мне в купальне
обрести мужскую силу. Тут сомневаться не приходилось. Читатель увидит, как я
пособил ей спуститься с небес.
Я получил записку от г-жи Одибер и перед тем, как ехать ужинать к
Марколине, посетил ее. Она радостно сообщила мне, что г-н П. П. получил из
Генуи письмо от Н. Н., каковой просит отдать его дочь замуж за своего
единственного сына, ту самую, что была ему представлена у г-на Паретти
кавалером де Сейнгальтом (то бишь мною), каковой должен был отвезти ее в
Марсель и вернуть в лоно семьи.
-- Г-н П. П., -- сказала г-жа Одибер, -- исполнен к вам самой глубокой
признательности, какую только может питать любящий родитель к тому, кто
по-отечески позаботился о дочери его. Дочь расписала ему вас в самых лучших
красках, и ему не терпится с вами познакомиться. Скажите, когда бы вы могли
поужинать у меня? Дочери не будет.
-- С превеликим удовольствием, ибо супруг м-ль П. П. по справедливости
еще больше будет почитать жену, узнав, что я дружен с ее отцом, но только на
ужин я остаться не могу; я приду, когда вы скажете, в шесть часов, пробуду с
вами до восьми, и мы сведем знакомство до приезда жениха.
Мы условились на послезавтра, и я отправился к Марколине рассказать ей
последние новости и о том, каким манером намереваюсь я завтра избавиться от
брата, -- читателю о том уже известно.
Послезавтра, как сели мы обедать, маркиза, улыбаясь, протянула мне
длинное письмо, которое этот подлец Пассано написал ей на прескверном
французском -- но что-то разобрать было можно. Он извел восемь страниц, дабы
убедить ее, что я обманщик, и в доказательство сей непреложной истины
пересказал всю историю как есть, не упуская ни малейших обстоятельств, кои
могли бы мне повредить. Еще он писал, что я приехал в Марсель с двумя
девицами, он не знал, где я держу их, но уж, конечно, я отправлялся с ними
спать каждую ночь.
Я спросил у маркизы, возвращая письмо, достало ли у нее терпения
дочесть до конца, а она отвечала, что ровно ничего не поняла, ибо пишет он
на тарабарском наречии, да и не старалась она понять -- ибо ничего там не
может быть, кроме измышлений, призванных сбить ее с пути истинного в тот
самыймомент, когдаей никак нельзяот него отступать. Такая ее
осмотрительность весьма пришлась мне по душе, ибо я не хотел, чтобы она
заподозрила Ундину, без которой я не смог бы завести телесный свой механизм.
Пообедав и наскоро совершив все обряды, потребные для укрепления духа
бедной моей маркизы, я отправился к банкиру, выправил вексель на сто
луидоров на Лион на имя Боно, и отослал ему с уведомлением, что эти сто луи
Пассано надлежит выплатить в обмен на мое письмо, кое Пассано должен
предъявить для получения ста луидоров в тот самый день, каковой будет
означен в письме. Если он представит его после означенного дня, то в уплате
следует отказать.
Предприняв это, я написал Боно нижеследующее письмо, которое Пассано
должен был ему вручить:
"По предъявлению сего уплатите г-ну Пассано сто луидоров, если вам его
представят сегодня,30 апреля 1763года. По истечении этого срока
распоряжение мое теряет силу".
С письмом в руке я вошел в комнату предателя, которому за час до того
скальпелем продырявили пах.
-- Предатель, -- говорю я ему. -- Г-жа д'Юрфе не стала читать ваше
письмо, но я прочел его. И вот что я вам предлагаю -- но только без
возражений, времени у меня нет. Либо вы немедленно перебираетесь в больницу,
нам тут таких хворых, как вы, не надобно, либо через час отправляетесь в
Лион и едете без остановок, ибо даю я вам всего шестьдесят часов на сорок
перегонов. В Лионе вы немедля относите г-ну Боно сие письмо, и он по
предъявлению его уплатит вам сто луи -- я вам их дарю; потом делайте, что
хотите, ибо у меня вы больше не служите. Я вам дарю карету, что мы выкупили
в Антибе, и вот еще двадцать пять луидоров на дорогу. Выбирайте. Но учтите,
что, если вы предпочтете больницу, я вам заплачу за месяц -- и все, ибо с
сегодняшнего дня вы уволены.
Поразмыслив немного, он объявляет, что поедет в Лион, хоть и рискуя
жизнью, ибо болен крепко. Тогда я позвал Клермона, чтоб он собрал его вещи,
и упредил трактирщика, что постоялец съезжает -- пусть немедля пошлет за
почтовой упряжкой. Потом дал я Клермону письмо к Боно и двадцать пять луи,
дабы он вручил их Пассано прямо перед отъездом, когда увидит, что тот сел в
карету. Покончив с сим предприятием, я отправился к любимой. Мне надо было о
многом переговорить с Марколиной, в которую, я чувствовал, день ото дня все
сильнее влюблялся. Всякий день она твердила мне, что ей, чтобы быть
совершенно счастливой, еще бы понимать по-французски да иметь хотя тень
надежды, что я возьму ее с собой в Англию.
Я ей того не обещал, и мне становилось грустно при мысли, что придется
расстаться с девицей, исполненной любострастия и обходительности, которую
врожденный темперамент делал ненасытной в постели и за столом,-- она ела,
как я, а пила еще больше. Она от души обрадовалась, что я отделался от
Пассано и братца, и заклинала ходить с ней изредка в комедию, где все
наперебой выспрашивали у прислужницы, кто она такая, и сердились, что она
запрещала отвечать. Я обещал пойти с ней на следующей неделе.
-- Ибо нынче, -- сказал я, -- я все дни напролет занят одной магической
операцией, и мне понадобится твоя помощь. Я одену тебя мальчиком, и в таком
виде ты предстанешь перед маркизой, с которой я проживаю, и вручишь ей
письмо. Не побоишься?
-- Нет. Ведь ты там будешь?
-- Да. Она к тебе обратится, но ты по-французски не говоришь, ответить
не сможешь и сойдешь за немую. Так в письме и будет сказано. Еще там будет
написано, что ты поможешь ей и мне омыться; она примет твои услуги, и в тот
час, как она велит, ты разденешь ее догола, разденешься сама и разотрешь ее
от носков до бедер, не более. Пока ты в ванне будешь все это с ней
проделывать, я скину одежду и крепко обниму маркизу, а ты покамест будешь
только смотреть. Когда я отстранюсь, ты ласковыми ручками своими омоешь
любовные места ее и вытрешь насухо. Потом ты окажешь мне ту же услугу, и я
хорошенько обниму ее второй раз. После второго раза ты опять омоешь сперва
ее, потом меня и покроешь флорентийскими поцелуями инструмент, коим я
недвусмысленно выкажу ей свою нежность. Я обниму ее в третий раз, и тут ты
послужишь нам, лаская обоих до конца поединка. Тогда ты в последний раз
совершишь омовение, вытрешь нас, оденешься, возьмешь то, что она тебе даст,
и вернешься сюда. Через час я приду.
-- Я все сделаю, как ты хочешь, но знай, мне это будет стоить дорого.
-- А мне? Хотеть-то я буду тебя, а не старуху, которую ты увидишь.
-- Она и впрямь старуха?
-- Скоро семьдесят стукнет.
-- Так много? Мне жаль тебя, бедняжка Джакометто. А после ты приедешь
ужинать и спать со мной?
-- Ну конечно.
-- В добрый час.
В назначенный день повстречался я у г-жи Одибер с родителем бывшей моей
племянницы и все ему рассказал как на духу, за выключением того, что спал с
ней. Он обнимал меня и тысячекратно благодарил, уверяя, что я сделал для нее
больше, чем он сам бы сумел. Он сказал, что получил и другое послание, куда
было вложено письмо от сына, исполненное почтительности и уважения.
-- Он никакого приданого не просит, -- прибавил он, -- но я дам за ней
сорок тысяч экю, и мы сыграем свадьбу здесь, ибо брак этот делает честь
нашей семье. В Марселе всякий знает г-на Н. Н., и завтра я обо всем расскажу
жене, которая ради такого счастливого случая дарует дочке полное свое
прощение.
Я обещался прийти на свадьбу вместе с г-жой Одибер, которая знала меня
как заядлого игрока и удивлялась, что я у нее не бываю, ибо у нее играли
по-крупному, но я приехал в Марсель созидать, а не разрушать. Всему свой
черед.
Марколине сшили зеленую бархатную куртку до пояса и такие же штанишки,
я купил ей зеленые чулки, сафьяновые туфельки и перчатки того же цвета,
зеленую сетку на испанский лад с длинной кисточкой сзади, укрывшую ее пышные
черные волосы. В этом костюме она была столь восхитительна, что, покажись
она на улицах Марселя, за ней бы все пошли следом, ведь за версту было
видно, какого она пола. Я отвез ее после ужина к себе, одетую в женское
платье, дабы показать, где ей укрыться в моей комнате после операции в тот
день, когда я буду ее производить.
В субботу с обрядами было покончено, и я посредством оракула назначил
перерождение Серамиды на вторник на часы Солнца, Венеры и Меркурия, что в
планетарной системе алхимиков идут один за другим, как то воображал
Птолемей. То должны были быть девятый, десятый и одиннадцатый час дня, ибо
во вторник первый час принадлежит Марсу. В начале мая час длится шестьдесят
пять минут; и читатель, пусть он и не алхимик, видит, что я должен был
совершить сие деяние с г-жой д'Юрфе с полтретьего до без пяти шесть. В
понедельник, когда наступила ночь, повел я в час Луны г-жу д'Юрфе на берег
моря, сопровождаемый Клермоном, каковой нес ларец весом в пятьдесят фунтов.
Убедившись, что за нами никто не следит, я сказал г-же д'Юрфе, что время
пришло, и велел Клермону поставить ларец и дожидаться нас в карете. Мы
обратились с приличной молитвой к Селене и швырнули ларец в море -- к
великой радости г-жи д'Юрфе, но еще большей моей, ибо в преданном морю ларце
покоилось пятьдесят фунтов свинца. Другой был в моей комнате, укрытый от
нескромных взоров. Воротившись в "Тринадцать кантонов", оставил я маркизу,
сказав, что ворочусь в трактир после того, как вознесу благодарность Луне в
том самом месте, где семикратно поклонялся ей.
Я пришел ужинать к Марколине и, пока она переряжалась, начертал
римскими квасцами на белой бумаге печатными буквами:
"Я нем, но я не глух. Я покинул Рону, чтоб искупать вас. Час настал".
-- Вот это письмо, -- сказал я Марколине, -- ты вручишь его маркизе,
как только предстанешь перед ней.
Мы выходим из дома, никем не замеченные пробираемся в трактир, а потом
я в своей комнате прячу ее в шкаф. Я надеваю халат и вхожу к маркизе, дабы
сообщить ей, что Селена назвала час и перерождение должно начаться завтра до
трех и завершиться не поздней полшестого, чтоб не осквернить час Луны,
следующий за часом Меркурия.
-- Распорядитесь, сударыня, чтобы после обеда тут, у изножия вашей
кровати, была приуготовлена ванна, а Бруньоль не входил к вам до ночи.
-- Я отпущу его на весь вечер, но Селена обещала нам Ундину.
-- Это правда, но я ее не видел.
-- Спросите оракула.
-- Как вам будет угодно.
Она сама составляет вопрос, прося дух Паралиса не откладывать деяние,
пусть даже Ундина и не появится,онаготова омыться сама. Оракул
ответствует,что предначертания Оромазиса неотвратимы и сомненияее
напрасны. Тут маркиза встает и совершает очистительный обряд. Мне трудно
было жалеть эту женщину, уж очень она была смешная. Она поцеловала меня и
сказала:
-- Завтра, милый Галтинард, вы станете мне мужем и отцом. Пусть ученые
разгадывают сию тайну.
Я прикрываю дверь, извлекаю из шкафа Ундину, каковая, раздевшись,
ложится ко мне в постель, хорошенько усвоив, что должна поберечь мои силы.
Мы проспали всю ночь, не взглянув друг на друга. Утром, перед тем как
позвать Клермона, я покормил ее завтраком и упредил, чтобы после деяния она
возвращалась в шкаф -- нельзя было, чтобы кто-нибудь увидал, как она в таком
виде покидает трактир. Я наново повторил ей урок, посоветовал быть веселой и
ласковой, помнить, что она немая, но не глухая, и точно в половине третьего
войти и, преклонив колено, протянуть бумагу маркизе.
Обед был заказан к двенадцати, и, войдя в комнату маркизы, я увидал у
изножия кровати ванну, на две трети наполненную водой. Маркизы не было, но
через две или три минуты она вышла из туалетной комнаты с нарумяненными
щеками, в тончайшей кружевной накидке и старомодном богатом платье, шитом
золотом и серебром; шелковая ажурная косынка прикрывала грудь, краше которой
не было во Франции сорок лет назад. В ушах изумрудные серьги, на шее
ожерелье из семи аквамаринов, увенчанных изумрудом чистейшей воды, а цепочка
была из сверкающих алмазов, в полтора карата каждый, числом восемнадцать или
двадцать. На пальце у нее был карбункул, мне хорошо известный -- она ценила
его в миллион, но он был поддельный; все же прочие камни, коих я до тех пор
не видал, были, как я потом удостоверился, отменные.
Увидав Серамиду в таковом убранстве, я понял, что должен польстить ее
самолюбию, и опустился на колени, чтоб облобызать ее руку; но она, не
потерпев этого, обняла меня. Сказав Бруньолю, что до шести он свободен, мы
принялись беседовать, пока не подали обед.
Одному Клермону было дозволено прислуживать нам за столом, а она
ничего, кроме рыбы, в тот день не пожелала. В полвторого велел я Клермону
запереть ото всех наши комнаты и тоже отправляться погулять до шести, если
есть у него охота. Госпожа начала волноваться, да и я стал выказывать
признаки нетерпения, смотрел на часы, исчислял наново планетарные часы и
твердил только одно:
-- Теперь время Марса, час Солнца еще не наступил.
Наконец часы пробили два часа с половиною, и спустя две или три минуты
явилась прекрасная Ундина с улыбкой на устах и, мерным шагом подойдя к
Серамиде, опустилась на колено и протянула листок. Увидав, что я не встаю,
она продолжает сидеть, но поднимает Духа стихий, приняв листок, и с
удивлением видит, что он с обеих сторон белый. Я тотчас протягиваю ей перо,
она понимает, что должна посоветоваться с оракулом. Она вопрошает его, что
это за листок. Я беру у нее перо, преобразую вопрос в числовую пирамиду, она
расшифровывает ее и получает: "В воде написанное в воде читается".
-- Все ясно, -- говорит она, поднявшись, подходит к ванне, опускает
листок, развернув сперва, и читает буквы белее бумаги:
"Я нем, но я не глух. Я покинул Рону, чтоб искупать вас, час Оромазиса
настал".
-- Так искупай меня, дивный Дух, -- произносит Серамида, кладет листок
на стол и опускается на ложе.
Тогда Марколина послушно снимает с нее чулки, потом платье, потом
рубашку, нежно погружает ноги ее в ванну и, мгновенно скинув одежду, входит
в воду по колено, тогда как я сам раздеваюсь и молю Духа обтереть ноги
Серамиды и быть божественным свидетелем моего с ней соединения во славу
бессмертного Оромазиса, короля саламандр.
Едва произнес я молитву, как немая, но отнюдь не глухая Ундина
исполнила просьбу, и я познал Серамиду, восхищаясь прелестями Марколины,
коих дотоле мне не случалось столь сладостно зреть.
Серамида была пригожая, но такая, как я сейчас; без Ундины деяние бы не
свершилось. Серамида меж тем была нежной, влюбленной, привлекательной,
отнюдь не отталкивающей, и я не испытывал отвращения.
-- Теперь подождем часа Венеры, -- произнес я, кончив.
Ундина очистила нас от следов любви; она обнимает супругу мою, омывает
ей ляжки, ласкает, целует, потом то же проделывает со мной. Серамида вне
себяот счастья, восхищается прелестями сего божественного создания,
приглашает меня насладиться ими, я нахожу, что никакая земная женщина не
может с нею сравниться. Серамида ласкается пуще, Венерин час настает, и,
возбужденныйУндиной, иду яв другойразна приступеще более
продолжительный, ибо час-то длится шестьдесят пять минут. Я вступаю на поле
брани, тружусь полчаса, обливаясь потом, утомляя Серамиду, но кончить не
могу, а плутовать стыжусь; она утирает мне со лба пот, что стекает с волос,
смешавшись с помадой и пудрой, Ундина дерзновенно ласкает меня, сохраняя
силы, меня оставляющие, когда я касаюсь дряхлого тела; природа отвергает
негодные средства, избранные мной для достижения цели. Через час я наконец
решаю кончить, изобразив все обыкновенные проявления счастливого исхода.
Выйдя из боя победителем, еще полным сил, я не позволил маркизе сомневаться
в моей доблести. Она сочла бы, что Анаэль несправедлив: он донес бы на меня
Венере как на фальшивомонометчика.
Даже Марколина обманулась. Начался третий час, надлежало ублажить
Меркурия. Четверть времени провели мы в ванне, погрузившись до чресел.
Ундина чаровала Серамиду ласками, о коих регент, герцог Орлеанский, даже не
подозревал; маркиза сочла их свойственными речным духам и восхищалась тем,
как женский дух трудился нежными пальчиками. Исполнившись признательности,
она просила восхитительное создание осыпать меня дарами своими, и тут-то
Марколина выказала все, чем славятся питомцы венецианской школы. Она
обернулась лесбиянкой и, видя, что я восстал, подбодрила ублажить Меркурия;
но вновь все то же: хоть молния и сверкает, гром никак не грянет. Я видел,
что труд мой уязвлял Ундину, видел, что Серамида мечтала окончить поединок,
длить его я больше не мог и решил обмануть ее второй раз агонией и
конвульсиями,азатемполной неподвижностью,неизбежным следствием
потрясения, кое Серамида сочла беспримерным, как она мне потом сказала.
Сделав вид, что пришел в себя, вошел я в ванну и совершил короткое
омовение. Яначалодеваться, Марколина приняласьпомогать маркизе,
пожиравшей ее влюбленными очами.Марколина быстренько облачилась,и
Серамида, вдохновленная своим Гением, сняла колье и повесила его на шею
прекрасной купальщице, каковая, поцеловав ее по-флорентийски, убежала и
спряталась в шкафу. Серамида спросила оракула, успешно ли свершилось деяние.
Испугавшись вопроса, я отвечал, что солнечное семя проникло в ее душу и она
родит в начале февраля себя самое, но только мужеского полу, а для того она
должна сто семь часов лежать в постели.
Исполнившись счастья, она сочла повеление отдыхать сто семь часов
исполненным божественной мудрости. Я поцеловал ее, сказав, что проведу ночь
за городом, дабы забрать остаток снадобий, оставшихся после свершения лунных
обрядов, и обещал обедать с нею завтра.
Я от души забавлялся с Марколиной до половины восьмого, ибо должен был
дождаться ночи, чтобы выскользнуть с ней незамеченным из трактира. Я скинул
красивый свадебный наряд, надел фрак и довез ее в фиакре до дому, прихватив
ларец с небесными дарами, которые я честно заработал. Оба мы умирали с
голоду, но отменный ужин обещал вернуть нас к жизни. Марколина сбросила
зеленуюкуртку, облачилась в женское платье, отдав мне великолепное
ожерелье.
-- Я продам его, моя милая, и верну тебе деньги.
-- Сколько может оно стоить?
-- Не менее тысячи цехинов. Ты вернешься в Венецию обладательницей пяти
тысяч дукатов звонкой монетой, там сыщешь мужа, будешь поживать с ним в свое
удовольствие.
-- Я отдам тебе все эти пять тысяч, только возьми меня с собой, милый
друг, я буду любить тебя сильней жизни, холить, как родное дитя, и никогда
не стану ревновать.
-- Мы еще поговорим об этом, хорошая ты моя, но сейчас, раз мы как
следует подкрепились, пойдем в постель, я хочу тебя как никогда.
-- Ты, верно, устал.
-- Устал, но не от любви, ибо, слава тебе господи, всего только раз
смог.
-- Мне показалось два. Какая милая старушка! До сих пор не лишена
приятности. Лет пятьдесят назад она, верно, была первой красавицей Франции.
Но старость гонит любовь.
-- Ты изрядно распаляла меня, а она охлаждала с еще большей силою.
-- Ты что, всякий раз ставишь перед собой юную девицу, когда хочешь с
ней полюбезничать?
-- Отнюдь нет, прежде не требовалось делать ей ребенка мужеского полу.
-- Так ты, значит, подрядился сделать ей дитя? Держи меня, я помру со
смеху. Она небось и впрямь решила, что беременна?
-- Ну, разумеется, ведь она знает, что приняла от меня семя.
-- Смех, да и только! Но что за глупость -- на три раза подряжаться?
-- Я думал, что, глядя на тебя, легко с этим справлюсь, но ошибся. Под
руками была дряблая кожа, перед глазами совсем иное, и миг блаженства никак
не наступал. Этой ночью ты убедишься в истинности моих слов. Живо в постель,
говорят тебе!
-- Лечу!
Сила контраста была столь велика, что я провел с Марколиной ночь,
подобную тем, что проводил в Парме с Генриеттой и в Мурано с М. М. Я не
покидал постель четырнадцать часов и четыре из них посвятил любви. Я велел
Марколине принарядиться и ждать меня перед началом представления. Большего
удовольствия я не мог ей доставить.
Г-жу д'Юрфе застал я в постели, всю разодетую, причесанную на манер
молоденьких и такую довольную, какой я ее никогда не видал. Она объявила,
что обязана мне счастьем, и принялась совершенно здраво изъяснять безумные
свои идеи.
-- Женитесь на мне, -- говорила она, -- вы будете опекуном моего
ребенка, вашего сына, и тем самым сохраните мне мое достояние, станете
хозяином всего, что я должна унаследовать от г. де Понкарре, моего брата --
он уже стар и долго не протянет. Если не вы позаботитесь обо мне в феврале
месяце, когда я возрожусь в мужском обличьи, то кто же? Бог знает, в чьи
руки я попаду. Меня признают незаконнорожденным, лишат восьмидесяти тысяч
ренты, а вы можете мне их сохранить. Подумайте хорошенько, Галтинард. Я уже
чувствую себя мужчиной в душе и признаюсь, влюбилась в Ундину, мне хотелось
бы знать, смогу я лечь с ней через четырнадцать или пятнадцать лет. А почему
нет, коли будет на то воля Оромазисова? Что за прелестное создание!
Доводилось ли вам видеть подобную красавицу? Жаль, что она немая. Должно
быть, ее любовник -- водяной. Но, конечно, все водяные немы, в воде ведь не
поговоришь. Странно даже, почему она не глухая. Я дивилась, отчего вы до нее
не дотрагиваетесь. Кожа немыслимо нежная. Слюна благоуханная. Водяные
изъясняются знаками, их язык можно выучить. Как бы мне хотелось поболтать с
этим существом! Прошу вас, посоветуйтесь с оракулом, спросите, когда я
должна родить; если же вы не можете жениться на мне, тогда, мне кажется,
надобно продать все, что у меня есть, дабы обеспечить мою будущность, когда
я возрожусь, ведь в раннем детстве я ничего не буду знать и понадобятся
деньги, чтобы дать мне образование. Распродав все, можно получить ренту на
огромную сумму, поместить ее в надежные руки, и тогда одних процентов
достанет на все мои надобности.
Я отвечал, что оракул будет единственным нашим вожатым, и я ни за что
не потерплю, чтоб ее объявили незаконнорожденным, когда она изменит пол и
станет моим сыном; на том она успокоилась. Рассуждения ее были чрезвычайно
справедливы, но покоились они на бессмыслице, и ничего, кроме жалости, она у
меня не вызывала. Если какой-нибудь читатель найдет, что я как честный
человек обязан был разубедить ее, то мне жаль его; это было немыслимо, но
даже если б я и мог, то все равно бы не стал, чтоб не делать ее несчастной.
Такая, как она есть, она могла питаться одними химерами.
Я надел самый свой щегольской фрак, чтобы в первый раз повести
Марколину в театр. Случайно получилось, что сестры Рангони, дочери римского
посланника, сели в нашу ложу. Я знал их по первому своему приезду в Марсель
ипредставил имМарколинукаксвою племянницу, говорящуютолько
по-итальянски. Наконец-то Марколина почувствовала себя счастливой, она могла
поговорить с француженкой на родном венецианском наречии, исполненном
изящества. Младшая из сестер, что намного превосходила старшую красотой,
через несколько лет стала принцессой Гонзаго Сольферино. Князь, супруг ее,
обладавший склонностью к изящной словесности и даже талантом, несмотря на
бедность свою, был отпрыском рода Гонзаго, сыном Леопольда, тоже небогатого,
и Медини, сестры того Медини, что умер в лондонской тюрьме в 1787 году.
Бабета Рангони, дочь жалкого торгового посланника, марсельского купца, была
тем не менее достойна княжеского титула и внешностью своей и обхождением. Ее
фамилия, Рангони, блистала в веренице княжеских имен, заполняющих альманахи.
Тщеславный муж радовался, что читатель альманахов решит, будто жена его
происходит из прославленного моденского рода. Тщеславие вполне невинное. Те
же альманахи превращают Медини, мать означенного принца, в Медичи. Подобные
обманы, рожденные дворянской спесью, никому вреда не причиняют. Восемнадцать
лет назад повстречал я князя в Венеции, он жил на весьма основательный
пенсион, что положила ему императрица Мария-Терезия; надеюсь, что покойный
император Иосиф его не отобрал, ибо князь заслуживает его и нравом своим, и
литературным дарованием.
Весь спектакль Марколина болтала с прелестной младшей Рангони, каковая
упрашивала меня привезти ее к ней, но я просил меня уволить. Я думал, как
мне спровадить в Лион госпожу д'Юрфе, -- в Марселе она была мне ни к чему и
только мешала.
На третий день после перевоплощения она просила меня узнать у Паралиса,
где должна приуготовиться к смерти, то бишь к родам, и, воспользовавшись сей
возможностью, извлек я предсказание, повелевающее совершить обряд поклонения
духам воды на двух реках в течение одного только часа, после чего все и
решится, а себе предписал три искупительных обряда, дабы умилостивить
Сатурна за то, что слишком жестоко обошелся с лже-Кверилинтом, а Серамиде в
них вмешиваться не должно, а надобно поклониться ундинам.
Нарочито задумавшись, где же сливаются две реки, я услыхал от нее
самой, что Лион омывают Рона и Сона и нет ничего проще, чем исполнить обряд
всемгороде: я согласился. Задаввопрос,какие для того нужны
приуготовления, получил я ответ, что надобно только вылить бутыль морской
воды в каждую реку за две недели до обряда, каковую церемонию Серамида может
свершить самолично в первый Лунный час любого дня.
-- Значит, надобно здесь наполнить бутыли, ибо все прочие французские
морские порты находятся в отдалении; я уеду, как только смогу покинуть
постель, и буду ждать вас в Лионе. Раз вы здесь должны умилостивить Сатурна,
вам со мной отправляться не след.
Я признал ее правоту, изобразив, как тяжело мне отпускать ее одну;
принесназавтрадве запечатанные бутыли, наполненные соленой
средиземноморской водой, уговорился, что она выльет их в реки пятнадцатого
мая, обещав прибыть в Лион до того, как истекут две недели; отъезд мы
назначили на послезавтра, одиннадцатое мая. Я записал ей все Лунные часы и
начертил, где ей остановиться на ночлег в Авиньоне.
После отъезда ее я перебрался к Марколине. Я вручил ей в тот же день
четыреста шестьдесят луидоров, которые вместе с теми ста сорока, что она
выиграла в бириби, составили ровно шестьсот. На другой день после отъезда
маркизы в Марсель прибыл г. Н. Н. с письмом от Розалии Паретти, каковое он
мне тотчас принес. Она писала, что я должен самолично представить подателя
письма отцу моей племянницы, чтоб ни ее, ни моей чести не было урона.
Розалия была права, но, поскольку девица племянницей мне не доводилась, дело
это было не простое. Но я тем не менее объявил Н. Н., несколько его
озадачив, что сперва представлю его г-же Одибер, близкой подруге его
нареченной, а затем оба мы представим его будущему тестю, каковой отвезет
его к дочери, живущей в двух лье от Марселя.
Н. Н. остановился в "Тридцати кантонах", где ему тотчас сказали мой
адрес; он был в восторге, видя, что приближается исполнение заветных его
желаний, и еще больше возрадовался, увидав, как приняла его г-жа Одибер. Она
тотчас взяла накидку, села вместе с ним в мою карету и повезла нас к г. Н.
Н., который, прочтя письмо, представил подателя его своей супруге, заранее
им упрежденной, такими словами:
-- Милая женушка, вот наш зять.
Я был изрядно удивлен, когда этот ловкий умный человек, следуя
наставлениям г-жи Одибер, представил меня своей жене, назвав меня кузеном,
тем самым, что путешествовал с их дочерью. Она наговорила мне любезностей, и
все затруднения враз исчезли. Он тотчас послал нарочного известить сестру,
что завтра приедет обедать с женой, будущим зятем, г-жой Одибер и одним из
кузенов, ей незнакомым. Отправив нарочного, он пригласил нас, а г-жа Одибер
вызвалась всех отвезти. Она сказала, что со мной сейчас другая моя
племянница, с которой его дочка очень дружна и ей приятно будет повидаться.
Он пришел в восторг. Восхитившись умом этой женщины, я обрадовался, что
смогу доставить удовольствие Марколине, и искренне поблагодарил г-жу Одибер,
которая ушла, сказав, что ждет нас завтра в десять.
Я же привез к себе г-на Н. Н., каковой отправился в комедию с
Марколиной; она любила поболтать и потому не выносила общества французов,
которые говорили только на своем языке. После спектакля г. Н. Н. отужинал с
нами, и за столом я известил Марколину, что завтра ей предстоит обедать с
милой своей подружкой; я думал, она с ума от радости сойдет. После ухода
г-на Н. Н. мы тотчас легли, чтоб встать утром пораньше. Завтра не заставило
себя ждать. В назначенный час мы были у г-жи Одибер, которая изъяснялась
по-итальянски и нашла, что Марколина -- сущий клад; она обласкала ее и
попеняла, что я не представил ее раньше. В одиннадцать мы приехали в
Сен-Луи, где я насладился превосходной театральной развязкой. М-ль П. П. с
чувством собственного достоинства, смешанного с почтением и нежностью,
наилюбезнейшим образом встретила жениха, поблагодарила меня, что я взял труд
представить его ее отцу, и, отбросив всякую серьезность, расцеловала
Марколину, которая была донельзя удивлена, что милая подружка сразу с ней не
поздоровалась.
За обедом все были довольны и веселы. Я смеялся в душе, когда меня
спрашивали, чем я опечален. Я казался грустным оттого только, что молчал, и
вовсе не думал печалиться. То был один из прекраснейших моментов моей жизни.
В подобные минуты рассудок пребывает в божественном покое, что дарит
истинное блаженство; я чувствовал себяавтором превосходной комедии,
радовался тому, что добрые дела мои перевешивают злые и что хоть я и не
родился королем, но умею делать людей счастливыми. Не было за столом
человека, который не был бы мне обязан весельем своим; мысль эта составляла
мою усладу, и я желал молча предаваться ей.
М-ль П. П. воротилась в Марсель вместе с отцом, матерью и женихом,
которого г. П. П. пожелал поселить у себя, а я вернулся вместе с г-жой
Одибер, каковая взяла с меня слово прийти к ней ужинать с Марколиной.
Положили сыграть свадьбу, когда придет ответ на письмо, которое г. П. П.
послал отцу своего будущего зятя. Нас пригласили на венчание, чем Марколина
была весьма польщена. Каким счастьем было мне видеть по возвращении из
Сен-Луи, что юную венецианку охватило любовное неистовство. Такой бывает,
или должна быть, всякая девица, живущая с любимым человеком, который
заботится о ней; вся благодарность ее обращается в любовь, и удвоенные ласки
вознаграждают любовника.
За ужином у г-жи Одибер некий юноша, богатый виноторговец, имевший
собственное дело и проживший год в Венеции, был пленен чарами сидевшей рядом
с ним Марколины, которая забавляла всех прелестной своей болтовней. Я по
натуре до крайности ревнив, но, когда предугадываю, что нынешний соперник
способен составить счастье моей любовницы, ревность стихает. На первый раз я
всего лишь осведомился у г-жи Одибер, что это за юноша, и с радостью
услышал, что человек он порядочный, что у него сто тысяч экю и большие
винные погреба в Марселе и Сете.
На другой день в театре зашел он в нашу ложу, и мне приятно было
видеть, что Марколина встретила его весьма любезно. Я пригласил его
отужинать с нами, он был почтителен, пылок и нежен. Когда он уходил, я
сказал, что надеюсь, что он еще почтит нас своим посещением, и, оставшись
наедине с Марколиной, поздравил ее с одержанной победой, изъяснив, что у нее
будет почти такое же состояние, как у м-ль П. П.; но вместо благодарности
она разъярилась.
-- Если хочешь отделаться от меня, -- произнесла она, -- то отошли в
Венецию; я не желаю выходить замуж.
-- Успокойся, ангел мой, мне отделываться от тебя? Что за выражения!
Разве я дал тебе хоть малейший повод думать, что ты мне в тягость? Этот
красивый,обходительный, молодой и богатый человеклюбит тебя, мне
показалось, что тебе он по сердцу, и, желая видеть тебя счастливой,
неподвластной прихотям фортуны, я издалека намекнул на возможность удачной
партии, а ты грубишь? Не плачь, милая Марколина, не береди душу.
-- Я плачу от того, что ты вообразил, что я его люблю.
-- Да будет тебе, больше не воображу. Успокойся и пойдем в постель.
В единый миг она перешла от слез к смеху и ласкам, и более мы о
виноторговце не говорили. На другой день в театре он вошел в нашу ложу, и
Марколина была с ним вежлива, но сдержанна. Я не осмелился пригласить его на
ужин. Дома Марколина поблагодарила меня, что я его не позвал, сказав, что
немало того опасалась. Мне было довольно, чтобы определиться на будущее.
Назавтра г-жа Одибер пришла к нам с визитом, дабы от имени виноторговца
пригласить нас к нему на ужин; я тотчас оборотился к Марколине спросить,
рада ли она приглашению, та отвечала, что почтет за счастье находиться
везде, где будет г-жа Одибер. Итак, она ввечеру заехала за нами и отвезла к
купцу, который никого более на ужин не звал. Мы увидали холостяцкий дом, где
не хватало только одного -- женщины, чтоб принимала в нем гостей и сделалась
хозяйкой. За изысканным ужином молодой человек попеременно оказывал знаки
внимания г-же Одибер и Марколине, а та блистала, переняв изящные и
благородные манеры м-ль П. П. Веселая, благопристойная, порядочная, она без
труда воспламенила честного купца.
На следующий же день г-жа Одибер прислала мне записку, попросив
навестить ее. Я пришел и с некоторым удивлением услыхал, что виноторговец
просит руки Марколины. Я, недолго думая, отвечал, что весьма этому рад и под
хорошее ручательство дам за ней десять тысяч экю, но вот говорить с ней не
буду.
-- Я пришлю ее к вам, сударыня, и коль вы добьетесь ее согласия, я
сдержу слово; но на меня не ссылайтесь, а то все испортите.
-- Я сама заеду за ней, мы вместе пообедаем, а перед спектаклем вы ее
заберете.
На другой день она приехала, и Марколина, которую я наперед уведомил,
отправилась к ней обедать. Часов в пять я был у дамы и, увидав, что
Марколина в чудесном настроении, не знал, что и предполагать. Они были
вдвоем, г-жа Одибер отзывать в сторону меня не стала, я тем паче, и к началу
представления мы уехали. По дороге Марколина приняласьна все лады
расхваливать добрый нрав этой женщины, а о деле ни слова, но в середине
спектакля я обо всем догадался. Я увидал юношу в амфитеатре, а в нашей ложе,
где было два свободных места, он так и не объявился.
Что за радость для Марколины, что я за ужином был пуще прежнего пылок и
нежен! Только в постели в сладостной откровенности пересказала она речи г-жи
Одибер.
-- Я ей только одно отвечала, -- сказала она, -- что выйду замуж, если
ты прикажешь. Но я все же благодарна тебе за десять тысяч экю, что ты готов
был мне преподнести. Ты все на меня свалил, а я на тебя. Я уеду в Венецию,
когда ты пожелаешь, если не хочешь брать меня с собой в Англию, но замуж не
выйду. Мы не увидим более этого господина, хоть он и мил донельзя; я могла
бы полюбить его, если б не было тебя.
Мы и впрямь больше о нем не слыхали. Настал день свадьбы м-ль П. П.; мы
были приглашены, и Марколина появилась там со мною, пусть без бриллиантов,
но разодетая столь пышно, как только могла желать.
ГЛАВА IV
Antecedentibus sublatis *
Я покидаю Марсель <...>. Отъезд г-жи д'Юрфе из Лиона
<...> Мы выехали из Валанса в пять утра и, добравшись под вечер в
Лион, остановились в "Парке". Я тотчас поспешил на площадь Белькур к г-же
д'Юрфе, каковая, как всегда, объявила, будто не сомневалась, что я нынче
приеду. Она захотела узнать, правильно ли совершила обряды, и Паралис,
разумеется, все одобрил, и она была. весьма польщена; обняв малыша д'Аранда,
я обещал, что буду у нее завтра в десять.
Мы посвятили день совместным трудам, дабы получить должные наставления
касательно ее родов, завещания, того, как изыскать способ, чтобы ей,
возродившись в мужском обличии, не оказаться нищей. Оракул решил, что ей
надлежит умереть в Париже, все завещать сыну, и отпрыск ее не будет
незаконнорожденным, ибо Паралис обещал, что по приезде в Лондон я пошлю ей
дворянина, каковой женится на ней. Наконец, оракул повелел ей собираться и
через три дня ехать в Париж, взяв с собой маленького д'Аранда, которого я
должен отвезти в Лондон и сдать матери с рук на руки. Его подлинное
происхождение не было для нее тайной, ибо маленький мерзавец ей все
рассказал. Но я воспользовался тем же средством, каким поборол нескромные
откровения Кортичелли и Пассано. Мне не терпелось вернуть неблагодарного
мальчишку матери, что беспрестанно слала мне наглые письма. В голове у меня
созрел замысел отнять у нее мою дочь, которой должно было исполниться десять
лет и которая стала, как уверяла мать, чудом красоты, изящества и ума.
<...>
1764--1765. ГЕРМАНИЯ. РОССИЯ. ПОЛЬША
ТОМ X
ГЛАВА II
<...> Бегство из Лондона. Граф Сен-Жермен. Везель
<...> Я высадился в Кале и тотчас улегся в постель в "Золотой
руке", где стояла моя почтовая коляска. Лучший врач Кале безотлагательно
явился предложить свои услуги. Лихорадка, усиленная венериной отравой, что
растеклась по членам, привела меня в такое состояние, что врач уж не чаял
видеть меняживым. На третий день я дошел до крайности. Четвертое
кровопускание отняло последние силы и ввергло на сутки в летаргический сон,
за коим последовал спасительный кризис, вернувший меня к жизни; но только
строгий режим позволил мне уехать через две недели после прибытия.
Слабый, опечаленный тем, что принужден был покинуть Лондон, причинив г.
Лейгу значительный ущерб, что принужден был бежать, что негр мой предал
меня, что вынужден оставить намерение ехать в Португалию, что не знаю, куда
податься, что здоровье расстроено настолько, что выздоровление сомнительно,
вид ужасный, кожа желтая, весь в язвахот кельтской влаги и надо
озаботиться, как от них избавиться, -- сел я в почтовую коляску вместе с
крестником моим Датури, что устроился позади; был он мне за слугу и исполнял
сии обязанности отменно. Я отписал в Венецию, чтобы перевели мне в Брюссель
вексель на сто фунтов стерлингов, который я должен был получить в Лондоне,
куда писать не осмеливался. Я переменил лошадей в Гравелине и заночевал в
"Консьержери" в Дюнкерке.
Первый, кого увидал я, выйдя из коляски, был торговец С., муж Терезы, о
которой читатель, верно, помнит, племянницы любовницы Тиреты, каковую любил
я лет семь тому назад. Он узнает меня, дивится, что я так переменился; я
отвечаю, что едва оправился от тяжелой болезни, спрашиваю о жене, он
говорит, что у нее все хорошо, и покорнейше просит завтра у него отобедать.
Я отговариваюсь, что должен рано утром уезжать, но он слушать ничего не
желает, хочет, чтобы я повидал жену его и трех карапузов, коими он
обзавелся, и раз уж я решил утром ехать, он приведет тогда жену и все
семейство. Что делать? Я согласился.
Читатель, верно, помнит, как я любил Терезу и решил жениться на ней.
Вспомнив об этом, я еще горше опечалился -- ясно, каково будет ей видеть
меня таким.
Она явилась через четверть часа с мужем и тремя сыновьями; первенцу
было шесть лет. После обычных любезностей и слишком уместных вопросов о
здоровье, раздражавших меня, она отослала двух младшеньких, оставив обедать
старшего, ибо имела веские основания полагать, что мне любопытно будет на
него посмотреть. Мальчуган был чудный, и поскольку он во всем походил на
мать, муж никогда не сомневался в том, что он его -- и по закону и по крови.
В душе я смеялся тому, что встречал сыновей своих по всей Европе. За столом
она рассказала мне о Тирете. Он поступил на службу в голландскую Индийскую
компанию, оказался замешан в мятеже, случившемся в Батавии, был изобличен и
едва не повешен, но ему посчастливилось, подобно мне, спастись бегством. В
этом мире, ища приключений, нетрудно попасть на виселицу из-за пустяка, коли
в душе ты шалопай и не довольно осторожен.
Утром поехал я через Ипрв Турне, где, увидавдвух конюхов,
выгуливавших лошадей, спросил, чьи они.
-- Господина графа де Сен-Жермена, чернокнижника, что живет тут уже
месяц и никуда не выходит. Он обогатит наш край, заведет фабрики. Все
проезжие желают видеть его, но он никого не принимает.
После такого ответа взяла меня охота повстречаться с ним. Остановившись
в трактире, я немедля написал ему записку, уведомив о намерении своем и
попросив указать удобное для него время; Вот ответ, каковой я сохранил и
только перевел на французский:
"Занятия мои не дозволяют ни с кем видеться, но вы исключение.
Приходите, когда угодно, вас проведут в мою комнату. Вам не надо называть,
ни вашего имени, ни моего. Не предлагаю вам разделить мой обед, ибо трапеза
моя никого не насытит, а вас тем паче, если сохранили вы прежний аппетит".
Я отправился к нему в девять. Он завел бороду длиною в дюйм и двадцать
перегонных кубов, наполненных жидкостями, часть из которых настаивалась на
песке при комнатной температуре. Он сказал, что трудится над красителями для
собственногоувеселения,заводитшляпнуюфабрику,дабыдоставить
удовольствие графу Кобенцлу, полномочному послу императрицы Марии-Терезии в
Брюсселе. Он сказал, что ему выдали всего лишь двадцать пять тысяч флоринов,
денег этих недостаточно, но он добавит своих. Мы заговорили о г-же д'Юрфе, и
он сказал, что она отравилась, приняв чрезмерную дозу универсального
эликсира.
-- Из завещания ее следует, -- сказал он, -- что она полагала, будто
беременна, и могла бы быть таковой, если б ко мне обратилась. Это одна из
простейших операций, но никогда нельзя быть уверенным, будет плод мужским
или женским.
Узнав, что я болен, он заклинал меня остаться в Турне всего на три дня
и делать все, как он скажет. Он уверял, что к отъезду моему все бубоны
спадут. Он дал бы мне затем пятнадцать пилюль, чтоб принимать их по одной, и
за пятнадцать дней я бы вконец исцелился. Я поблагодарил за все и от всего
отказался. Затем он показал мне архей, каковой именовал он Атоэфиром. То
была белая жидкость в маленькой колбе, похожей на все прочие. Они были
запечатаны воском. Услыхав, что сие не что иное, как универсальное природное
начало, и доказательством тому то, что оно мгновенно испарится из колбы,
если проделать наималейшее отверстие в воске, я просил показать мне сие на
опыте. Тогда он дал мне колбу и булавку, сказав, чтобы я удостоверился сам.
Я проколол воск, и колба в тот же миг опустела.
-- Поразительно, но для чего оно потребно?
-- Этого я вам открыть не могу.
Не желая, по обыкновению своему, отпускать меня, не удивив, он спросил,
есть ли у меня мелкие деньги, и я вытащил монету из кармана и положил на
стол. Тогда он поднялся, не объясняя вовсе, что намерен делать. Он взял
раскаленный уголь и положил его на металлическую пластину, затем попросил
монету в двенадцать су, что была у меня, положил сверху черную крупинку и
сунул монету на уголь, затем принялся раздувать уголь через трубку, и менее
чем в две минуты я своими глазами увидел, как монета покраснела. Он сказал
мне обождать, покуда она остынет, что и сделалось вмиг. Затем он, улыбаясь,
велел мне взять монету назад, ведь она моя. Я тотчас увидел, что она
золотая, и, хотя был уверен, что он стянул мою, подменив золотой, которую
нетрудно было сперва побелить, я не стал упрекать его. Изъявив свое
восхищение, я сказал, что в другой раз, чтобы наверное удивить самого
проницательного человека, он должен заранееуведомить,чтонамерен
произвести трансмутацию, дабы здравомыслящий человек внимательно осмотрел
серебряную монету, прежде чем поместить ее на раскаленный уголь. Он отвечал,
что те, кто сомневается в его искусстве, недостойны беседовать с ним. То
была обыкновенная его манера. Такова последняя моя встреча со знаменитым и
ученым обманщиком, что умер в Шлезвиге тому шесть или семь лет. Монета в
двенадцать су была из чистого золота. Два месяца спустя я подарил ее лорду
маршалу Киту в Берлине, каковой ею заинтересовался.
Я уехал из Турне назавтра, в четыре утра, и остановился в Брюсселе,
дожидаясь ответа на письмо, что я отправил г-ну де Брагадину с просьбой
перевести мне туда вексель, который должен был получить в Лондоне. Письмо
пришло через пять дней после приезда моего, вместе с векселем на двести
голландских дукатов на г-жу Нетин. Я думал задержаться здесь, чтобы пройти
меркуриальное лечение, но тут Датури сказал, что, как он только что узнал от
одного канатоходца, его отец, мать и вся семья были в Брауншвейге, и если я
пожелаю поехать туда, уверял он, то получу всяческое вспоможение и буду
чувствовать себя как дома. Он вмиг меня убедил. Я знал наследного принца,
который ныне правит, да и любопытно мне было через двадцать один год увидеть
мать Датури. Итак, я немедля выехал из Брюсселя, но в Рурмонде почувствовал
себя так скверно, что подумал, что не смогу продолжить путь. Проезжая через
Льеж, повстречал я г-жу Малинган, вдовую, нищую. Тридцать шесть часов в
постели, казалось, возвратили мне силы, и я отправился в почтовой коляске
своей, немало на нее досадуя, ибо почтовые лошади не приучены поддерживать
оглобли; я решил избавиться от нее в Везеле. Едва добравшись до трактира,
лег я в постель и велел Датури договориться обменять ее на какой-нибудь
четырехколесный экипаж.
Утром, к крайнему своему удивлению, увидал я в своей комнате генерала
Беквича. Задав приличествующие случаю вопросы и осведомившись о моем
здоровье, генерал сказал, что купит сам коляску и даст мне покойную карету,
дабы путешествовать по всей Германии; вмиг все было сделано, но, когда
честный англичанин в подробностях узнал от меня, в каком я состоянии, он
убедил меня лечиться в Везеле, где проживал молодой медик, обучавшийся в
Лейдене, человек весьма искусный и сведущий. Нет ничего легче, чем заставить
переменить мнение и намерения человека больного, грустного, планов никаких
не имеющего, что ищет счастья и, согласно максиме "sequere Deum" *, не
знает, где оно его ждет. Г-н Беквич, чей полк стоял гарнизоном в городе,
тотчас велел послать за доктором Пиперсом и пожелал присутствовать и при
исповеди моей, и даже при осмотре. Мне не хочется возмущать читателя
описанием того жалкого состояния, в коем я пребывал. Юный медик, сама
доброта, просил меня переехать к нему, обещал всяческую заботу его матери и
сестер и уверял, что вылечит меня в шесть недель, коли соглашусь я следовать
его предписаниям. Генерал побуждал на то решиться, да мне и самому этого
хотелось, -- ведь я желал предаваться увеселениям в Брауншвейге, а не
являться туда развалиной, не владея своими членами. Итак, я согласился, не
взирая на сына, что домогался чести вылечить меня у себя. Об оплате доктор
Пипер уговариваться не захотел. Он сказал, что перед отъездом я дам ему,
сколько сочту нужным, и он безусловно этим удовольствуется. Он отправился,
дабы приготовить для меня свою комнату -- у него она была одна, -- и сказал,
что через час я могу перебираться. Я велел свезти туда мои пожитки, и в
портшезе приехал к нему, прикрывая лицо платком, стыдясь показаться матери и
сестре честного врача, что ожидал меня в окружении нескольких барышень, на
которых я и взглянуть не осмеливался.
Едва добрался я до комнаты, как Датури раздел меня, и я лег в постель.
ГЛАВА III
Выздоровление. Датури избивают солдаты. Отъезд в Брауншвейг. Редегонда.
Брауншвейг. Наследный принц. Жид. Житье в Вольфенбюттеле. Библиотека.
Берлин. Кальзабиджи и берлинская лотерея. Девица Беланже
В обеденное время доктор зашел ко мне в комнату с матерью и одной из
сестер, которыеуверили, чтовсяческибудут обомнезаботиться.
Добросердечие было написано на их лицах.
Когда они удалились, врач изложил методу, коей собирался следовать,
дабы вернуть мне здоровье. Потогонный отвар и меркуриальные пилюли должны
были изгнать заразу, что сводила меня в могилу. Надлежало выдерживать
строжайшую диету и ничем себя не утруждать. Я уверил его, что буду покорно
повиноваться всем предписаниям. Он обещал читать мне газету два раза в
неделю и тотчас сообщил, что скончалась г-жа де Помпадур.
И вот я приговорен к отдыху, целительному, по уверениям врача, и в то
же время губительному, ибо я чувствовал, что впрямь помираю со скуки. Даже
доктор испугался и просил меня не препятствовать, чтобы сестра его приходила
работать в моюкомнату с двумя или тремя девицами, добрыми своими
подружками. Кровать помещалась в алькове, полог задергивался, и они никак не
могли мне докучать. Я просил его доставить мне такую утеху, и сестра была
рада сделать мне одолжение, ибо комната, что я занимал, была единственной,
где окна выходили на улицу. Но предупредительность врача оказалась роковой
для Датури.
Юноша, получивший воспитание в цирке, не мог не скучать, проводя весь
день со мной; а потому, увидав, что у меня изрядное общество и я могу
обойтись без него, почел за благо поразвлечься и целыми днями шатался там и
сям. На третий день жительства нашего в Везеле его принесли ввечеру домой,
всего избитого. Он забрел в караульню повеселиться с солдатами, они начали
искать с ним ссоры и изрядно его поколотили. На него было жалко смотреть.
Весь окровавленный, без трех зубов, он поведал, плача, о своей беде и взывал
о мщении. Я послал врача уведомить об этом деле генерала Беквича, каковой
пришел сказать мне, что не знает, чем тут помочь, и единственно какую услугу
может оказать, это отправить парня на излечение в лазарет. Все кости были
целы, он поправился через неделю, и я отослал его в Брауншвейг с паспортом
от генерала Соломона. Три зуба, что он потерял в потасовке, охраняли его от
опасности попасть в солдаты, грозившей, если б все были целы. Он отправился
пешком, и я обещал навестить его, как только буду в состоянии ехать.
Парень он был красивый, ладно сбитый. Читал с трудом, выучили его
только плясать на канате и запускать потешные огни. Был он смел и примерно
честен. К вину питал особую склонность, а к прекрасному полу вполне обычную.
Я знавал многих людей, которые были обязаны счастьем женщинам, несмотря на
свое к ним равнодушие.
Через месяц я почувствовал себя в полном здравии и был в состоянии
ехать, хотя изрядно исхудал. Мнение, что составили о моей особе в доме
доктора Пиперса, характеру моему отнюдь не соответствовало. Он почитал меня
за терпеливейшего в мире человека, а сестра с ее премилыми подружками -- за
наискромнейшего. Все добродетели мои проистекали из болезни. Дабы судить о
человеке, надобно исследовать его поведение, когда он здоров и волен,
больным или в тюрьме он совсем иной.
Я преподнес платье девице Пиперс и дал двадцать луидоров врачу.
Накануне отъезда получил я письмо от г-жи дю Рюмен, которая, узнав от друга
моего Баллетти, что я нуждаюсь в деньгах, послала мне вексель на шестьсот
флоринов на Амстердамский банк. Она писала, что я отдам ей эту сумму, когда
смогу; но она скончалась прежде, чем я сумел расплатиться с долгом.
Решив ехать в Брауншвейг, не мог я перебороть искушения заехать в
Ганновер. Когда я вспоминалоГабриель, топо-прежнему любил ее.
Останавливаться там я не помышлял, ибо не был более богат, да к тому же
надлежало щадить не до конца восстановленное здоровье. Я желал единственно
нанести недолгий визит в ее поместье, что, сказывала она, находится
неподалеку от Штокена. Да и любопытно мне было на нее взглянуть.
Итак, решился я ехать на рассвете один в карете, кою английский генерал
променял мне на коляску, но сему не суждено было случиться.
Записка от генерала, в которой просил он меня на ужин, где я встречу
своих соотечественников, вынудилапринять приглашение. Коль засидимся
допоздна, так поеду попозже, решаю я. И я иду к г. Беквичу, обещав доктору
воздерживаться от излишеств.
Что за диво, войдя в комнату, вижу я Редегонду, что из Пармы, со своей
сукой матерью. Та сперва меня не признала, но дочь сразу ко мне обратилась,
сказав, что я изрядно похудел. Я отвечал, что она стала краше прежнего, и
так оно и было. В ее лета полтора года только прибавили очарования. Я
поведал, что избавился от тяжкого недуга и завтра утром еду в Брауншвейг.
-- И мы тоже, -- отвечала она, взглянув на мать.
Генерал, радуясь, что мы знакомы, добавляет, что мы можем ехать вместе,
но я, улыбаясь, возражаю, что это будет затруднительно, если госпожа матушка
не переменила своих правил.
-- Ни на йоту, -- отвечает она.
Гости хотели продолжать игру. Генерал метал, банк был невелик. Были еще
две или три дамы и офицеры, играли по маленькой. Мне предлагают карты, я
благодарю, сказав, что в дороге не играю.
После конца тальи генерал говорит, что знает, отчего я не играю, и
достает из бумажника английские банковые билеты.
-- Это, -- говорит, -- те самые банковые билеты, коими вы расплатились
со мной полгода назад в Лондоне. Постарайтесь отыграться. Здесь 400 фунтов
стерлингов.
-- У меня нет желания, -- отвечаю, -- столько проигрывать. Я поставлю
полсотни гиней, и тоже бумажных, чтобы доставить вам удовольствие.
С этими словами вытаскиваю я из кошелька, где у меня было 200 золотых
дукатов, вексель, присланный графиней дю Рюмен.
Он продолжает метать, и после третьей тальи я выигрываю пятьдесят
гиней, каковые, когда я прекращаю понтировать, он тотчас выплачивает
английскими билетами. Тут доложили, что ужин подан, и мы сели за стол.
Редегонда, изрядно выучившая французский, забавляла все общество. Она
ехала из Брюсселя на службу к герцогу Брауншвейгскому, ее нанял второй
солисткой Николини. Она жаловалась, что почтовые колымаги вконец ее замучили
и в Брауншвейг она доберется совсем больной.
-- Так вот, кстати, кавалер де Сейнгальт, -- говорят ей генерал, --
совсем один, в превосходной карете. Езжайте с ним.
Редегонда улыбается. Мать Редегондова спрашивает, сколько в карете
мест, генерал отвечает за меня, что два. Мать объявляет, что это невозможно,
она свою дочь ни с кем наедине не оставит. Тут раздается всеобщий смех, а
Редегонда, посмеявшись, молвит, что мать вечно боится, что ее убьют.
Перешли на другие материи, и до часу весело сидели за столом.
Редегонда, не заставив долго себя упрашивать, села за клавесин и спела арию,
доставившую удовольствие всему обществу.
Когда я собрался уходить, генерал просил меня к завтраку, сказав, что
почтовая карета отходит только в полдень и я должен оказать любезность
прекрасной соотечественнице, а она, со своей стороны, попрекала меня за
некие мои поступки во Флоренции и Турине, хотя ей не в чем было меня
упрекать; но я сдался и пошел, наконец, спать, имея в том великую нужду.
Утром в девять часов прощаюсь я с лекарем и всем его семейством и иду
завтракать к генералу, приказав закладывать и подать карету к его дому, ибо
непременно хотел ехать после завтрака. Через полчаса является Редегонда с
матерью и, к удивлению моему, еще и с братом, что служил у меня во Флоренции
лакеем.
После завтрака, весьма оживленного, карета меня ждет, я раскланиваюсь с
генералом и гостями, вышедшими из залы, дабы проводить меня. Редегонда,
спросив, удобна ли моя карета, садится в нее, и я так же попросту сажусь без
всяких задних мыслей; но я немало был удивлен, когда кучер тронул рысью,
едва я сел. Я готов был крикнуть "Стой!", но, увидав, что Редегонда хохочет
во все горло, позволил ему ехать, решив, что прикажу остановиться, когда
Редегонда, отсмеявшись, скажет "довольно". Но не тут-то было. Мы проехали
уже полмили, когда она заговорила.
-- Я так смеялась, вообразив, как истолкует матушка эту нежданную
шутку, ведь я хотела только на минутку сесть в карету; затем я смеялась над
кучером, который, конечно, без вашего ведома, похитил меня.
-- Ну конечно.
-- Матушка, верно, подумает обратное. Разве это не забавно?
-- Весьма, но мне это нравится. Милая Редегонда, я отвезу вас в
Брауншвейг, и вам здесь будет покойней, чем в почтовой колымаге.
-- О! Шутка заходит слишком далеко. Мы остановимся на первой же станции
и подождем почту.
-- Как вам будет угодно, но я, право слово, не буду столь любезен.
-- Как! У вас достанет сил бросить меня одну на станции?
-- Никогда, прелестная Редегонда. Вы знаете, я всегда вас любил. Я
повторяю, я готов отвезти вас в Брауншвейг.
-- Если вы меня любите, вы подождете и передадите меня прямо в руки
матушки, которая уже, верно, в отчаянии.
-- Душа моя, на это не надейтесь.
Юная сумасбродка вновь принялась смеяться, а пока она смеялась, я в
подробностях продумывал любезный моему сердцу замысел -- отвезти ее в
Брауншвейг.
Мы добрались до станции, лошадей не было; почтарь у меня быстро
сделался сговорчивым и, перекусив, едем мы до следующей станции в сумерках,
по скверной дороге. Я требую лошадей, не беря во внимание, что там говорит
Редегонда. Я знал, что почтовая карета доберется сюда до полуночи и мать
завладеет дочерью. Это в мои планы не входило. Я ехал всю ночь и остановился
в Липпштадте, где, несмотря на неурочный час, приказал подать поесть.
Редегонда хотела спать, да и я не меньше, но ей пришлось смириться, когда я
мягко сказал, что спать мы будем в Миндене. И тут она улыбнулась, ибо знала,
что ее ждет. Там мы поужинали и провели пять часов в одной постели. Она лишь
для виду заставила себя упрашивать. Была б у нее честная мать, когда я свел
с ней знакомство во Флоренции у Палези, не связался бы я с Кортичелли,
принесшей мне столько горестей. После слишком краткого роздыха в Миндене
остановился я вечером в Ганновере, где мы отменно поели в превосходном
трактире. Я повстречал там того самого полового, что был в цюрихском
трактире, когда я прислуживал за столом дамам из Золотурна. Мисс Чудлай
обедала там с герцогом Кингстонским, потом поехала в Берлин. Им подали на
десерт большое блюдо лимонного мороженого, от которого они откушали самую
малость, чем мы и попользовались; потом легли в кровать, постеленную на
французский лад.
Утром нас разбудил стук подъехавшей почтовой кареты. Редегонда не
желает, чтоб мать застала ее в постели, я зову полового, чтоб сказать ему,
чтоб он не вел в нашу комнату даму, каковая, выйдя из кареты, будет нас
спрашивать, но слишком поздно. В ту минуту, как я распахиваю дверь, входит
мать с сыном и застает нас обоих в рубашках. Я велел ее сыну подождать с той
стороны и затворил дверь. Мать принимается ругаться, сетовать, что мы ее
одурачили, угрожать мне, если я не ворочу ей дочь. Дочь, в подробностях ей
все рассказав, убеждает, что один только случай понудил ее уехать со мной.
Наконец мать соблаговолила поверить.
-- Но, -- говорит она дочери, -- ты не можешь отрицать, мерзавка, что
спала с ним.
Она, смеясь, отвечает, что все было совсем не так, и нет в том ничего
дурного, когда люди спят. Она начинает целовать ее и совершенно успокаивает,
сказав, что сейчас оденется и поедет вместе с ней в Брауншвейг в карете.
После примирения я оделся, приказал подать лошадей, и, угостив всех
завтраком, отправился в Брауншвейг, куда прибыл на три часа раньше них.
Редегонда отбила у меня охоту ехать с визитом к Габриель, что должна была
жить с матерью и двумя сестрами в поместье, о котором рассказывала.
Я остановился в хорошем трактире и немедля дал знать Датури о своем
приезде. Он появился, щегольски одетый, горя нетерпением представить меня
великолепному г. Николини, главному антрепренеру представлений в городе и
при дворе. Человек этот, знавший делодо тонкостей,пользовавшийся
благоволением великодушного принца, своего повелителя, чья любовница, Анна,
доводилась ему дочерью, жил в роскоши. Он чуть не силком хотел приютить
меня, но я сумел отговориться. И все же я обещал обедать у него,
соблазненный не только превосходным поваром, но и притягательным обществом,
способным доставить большее удовольствие, нежели собрание знатных особ, где
веселость, стесненная этикетом, угасает. Гостями Николинибыли люди,
наделенные талантами. Истинные виртуозы, музыканты и танцовщики обоего полу
являли самую усладительную для меня картину. Я только выздоравливал, был
стеснен в деньгах. Иначе я никогда бы не покинул так скоро гостеприимный
Брауншвейг. На другой день за обедом была и Редегонда. Все уже знали, не
ведаю откуда, что от Везеля до Ганновера она ехала со мной.
Послезавтра кронцпринц Прусский прибыл из Потсдама, дабы увидеться с
будущей своей супругою, дочерью владетельного герцога. Он взял ее в жены год
спустя, и всем ведомы худые следствиясего брака: любовныйкаприз
очаровательной принцессы стоил головы смельчаку, соблазнившему ее или
давшему себя соблазнить. В последнем случае она весьма была не права,
обвинив его.
Придворезадавалипышныепразднества,и наследныйпринц
Брауншвейгский, ныне царствующий, меня обласкал. Я познакомился с ним в
Сохо-Сквер на званом загородном ужине, накануне принятия его в сословие
лондонских мещан.
Минуло двадцать два года, как я любил мать Датури. Помня красоту ее,
мне любопытно было ее видеть. Время так жестоко ее обезобразило, что я
подосадовал, что принудил ее принять меня. Ей явно стыдно было своего
уродства, но уродство ее дозволяло мне не краснеть за прошлую неверность.
Своеобычный женский лик слишком скоро делается из прекрасного уродливым.
На большой равнине неподалеку от города наследный принц задал смотр
шести тысячам пехотинцев, служивших в брауншвейгской армии. Я там был; весь
день лило как из ведра, зрителей, иностранцев и местных дворян, особенно
дам,былопреизрядноечисло; среди прочихувидал я мисс Кудлай,
осведомившуюся, давно ли я покинул Лондон. Славная дама одела муслиновое
платье прямо поверх рубашки, и ливень так изрядно ее вымочил, что на вид она
казалась вовсе голой. Видно было, что это ей по душе. Прочие дамы укрывались
от потопа под навесами. Дождь не мог воспрепятствовать маневрам войск,
которые не страшатся огня.
Не имея никаких дел в Брауншвейге, я подумал, не уехать ли мне, чтобы
отправиться в Берлин и с наибольшим приятствием провести там остаток лета.
Мне нужен был сюртук, я покупаю сукно у жида, который предлагает учесть
заграничные векселя, если они у меня есть. Что может быть проще? У меня было
заемное письмо на пятьдесят луидоров на Амстердамский банк, что прислала
г-жа де Рюмен; я достаю его из бумажника и предлагаю, израильтянину. Изучив
его хорошенько,он говорит, чтовернется через полчаса иуплатит
голландскими дукатами. Он возвращается с деньгами. Письмо было на мое имя,
Сейнгальт, так я и расписываюсь в получении, и он уходит довольный, что
выгадал два процента, обычный процент при учете векселей, выданных на
Амстердамский банк. Но на другой день является ко мне утром в комнату тот же
самый жид и просит вернуть ему деньги и забрать вексель либо дать ему залог,
покуда с почтой он не получит ответа, примет ли вексель банкир, на которого
он выписан.
Удивленный таковым нахальством и уверенный в правоте своей, я говорю,
что он спятил, что я ручаюсь за вексель и никакого залога ему не дам. Он
отвечает, что непременно хочет денег или залога, иначе добьется моего
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000