отчет о состоянии тюльпана.
Она не забыла ни одного слова из указаний, сделанных ей Корнелиусом. В
сущности, Роза никогда не забывала ни одного произнесенного им слова, хотя
бы оно и не имело формы указания.
Он, со своей стороны, проснулся влюбленным больше, чем когда-либо.
Правда, тюльпан был еще очень ясным и живым в его воображении, но уже не
рассматривался как сокровище, которому он должен пожертвовать всем, даже
Розой. В тюльпане он уже видел драгоценный цветок, чудесное соединение
природы с искусством, нечто такое, что сам бог предназначил для того, чтобы
украсить корсаж его возлюбленной.
Однакоже весь день Корнелиуса преследовало смутное беспокойство. Он
принадлежал к людям, обладающим достаточно сильной волей, чтобы на время
забывать об опасности, угрожающей им вечером или на следующий день. Поборов
это беспокойство, они продолжают жить своей обычной жизнью. Только время от
времени сердце их щемит от этой забытой угрозы. Они вздрагивают, спрашивают
себя, в чем дело, затем вспоминают то, что они забыли. "О, да, -- говорят
они со вздохом, -- это именно то".
У Корнелиуса это "именно то" было опасение, что Роза не придет на
свидание, как обычно, вечером.
И по мере приближения ночи опасение становилось все сильнее и все
настойчивее, пока оно всецело не овладело Корнелиусом и не стало его
единственной мыслью. С сильно бьющимся сердцем встретил он наступившие
сумерки. И по мере того, как сгущался мрак, слова, которые он произнес
накануне и которые так огорчили бедную девушку, ярко всплывали в его памяти,
и он задавал себе вопрос, -- как мог он предложить своей утешительнице
пожертвовать им для тюльпана, то есть отказаться, в случае необходимости,
встречаться с ним, в то время как для него самого видеть Розу стало
потребностью жизни?!
Из камеры Корнелиуса слышно было, как били крепостные часы. Пробило
семь часов, восемь часов, затем девять. Никогда металлический звон часового
механизма не проникал ни в чье сердце так глубоко, как проник в сердце
Корнелиуса этот девятый удар молотка, отбивавший девятый час.
Все замерло. Корнелиус приложил руку к сердцу, чтобы заглушить его
биение, и прислушался. Шум шагов Розы, шорох ее платья, задевающего о
ступени лестницы, были ему до того знакомы, что, едва только она ступала на
первую ступеньку, он говорил:
-- А, вот идет Роза.
В этот вечер ни один звук не нарушил тишины коридора; часы пробили
четверть десятого, затем двумя разными ударами пробили половину десятого,
затем три четверти десятого, затем они громко оповестили не только гостей
крепости, но и всех жителей Левештейна, что уже десять часов.
Это был час, когда Роза обычно уходила от Корнелиуса. Час пробил, а
Розы еще и не было.
Итак, значит, его предчувствие не обмануло. Роза, рассердившись,
осталась в своей комнате и покинула его.
-- О, я, несомненно, заслужил то, что со мной случилось. Она не придет
и хорошо сделает, что не придет. На ее месте я поступил бы, конечно, так же.
Тем не менее Корнелиус прислушивался, ждал и все еще надеялся.
Так он прислушивался и ждал до полуночи, но в полночь потерял надежду
и, не раздеваясь, бросился на постель.
Ночь была долгая, печальная. Наступило утро, но и утро не принесло
никакой надежды.
В восемь часов утра дверь его камеры открылась, но Корнелиус даже не
повернул головы. Он слышал тяжелые шаги Грифуса в коридоре, он прекрасно
чувствовал, что это были шаги только одного человека.
Он даже не посмотрел в сторону тюремщика.
Однакоже ему очень хотелось поговорить с ним, чтобы спросить, как
поживает Роза. И каким бы странным ни показался отцу этот вопрос, Корнелиус
чуть было не задал его. В своем эгоизме он надеялся услышать от Грифуса, что
его дочь больна.
Роза обычно, за исключением самых редких случаев, никогда не приходила
днем. И пока длился день, Корнелиус обыкновенно не ждал ее. Но по тому, как
он внезапно вздрагивал, по тому, как прислушивался к звукам со стороны
двери, по быстрым взглядам, которые он бросал на окошечко, было ясно, что
узник таил смутную надежду: не нарушит ли Роза своих привычек?
При втором посещении Грифуса Корнелиус, против обыкновения, спросил
старого тюремщика самым ласковым голосом, как его здоровье. Но Грифус,
лаконичный, как спартанец, ограничился ответом:
-- Очень хорошо.
При третьем посещении Корнелиус изменил форму вопроса.
-- В Левештейне никто не болен? -- спросил он.
-- Никто, -- еще более лаконично, чем в первый раз, ответил Грифус,
захлопывая дверь перед самым носом заключенного.
Грифус, не привыкший к подобным любезностям со стороны Корнелиуса,
усмотрел в них первую попытку подкупить его.
Корнелиус остался один. Было семь часов вечера, и тут вновь началось
еще сильнее, чем накануне, то терзание, которое мы пытались описать. Но, как
и накануне, часы протекали, а оно все не появлялось, милое видение, которое
освещало сквозь окошечко камеру Корнелиуса и, уходя, оставляло там свет на
все время своего отсутствия.
Ван Берле провел ночь в полном отчаянии. Наутро Грифус показался ему
еще более безобразным, более грубым, более безнадежным, чем обычно. В мыслях
или, скорее, в сердце Корнелиуса промелькнула -- надежда, что это именно он
не позволяет Розе приходить.
Им овладевало дикое желание задушить Грифуса. Но если бы Корнелиус
задушил Грифуса, то по всем божеским и человеческим законам Роза уже никогда
не смогла бы к нему прийти. Таким образом, не подозревая того, тюремщик
избег самой большой опасности, какая ему только грозила в жизни.
Наступил вечер, и отчаяние перешло в меланхолию. Меланхолия была тем
более мрачной, что, помимо воли ван Берле, к испытываемым им страданиям
прибавлялось еще воспоминание о бедном тюльпане. Наступили как раз те дни
апреля месяца, на которые наиболее опытные садоводы указывают, как на самый
подходящий момент для посадки тюльпанов. Он сказал Розе: "Я укажу вам день,
когда вы должны будете посадить вашу луковичку в землю". Именно в следующий
вечер он и должен был назначить ей день посадки. Погода стояла прекрасная,
воздух, хотя слегка и влажный, уже согревался бледными апрельскими лучами,
которые всегда очень приятны, несмотря на их бледность. А что, если Роза
пропустит время посадки, если к его горю, которое он испытывает от разлуки с
молодой девушкой, прибавится еще и неудача от посадки луковички, от того,
что она будет посажена слишком поздно или даже вовсе не будет посажена?
Да, соединение таких двух несчастий легко могло лишить его аппетита,
что и случилось с ним на четвертый день. На Корнелиуса жалко было смотреть,
когда он, подавленный горем, бледный от изнеможения, рискуя не вытащить
обратно своей головы из-за решетки, высовывался из окна, пытаясь увидеть
маленький садик слева, о котором ему рассказывала Роза и ограда которого,
как она говорила, прилегала к речке. Он рассматривал сад в надежде увидеть
там, при первых лучах апрельского солнца, молодую девушку или тюльпан, свои
две разбитые привязанности.
Вечером Грифус отнес обратно и завтрак, и обед Корнелиуса; он только
чуть-чуть к ним притронулся. На следующий день он совсем не дотрагивался до
еды, и Грифус унес ее обратно совершенно нетронутой.
Корнелиус в продолжение дня не вставал с постели.
-- Вот и прекрасно, -- сказал Грифус, возвращаясь в последний раз от
Корнелиуса, -- вот и прекрасно, скоро, мне кажется, мы избавимся от ученого.
Роза вздрогнула.
-- Ну, -- заметил Якоб, -- каким образом?
-- Он больше не ест, и не пьет, и не поднимается с постели. Он (уйдет
отсюда, подобно Грецию, в ящике, но только его ящик будет гробом.
Роза побледнела, как мертвец.
-- О, -- прошептала она, -- я понимаю, он волнуется за свой тюльпан.
Она ушла к себе в комнату подавленная, взяла бумагу и перо и всю ночь
старалась написать письмо.
Утром Корнелиус поднялся, чтобы добраться до окошечка, и заметил клочок
бумаги, который подсунули под дверь. Он набросился на записку и прочел
несколько слов, написанных почерком, в котором он с трудом узнал почерк
Розы, настолько он улучшился за эти семь дней.
"Будьте спокойны, ваш тюльпан в хорошем состоянии".
Хотя записка Розы и успокоила отчасти страдания Корнелиуса, но он все
же почувствовал ее иронию. Так, значит, Роза действительно не больна. Роза
оскорблена; значит, Розе никто не мешает приходить к нему, и она по
собственной воле покинула Корнелиуса.
Итак, Роза была свободна, Роза находила в себе достаточно силы воли,
чтобы не приходить к тому, кто умирал с горя от разлуки с ней.
У Корнелиуса была бумага и карандаш, который ему принесла Роза. Он
знал, что девушка ждет ответа, но что она придет за ним только ночью.
Поэтому он написал на клочке такой же бумаги, какую получил:
"Меня удручает не беспокойство о тюльпане. Я болен от разлуки с вами".
Затем, когда ушел Грифус, когда наступил вечер, он просунул под дверь
записку и стал слушать. Но, как старательно он ни напрягал слух, он все же
не слышал ни шагов, ни шороха платья. Он услышал только слабый, как дыхание,
нежный, как ласка, голос, который прозвучал сквозь окошечко:
-- До завтра.
Завтра -- то был уже восьмой день.
Корнелиус не виделся с Розой в продолжение восьми дней.
XX. Что случилось за восемь дней
Действительно, на другой день, в обычный час ван Берле услышал, что
кто-то слегка скребется в его окошечко, как это обыкновенно делала Роза в
счастливые дни их дружбы. Не трудно догадаться, что Корнелиус был недалеко
от двери, через решетку которой он должен был увидеть так давно исчезнувшее
милое личико.
Ожидавшая с фонарем в руках Роза не могла сдержать своего волнения при
виде, как бледен и грустен заключенный.
-- Вы больны, господин Корнелиус? -- спросила она.
-- Да, мадемуазель, я болен и физически, и нравственно.
-- Я видела, что вы перестали есть, -- молвила Роза, -- отец мне
сказал, что вы больны и не встаете; тогда я написала вам, чтобы успокоить, о
судьбе волнующего вас драгоценного предмета.
-- И я ответил вам, -- сказал Корнелиус. -- И, видя, что вы снова
пришли, дорогая Роза, я думаю, что вы получили мою записку.
-- Да, это правда, я ее получила.
-- Теперь вы не можете оправдываться тем, что вы не могли прочесть ее.
Вы теперь не только бегло читаете, но вы также сделали большие успехи и в
письме.
-- Да, правда, я не только получила, но и прочла вашу записку.
Потому-то я и пришла, чтобы попытаться вылечить вас.
-- Вылечить меня! -- воскликнул Корнелиус. -- У вас, значит, есть
какие-нибудь приятные новости для меня?
При этих словах молодой человек устремил на Розу пылающие надеждой
глаза. Потому ли, что Роза не поняла этого взгляда, потому ли, что она не
хотела его понять, но она сурово ответила:
-- Я могу только рассказать вам о вашем тюльпане, который, как мне
известно, интересует вас больше всего на свете.
Роза произнесла эти несколько слов таким ледяным тоном, что Корнелиус
вздрогнул.
Пылкий цветовод не понял всего того, что скрывала под маской равнодушия
бедная Роза, находившаяся в постоянной борьбе со своим соперником -- черным
тюльпаном.
-- Ах, -- прошептал Корнелиус, -- опять, опять... Боже мой, разве я вам
не говорил, Роза, что я думал только о вас, что я тосковал только по вас,
что вас одной мне недоставало, только вы своим отсутствием лишили меня
воздуха, света, тепла и жизни!..
Роза грустно улыбнулась.
-- Ах, какой опасности подвергался ваш тюльпан! -- сказала она.
Корнелиус помимо своей воли вздрогнул и попал в ловушку, если только
она была поставлена.
-- Большой опасности? -- переспросил он, весь дрожа. -- Боже мой, что
же случилось?
Роза посмотрела на него с состраданием, она поняла: то, чего она
хотела, было выше сил этого человека, и его нужно было принимать таким,
каков он есть.
-- Да, -- сказала она, -- вы правильно угадали, -- поклонник,
влюбленный Якоб, приходил совсем не ради меня.
-- Ради кого же он приходил? -- спросил Корнелиус с беспокойством.
-- Он приходил ради тюльпана.
-- О, -- произнес Корнелиус, побледнев при этом известии больше, чем
две недели тому назад, когда Роза, "ошибаясь, сказала ему, что Якоб приходил
из-за нее.
Роза заметила охвативший его ужас, и Корнелиус прочел на ее лице как
раз те мысли, о которых мы только что говорили.
-- О, простите меня, Роза, -- сказал он. -- Я вас хорошо знаю, я знаю
вашу доброту и благородство вашего сердца. Природа одарила вас разумом,
рассудком, силой и способностью передвигаться -- словом, всем, что нужно для
самозащиты, а мой бедный тюльпан, которому угрожает опасность, беспомощен.
Роза ничего не ответила на эти извинения заключенного; она продолжала:
-- Раз этот человек, который шел следом за мной в сад и в котором я
узнала Якоба, вызвал у вас опасения, то я боялась его еще больше. И я
поступила так, как вы сказали. На утро того дня, когда мы с вами виделись в
последний раз и когда вы сказали мне...
Корнелиус прервал ее:
-- Еще раз простите, Роза, -- сказал он. -- Я не должен был говорить
вам того, что я сказал. Я уже просил у вас прощения за эти роковые слова. Я
прошу вас еще раз. Неужели вы никогда меня не простите?
-- На другое утро этого дня, -- продолжала Роза, -- вспомнив, что вы
мне говорили об уловке, к которой я должна прибегнуть, чтобы проверить, за
кем, за мной или за тюльпаном, следил этот гнусный человек...
-- Да, гнусный... Не правда ли, Роза, вы ненавидите этого человека?
-- О, я его ненавижу, -- сказала Роза, -- потому что из-за него я
страдала в течение восьми дней.
-- А! Так вы тоже, тоже страдали! Спасибо за эти добрые слова. Роза.
-- Итак, на следующее утро после этого злосчастного дня, -- продолжала
Роза, -- я спустилась в сад и направилась к гряде, на которой я должна была
посадить тюльпан. Я оглянулась, чтобы посмотреть, не следуют ли за мной, как
и в первый раз.
-- И что же? -- спросил Корнелиус.
-- И что же, та же самая тень проскользнула между калиткой и оградой и
опять скрылась за бузиной.
-- И вы притворились, что не заметили его, не так ли? -- спросил
Корнелиус, вспоминая во всех подробностях совет, который он дал Розе.
-- Да, и я склонилась над грядой и стала копать ее лопатой, как будто я
сажаю луковичку.
-- А он, а он... в то время?
-- Я заметила сквозь ветви деревьев, что глаза у него горели, словно у
тигра.
-- Вот видите! Вот видите! -- сказал Корнелиус.
-- Затем я сделала вид, что закончила какую-то работу, и удалилась.
-- Но вы вышли только за калитку сада, не правда ли, чтобы сквозь щели
или скважины калитки посмотреть, что он будет делать, увидев, что вы ушли?
-- Он выждал некоторое время для того, по всей вероятности, чтобы
убедиться, не вернусь ли я, потом, крадучись, вышел из своей засады, пошел к
грядке, сделав большой крюк и, наконец, подошел к тому месту, где земля была
только что взрыта, то есть к своей цели. Там он остановился с безразличным
видом, огляделся по сторонам, посмотрел во все уголки сада, посмотрел на все
окна соседних домов, бросил взгляд на землю, небо и, думая, что он
совершенно один, что вокруг него никого нет, что его никто не видит,
бросился на грядку, вонзил свои руки в мягкую почву, взял оттуда немного
земли, осторожно разминая ее руками, чтобы найти там луковичку. Он три раза
повторял это и каждый раз все с большим рвением, пока, наконец, понял, что
стал жертвой какого-то обмана. Затем он поборол снедающее его возбуждение,
взял лопату, заровнял землю, чтобы оставить ее в таком же виде, в каком он
ее нашел, и, сконфуженный, посрамленный, направился к выходу, стараясь
принять невинный вид прогуливающегося человека.
-- О, мерзавец! -- бормотал Корнелиус, вытирая капли пота, который
струями катился по его лбу. -- О, мерзавец! Но что вы. Роза, сделали с
луковичкой? Увы, теперь уже немного поздно сажать ее.
-- Луковичка уже шесть дней в земле.
-- Где? Как? -- воскликнул Корнелиус. -- О, боже, какая неосторожность!
Где она посажена? В какой земле? Нет ли риска, что у нас ее украдет этот
ужасный Якоб?
-- Она вне опасности, разве только Якоб взломает дверь в мою комнату.
-- А, она у вас, она в вашей комнате, Роза, -- сказал, немного
успокоившись, Корнелиус. -- Но в какой земле? В каком сосуде? Я надеюсь, что
вы ее не держите в воде, как кумушки Гаарлема и Дордрехта, которые упорно
думают, что вода может заменить землю, как будто вода, содержащая в себе
тридцать три части кислорода и шестьдесят шесть частей водорода, может
заменить... но что я вам тут плету, Роза?
-- Да, это слишком для меня учено, -- ответила улыбаясь молодая
девушка. -- Поэтому я ограничусь только тем, что скажу вам, чтобы вас
успокоить, что ваша луковичка находится не в воде.
-- Ах, мне становится легче дышать.
-- Она в хорошем глиняном горшке, как раз такого же размера, как
кувшин, в котором вы посадили свою. Она в земле, смешанной из трех частей
обыкновенной земли, взятой в лучшем месте сада, и одной части земли, взятой
на улице. -- О, я так часто слышала от вас и от этого гнусного, как вы его
называете, Якоба, где нужно сажать тюльпаны, что я теперь знаю это так же
хорошо, как первоклассный цветовод города Гаарлема.
-- Ну, теперь остается только вопрос о его положении. Как он поставлен.
Роза?
-- Сейчас он находится весь день на солнце. Но, когда он выступит из
земли, когда солнце станет горячее, я сделаю так же, как сделали вы здесь,
дорогой господин Корнелиус. Я буду его держать на своем окне, которое
выходит на восток, с восьми часов утра и до одиннадцати дня, и на окне,
которое выходит на запад, с трех часов дня и до пяти часов.
-- Так, так, -- воскликнул Корнелиус, -- вы прекрасная садовница, моя
прелестная Роза! Но я боюсь, что уход за моим тюльпаном отнимет у вас все
ваше время.
-- Да, это правда, -- сказала Роза, -- но это не важно, ваш тюльпан --
мое детище. Я уделяю ему время так же, как уделяла бы своему ребенку, если
бы была матерью. Только, став его матерью, -- добавила с улыбкой Роза, -- я
перестану быть его соперницей.
-- Милая, дорогая Роза, -- прошептал Корнелиус, устремляя на молодую
девушку взгляд, которыйпоходил больше на взгляд возлюбленного, чем
цветовода, и который немного успокоил Розу.
После короткого молчания, которое длилось, пока Корнелиус старался
поймать через отверстиерешетки ускользающую от него руку Розы, он
продолжал:
-- Значит, уже шесть дней, как луковичка в земле?
-- Да, господин Корнелиус, -- сказала девушка, -- уже шесть дней.
-- И она еще не проросла?
-- Нет, но я думаю, что завтра пробьется росток.
-- Завтра вечером вы мне расскажете о нем и о себе, Роза, не правда ли?
Я очень беспокоюсь о ребенке, как вы его называете, но еще больше -- о его
матери.
-- Завтра, завтра, -- заметила Роза, искоса поглядывая на Корнелиуса,
-- я не знаю, смогу ли я завтра.
-- Боже мой, почему же вы не сможете?
-- Господин Корнелиус, у меня тысяча дел.
-- В то время, как у меня только одно, -- прошептал Корнелиус.
-- Да, любить свой тюльпан.
-- Вас любить, Роза.
Роза покачала головой.
Снова наступило молчание.
-- Впрочем, -- продолжал, прерывая молчание, Корнелиус, -- в природе
все меняется; на смену весенним цветам приходят другие цветы, и мы видим,
как пчелы, которые нежно ласкали фиалку и гвоздику, с такой же любовью
садятся на жимолость, розы, жасмин, хризантемы в герань.
-- Что это значит? -- спросила Роза.
-- А это значит, милая барышня, что раньше вам нравилось выслушивать
рассказы о моих радостях и печалях; вы лелеяли цветок моей и вашей
молодости; но мой увял в тени. Сад радостей и надежд заключенного цветет
только в течение одного сезона. Он ведь не похож на прекрасные сады, которые
расположены на свежем воздухе и на солнце. Раз майская жатва прошла, добыча
собрана, пчелы, подобные вам, Роза, пчелы с тонкой талией, с золотыми
усиками и прозрачными крылышками, пробиваются сквозь решетки, улетают от
холода, печали, уединения, чтобы в другом месте искать ароматов и теплых
испарений. Искать счастья, наконец.
Роза смотрела на Корнелиуса с улыбкой, но он не видел ее, так как его
глаза были обращены к небу.
Он со вздохом продолжал:
-- Вы покинули меня, мадемуазель Роза, чтобы получить удовольствия всех
четырех времен года. Вы хорошо сделали, я не жалуюсь. Какое я имею право
требовать от вас верности?
-- Моей верности? -- воскликнула Роза, зарыдав и не скрывая больше от
Корнелиуса слез, которые катились по ее щекам. -- Моей верности! Это я-то
была вам не верна!
-- Да! -- воскликнул Корнелиус. -- Разве это верность, когда меня
покидают, когда меня оставляют умирать в одиночестве?
-- Но разве я не делаю, господин Корнелиус, всего, что может доставить
вам удовольствие, выращивая ваш тюльпан?
-- Какая горечь в ваших словах. Роза! Вы попрекаете меня единственной
чистой радостью, доступной мне в этом мире.
-- Я ничем не попрекаю вас, разве только тем глубоким горем, которое я
пережила в Бюйтенгофе, когда мне сказали, что вы приговорены к смертной
казни.
-- Вам не нравится, Роза, моя милая Роза, вам не нравится, что я люблю
цветы?
-- Нет, не то мне не нравится, что вы любите цветы, господин Корнелиус,
но мне очень грустно, что вы их любите больше, чем меня.
-- Ах, милая, дорогая, любимая, -- воскликнул Корнелиус, -- посмотрите,
как дрожат мои руки, посмотрите, как бледно мое лицо, послушайте, послушайте
мое сердце, как оно бьется! Да, и все это не потому, что мой тюльпан
улыбается и зовет меня. Нет, это потому, что вы улыбаетесь мне, потому, что
вы склонили ко мне свою голову, потому, что мне кажется, -- я не знаю,
насколько это верно, -- мне кажется, что ваши руки, все время прячась, все
же тянутся к моим рукам, что я чувствую за холодом решетки жар ваших
прекрасных щек. Роза, любовь моя, раздавите луковичку черного тюльпана,
разрушьте надежду на этот цветок, угасите мягкий свет этой девственной,
очаровательной мечты, которой я предавался каждый день, -- пусть! Не нужно
большецветов вбогатых нарядах,полных благородного изяществаи
божественных причуд! Отнимите у меня все это, вы, цветок, ревнующий к другим
цветам, лишите меня всего этого, но не лишайте меня вашего голоса, ваших
движений, звука ваших шагов по глухой лестнице, не лишайте меня огня ваших
глаз в темном коридоре, уверенности в вашей любви, которая беспрестанно
согревает мое сердце. Любите меня, Роза, так как я чувствую, что люблю
только вас!
-- После черного тюльпана, -- вздохнула молодая девушка, теплые,
ласковые руки которой прикоснулись,наконец, сквозь решетку к губам
Корнелиуса.
-- Раньше всего. Роза...
-- Должна ли я вам верить?
-- Так же, как вы верите в бога.
-- Хорошо. Ведь ваша любовь не обязывает вас ко многому?
-- Увы, к очень немногому, Роза, но вас это обязывает.
-- Меня? -- спросила Роза. -- К чему же это меня обязывает?
-- Прежде всего, вы не должны выходить замуж.
Она улыбнулась.
-- Ах, вот вы какие, -- сказала она, -- вы -- тираны. У вас есть
обожаемая красавица, вы думаете, вы мечтаете только о ней; вы приговорены к
смерти, и, идя на эшафот, вы ей посвящаете свой последний вздох, и в то же
время вы требуете от меня, бедной девушки, чтобы я вам пожертвовала своими
мечтами, своими надеждами.
-- Но о какой красавице, Роза, вы говорите? -- сказал Корнелиус,
пытаясь, но безуспешно, найти в своей памяти женщину, на которую Роза могла
намекать.
-- О прекрасной брюнетке, сударь, о прекрасной брюнетке, с гибким
станом и стройными ногами, с горделивой головкой. Я говорю о вашем черном
тюльпане.
Корнелиус улыбнулся.
-- Прелестная фантазерка, моя милая Роза, не вы ли, не считая вашего
влюбленного или моего влюбленного Якоба, не вы ли окружены поклонниками,
которые ухаживают за вами? Вы помните, Роза, что вы мне рассказывали о
студентах, офицерах и торговцах Гааги? А разве в Левештейне нет ни
студентов, ни офицеров, ни торговцев?
-- О, конечно, есть, даже много, -- ответила Роза.
-- И они вам пишут?
-- Пишут.
-- И теперь, раз вы умеете читать...
И Корнелиус вздохнул, подумав, что это ему, несчастному заключенному,
Роза обязана тем, что может прочитывать теперь любовные записки, которые
получает.
-- Ну, так что же, -- сказала Роза, -- мне кажется, господин Корнелиус,
что, изучая своих поклонников по их запискам, я только следую вашим же
наставлениям.
-- Как моим наставлениям?
-- Да, вашим наставлениям. Вы забыли, -- сказала Роза, вздыхая в свою
очередь, -- вы забыли завещание, написанное вами в библии Корнеля де Витта.
Я его не забыла, так как теперь, когда я научилась читать, я перечитываю его
ежедневно, даже два раз в день. Ну, так вот, в нем вы и завещаете мне
полюбить и выйти замуж за молодого человека, двадцати шести -- двадцати
восьми лет. Я ищу этого молодого человека и, так как весь день мне
приходится тратить на уход за вашим тюльпаном, то должны же вы предоставить
мне для поисков вечер.
-- О, Роза, завещание было написано в ожидании смерти, но, милостью
судьбы, я остался жив.
-- Ну, хорошо, тогда я перестану искать этого прекрасного молодого
человека, двадцати шести -- двадцати восьми лет, и буду приходить к вам.
-- Приходите, приходите. Роза.
-- Да, но при одном условии.
-- Оно принимается заранее.
-- Если в продолжение первых трех дней не будет разговоров о черном
тюльпане.
-- Мы о нем больше никогда не будем говорить, Роза, если вы этого
потребуете.
-- О, нет, -- сказала молодая девушка, --не нужно требовать
невозможного.
И, как бы нечаянно, она приблизила свою бархатную щечку так близко к
решетке, что Корнелиус мог дотронуться до нее губами.
Роза в порыве любви тихо вскрикнула и исчезла.
XXI. Вторая луковичка
Ночь была прекрасная, а следующий день еще лучше.
В предыдущие дни тюрьма казалась мрачной, тяжелой, гнетущей. Она всей
своей тяжестью давила заключенного. Стены ее были черные, воздух холодный,
решетка была такая частая, что еле-еле пропускала свет.
Но, когда Корнелиус проснулся, на железных брусьях решетки играл
утренний луч солнца, одни голуби рассекали воздух своими распростертыми
крыльями, другие влюблено ворковали на крыше у еще закрытого окна.
Корнелиус подбежал к окну, распахнул его, и ему показалось, что жизнь,
радость, чуть ли не свобода вошли в его мрачную камеру вместе с этим лучом
солнца.
Это расцветала любовь, заставляя цвести все кругом; любовь -- небесный
цветок, еще более сияющий, более ароматный, чем все земные цветы.
Когда Грифус вошел в комнату заключенного, то вместо того чтобы найти
его, как в прошлые дни, угрюмо лежащим в постели, он застал его уже на ногах
и напевающим какую-то оперную арию.
Грифус посмотрел на него исподлобья.
-- Ну, что, -- заметил Корнелиус, -- как мы поживаем?
Грифус косо посмотрел на него.
-- Ну, как поживают собака, господин Якоб и красавица Роза?
Грифус заскрежетал зубами.
-- Вот ваш завтрак, -- сказал он.
-- Спасибо, друг Цербер, -- сказал заключенный: -- Он прибыл как раз
вовремя, -- я очень голоден.
-- А, вы голодны?
-- А почему бы и нет? -- спросил ван Берле.
-- Заговор как будто подвигается, -- сказал Грифус.
-- Какой заговор? -- спросил Корнелиус.
-- Ладно, мы знаем, в чем дело. Но мы будем следить, господин ученый,
мы будем следить, будьте спокойны.
-- Следите, дружище Грифус, следите, -- сказал ван Берле, -- мой
заговор так же, как и моя персона, всецело к вашим услугам.
-- Ничего, в полдень мы это выясним.
Грифус ушел.
-- "В полдень", -- повторил Корнелиус, -- что он этим хотел сказать? Ну
что же, подождем полудня; в полдень увидим.
Корнелиусу не трудно было дождаться полудня, -- ведь он ждал девяти
часов вечера.
Пробило двенадцать часов дня, и на лестнице послышались не только шаги
Грифуса, но также и шаги трехчетырех солдат, поднимавшихся с ним.
Дверь раскрылась, вошел Грифус, пропустил людей в камеру и запер за
ними дверь.
-- Вот теперь начинайте обыск.
Они искали в карманах Корнелиуса, искали между камзолом и жилетом,
между жилетом и рубашкой, между рубашкой и его телом, -- ничего не нашли.
Искали в простынях, искали в тюфяке, -- ничего не нашли.
Корнелиус был очень рад, что не согласился в свое время оставить у себя
третью луковичку. Как бы она ни была хорошо спрятана, Грифус при этом
обыске, без сомнения, нашел бы ее и поступил бы с ней так же, как и с
первой. Впрочем, никогда еще ни один заключенный не присутствовал с более
спокойным видом при обыске своего помещения.
Грифус ушел с карандашом и тремя или четырьмя листками бумаги, которые
Роза дала Корнелиусу. Это были его единственные трофеи.
В шесть часов Грифус вернулся, но уже один. Корнелиус хотел смягчить
его, но Грифус заворчал, оскалив клык, который торчал у него в углу рта, и,
пятясь, словно боясь, что на него нападут, вышел.
Корнелиус рассмеялся.
Грифус крикнул ему сквозь решетку:
-- Ладно, ладно, смеется тот, кто смеется последним.
Последним должен был смеяться, по крайней мере, сегодня вечером,
Корнелиус, так как ждал Розу.
В девять часов пришла Роза, но Роза пришла на этот раз без фонаря. Розе
больше не нужен был фонарь: она уже умела читать.
К тому же фонарь мог выдать Розу, за которой Якоб шпионил больше, чем
когда-либо. Кроме того, свет выдавал на лице Розы краску, когда она
краснела.
О чем говорили молодые люди в этот вечер? О вещах, о которых говорят во
Франции на пороге дома, в Испании -- с двух соседних балконов, на востоке --
с крыши дома. Они говорили о вещах, которые окрыляют бег часов, которые
сокращают полет времени Они говорили обо всем, за исключением черного
тюльпана. В десять часов, как обычно, они расстались.
Корнелиус был счастлив, так счастлив, как только может быть счастлив
цветовод, которому ничего не сказали о его тюльпане. Он находил Розу
прекрасной, он находил ее милой, стройной, очаровательной.
Но почему Роза запрещала ему говорить о черном тюльпане?
Это был большой недостаток Розы.
ИКорнелиус сказал себе,вздыхая,чтоженщина--существо
несовершенное.
Часть ночи он размышлял об этом несовершенстве Это значит, что все
время, пока он бодрствовал, он думал о Розе.
А когда он уснул, он грезил о ней.
Но в его грезах Роза была куда совершеннее, чем Роза наяву; эта Роза не
только говорила о тюльпане, но она даже принесла Корнелиусу чудесный черный
тюльпан, распустившийся в китайской вазе.
Корнелиус проснулся, весь трепеща от радости и бормоча:
-- Роза, Роза, люблю тебя.
И так как было уже светло, он считал лишним засыпать. И весь день он не
расставался с мыслями, с которыми проснулся.
Ах, если бы только Роза разговаривала о тюльпане, Корнелиус предпочел
бы Розу и Семирамиде, и Клеопатре, и королеве Елизавете, и королеве Анне
Австрийской, то есть самым великим и самым прекрасным королевам мира. Но
Роза запретила говорить о тюльпане под угрозой прекратить свои посещения.
Роза запретила упоминать о тюльпане раньше чем через три дня.
Правда, это были семьдесят два часа, подаренные возлюбленному, но это
были в то же время и семьдесят два часа, отнятые у цветовода. Правда, из
этих семидесяти двух часов -- тридцать шесть уже прошли. Остальные тридцать
шесть часов так же быстро пройдут, -- восемнадцать -- на ожидание,
восемнадцать -- на воспоминания.
Роза пришла в то же самое время. Корнелиус и в этот раз героически
вынес положенное ею испытание.
Впрочем, прекрасная посетительница отлично понимала, что, выставляя
известные требования, надо в свою очередь идти на уступки. Роза позволяла
Корнелиусу касаться ее пальцев сквозь решетку окошечка. Роза позволяла ему
целовать сквозь решетку ее волосы. Бедный ребенок, все эти ласки были для
нее куда опасней разговора о черном тюльпане!
Она поняла это, придя к себе с бьющимся сердцем, пылающим лицом, сухими
губами и влажными глазами.
На другой день, после первых же приветствий, после первых же ласк, она
посмотрела сквозь решетку на Корнелиуса таким взглядом, который хотя и не
был виден впотьмах, но который можно было почувствовать.
-- Знаете, -- сказала она, -- он пророс.
-- Пророс? кто? что? -- спросил Корнелиус, не осмеливаясь поверить, что
она по собственной воле уменьшила срок испытания.
-- Тюльпан, -- сказала Роза.
-- Как так? Вы, значит, разрешаете?
-- Да, разрешаю, -- сказала Роза тоном матери, которая разрешает
какую-нибудь забаву своему ребенку.
-- Ах, Роза! -- воскликнул Корнелиус, вытягивая к решетке свои губы, в
надежде прикоснуться к щеке, к руке, ко лбу, к чему-нибудь.
И он коснулся полуоткрытых губ.
Роза тихо вскрикнула.
Корнелиус понял, что нужно торопиться, что этот неожиданный поцелуй
взволновал Розу.
-- А как он пророс? Ровно?
-- Ровно, как фрисландское веретено, -- сказала Роза.
-- И он уже высокий?
-- В нем, по крайней мере, два дюйма высоты.
-- О Роза, ухаживайте за ним хорошенько, и вы увидите, как он быстро
станет расти.
-- Могу ли я еще больше ухаживать за ним? -- сказала Роза. -- Я ведь
только о нем и думаю.
-- Только о нем? Берегитесь, Роза, -- теперь я стану ревновать.
-- Ну, вы же хорошо знаете, что думать о нем -- это все равно, что
думать о вас. Я его никогда не теряю из виду. Мне его видно с постели. Это
-- первое, что я вижу, просыпаясь. Это -- последнее, что скрывается от моего
взгляда, когда я засыпаю. Днем я сажусь около него и работаю, так как с тех
пор, как он в моей комнате, я ее не покидаю.
-- Вы хорошо делаете, Роза. Ведь, вы знаете, -- это ваше приданое.
-- Да, и благодаря ему я смогу выйти замуж за молодого человека
двадцати шести -- двадцати восьми лет, которого я полюблю.
-- Замолчите, злючка вы этакая!
И Корнелиусу удалось поймать пальцы молодой девушки, что если и не
изменило темы разговора, то, во всяком случае, прервало его.
В этот вечер Корнелиус был самым счастливым человеком в мире. Роза
позволяла ему держать свою руку столько, сколько ему хотелось, и он мог в то
же время говорить о тюльпане.
Последующий каждый день вносил что-нибудь новое и в рост тюльпана и в
любовьдвухмолодыхлюдей.Тоэто былилистья, которыестали
разворачиваться, то это был сам цветок, который начал формироваться.
При этом известииКорнелиус испытал огромную радость, онстал
забрасывать девушку вопросами с быстротой, доказывавшей всю их важность.
--Он начал формироваться! --воскликнулКорнелиус, -- начал
формироваться!
-- Да, он формируется, -- повторяла Роза.
От радости у Корнелиуса закружилась голова, и онвынужден был
схватиться за решетку окошечка:
-- О, боже мой!
Потом он снова начал расспрашивать.
-- А овал у него правильный? Цилиндр бутона без вмятины? Кончики
лепестков зеленые?
-- Овал величиной с большой палец и вытягивается иглой, цилиндр по
бокам расширяется, кончики лепестков вот-вот раскроются.
В эту ночь Корнелиус спал мало. Наступал решительный момент, когда
должны были приоткрыться кончики лепестков.
Через два дня Роза объявила, что они приоткрылись.
-- Приоткрылись, Роза, приоткрылись! -- воскликнул Корнелиус. --
Значит, можно, значит, уже можно различить...
И заключенный, задыхаясь, остановился.
-- Да, -- ответила Роза, -- да, можно различить по" Лоску другого
цвета, тонкую как волосок.
-- А какого цвета? -- спросил, дрожа, Корнелиус.
-- О, очень темного, -- ответила Роза.
-- Коричневого?
-- О нет, темнее.
-- Темнее, дорогая Роза, темнее! Спасибо! Он темный, как черное дерево,
темный, как...
-- Темный, как чернила, которыми я вам писала.
Корнелиус испустил крик безумной радости.
-- О, -- сказал он, -- нет ангела, равного вам, Роза.
-- Правда? -- ответила Роза улыбкой на этот восторг.
-- Роза, вы так много трудились, так много сделали для меня; Роза, мой
тюльпан расцветет, мой тюльпан будет черного цвета; Роза, Роза -- вы одно из
самых совершенных творений природы!
-- После тюльпана, конечно?
-- Ах, замолчите, негодная, замолчите из сострадания, не портите мне
моей радости! Но скажите, Роза, если тюльпан находится в таком состоянии, то
он начнет цвести дня через два, самое позднее через три?
-- Да, завтра или послезавтра.
-- О, я его не увижу! -- воскликнул Корнелиус, отклонившись назад, -- и
я не поцелую его, как чудо природы, которому нужно поклоняться, как я целую
ваши руки, Роза, как я целую ваши волосы, как я целую ваши щечки, когда они
случайно оказываются близко от окошечка.
Роза приблизила свою щеку к решетке, но не случайно, а намеренно; губы
молодого человека жадно прильнули к ней.
-- Ну, что же, если хотите, я срежу цветок, -- сказала Роза.
-- О, нет, нет; как только он расцветет, Роза, поставьте его совсем в
тени и в тот же момент, в тот же момент пошлите в Гаарлем и сообщите
председателю общества цветоводства, что большой черный тюльпан расцвел.
Гаарлем далеко, я знаю, но за деньги вы найдете курьера. У вас есть деньги,
Роза?
Роза улыбнулась.
-- О, да, -- сказала она.
-- Достаточно? -- спросил Корнелиус.
-- У меня триста флоринов.
-- О, если у вас триста флоринов, Роза, то вы не должны посылать
курьера, вы должны сами ехать в Гаарлем.
-- Но в это время цветок...
-- О, цветок, вы его возьмете с собой; вы понимаете, что вам с ним
нельзя расставаться ни на минуту.
-- Но, не расставаясь с ним, я расстаюсь с вами, -- господин Корнелиус,
-- сказала Роза грустно.
-- Ах, это верно, моя милая, дорогая Роза! Боже, как злы люди! Что я им
сделал, за что они лишили меня свободы? Вы правы, Роза, я не смогу жить без
вас. Ну, что же, вы пошлете кого-нибудь в Гаарлем, вот и все; а, кроме того,
это чудо достаточно велико для того, чтобы председатель мог побеспокоиться и
лично приехать в Левештейн за тюльпаном.
Затем он вдруг остановился и сказал дрожащим голосом:
-- Роза, Роза, а если тюльпан не будет черным?
-- Ну что же, об этом вы узнаете завтра или послезавтра вечером.
-- Ждать до вечера, чтобы это узнать, Роза! Я умру от нетерпения. Не
можем ли мы установить какой-нибудь условный знак?
-- Я сделаю лучше.
-- Что вы сделаете?
-- Если он распустится ночью, я приду; я приду сама сказать вам об
этом. Если он распустится днем, я пройду мимо вашей двери и просуну записку
или под дверь, или через окошечко, между первым и вторым обходом моего отца.
-- Так, так. Роза, одно слово от вас с весточкой об этом будет для меня
двойным счастьем.
-- Вот уже десять часов, я должна покинуть вас.
-- Да, да, идите. Роза, идите.
Роза ушла почти печальная. Корнелиус почти прогнал ее. Правда, он
сделал это для того, чтобы она наблюдала за черным тюльпаном.
XXII. Цветок расцвел
Корнелиус провел очень приятную, но в то же время очень тревожную ночь.
Каждую минуту ему казалось, что его зовет нежный голос Розы. Он внезапно
просыпался, подбегал к двери, прислонял свое лицо к окошечку, но у окошечка
никого не было, коридор был пуст.
Роза тоже бодрствовала, но она была счастливее его: она следила за
тюльпаном. Перед ней, перед ее глазами стоял благородный цветок, чудо из
чудес, не только до сих пор невиданное, но и считавшееся недостижимым.
Что скажет свет, когда узнает, что черный тюльпан расцвел, что он
существует и что вырастил его ван Берле, заключенный?
Как решительно прогнал бы Корнелиус человека, который пришел бы
предложить ему свободу в обмен на тюльпан!
Следующий день не принес с собой никаких новостей. Тюльпан еще не
распустился.
День прошел, как и ночь.
Пришла ночь, и с ней явилась Роза, радостная и легкая, подобная птице.
-- Ну, как? -- спросил Корнелиус.
-- Ну, что же, все идет прекрасно. Этой ночью, несомненно, ваш тюльпан
расцветет.
-- И будет черного цвета?
-- Черного, как смоль.
-- Без единого пятнышка другого цвета?
-- Без единого пятнышка.
-- О, радость! Роза, я провел ночь, мечтая сначала о вас...
Роза сделала движение, которое выражало недоверие.
-- Затем о том, как мы должны поступить.
-- Ну, и как?
-- Как? А вот что я решил. Как только тюльпан расцветет, как только мы
установим, что он черный, вам нужно будет сейчас же найти курьера.
-- Если дело только в этом, то у меня уже есть курьер наготове.
-- Курьер, которому можно довериться?
-- Курьер, за которого я отвечаю. Один из моих поклонников.
-- Это, надеюсь, не Якоб?
-- Нет, успокойтесь, это лодочник из Левештейна, бойкий малый, лет
двадцати пяти-двадцати шести!
-- О, дьявол!
-- Будьте покойны, -- сказала, смеясь, Роза, -- он еще не достиг того
возраста, который вы назначили, -- от двадцати шести до двадцати восьми лег.
--Словом, вы считаете, что на этого молодого человекаможно
положиться?
-- Как на меня самое. Он бросится со своей лодки в Вааль или в Маас,
куда мне будет угодно, если я ему это прикажу.
-- Ну, хорошо, Роза, через десять часов этот парень сможет быть в
Гаарлеме. Вы мне дадите бумагу и карандаш или, лучше, чернила и перо, и я
напишу или, лучше всего, напишите вы сами; ведь я -- несчастный заключенный;
в этом еще усмотрят, по примеру вашего отца, какойнибудь заговор. Вы
напишете председателю общества цветоводов, и я уверен, что председатель
приедет.
-- Ну, а если он будет медлить?
--Предположите, что он промедлит день, даже два дня. Но это
невозможно: любитель тюльпанов не промедлит ни одного часа, ни одной минуты,
ни одной секунды, он сразу же пустится в путь, чтобы увидеть восьмое чудо
света. Но, как я сказал, пусть он промедлит день, два дня, все же тюльпан
будет еще во всем своем великолепии. Когда председатель увидит тюльпан,
когда он составит протокол, все будет кончено, и вы сохраните у себя копию
протокола, а ему отдадите тюльпан. Ах, Роза, если бы мы могли снести его
лично, то из моих рук он перешел бы только в ваши руки! Но это мечты,
которым не нужно предаваться, -- продолжал, вздыхая, Корнелиус, -- другие
глаза увидят, как он будет отцветать. А главное, Роза, пока его не увидит
председатель, не показывайте его никому. Черный тюльпан! Боже мой, если бы
кто-нибудь увидел черный тюльпан, он украл бы его.
-- О!
-- Не говорили ли вы мне сами, что вы опасаетесь этого со стороны
вашего поклонника Якоба? Ведь крадут и один флорин, почему же не украсть сто
тысяч флоринов?
-- Я буду оберегать его, будьте спокойны.
-- А что если он распустился, пока вы здесь?
-- Капризный цветок способен на это, -- сказала Роза.
-- Если вы, придя к себе, найдете его распустившимся?
-- То что же?
-- Ах, Роза, если вы его найдете распустившимся, то не забывайте, что
нельзя терять ни минуты, нужно сейчас же предупредить председателя.
-- И предупредить вас. Да, я понимаю.
Роза вздохнула, но без горечи, как женщина, начинающая понимать
слабость человека или привыкать к ней.
-- Я возвращаюсь к тюльпану, господин ван Берле; как только он
расцветет, вы будете предупреждены; как только я предупрежу вас, курьер
уедет.
-- Роза, Роза, я не знаю больше, с каким земным или небесным сокровищем
сравнить вас!
-- Сравнивайте меня с черным тюльпаном, господин Корнелиус, и я буду
очень польщена, клянусь вам. Итак, простимся, господин Корнелиус.
-- Нет, скажите: до свидания, мой друг.
-- До свидания, мой друг, -- сказала Роза, немного утешенная.
-- Скажите: мой любимый друг.
-- Мой друг...
-- Любимый, Роза, я вас умоляю, любимый, любимый, не правда ли?
-- Любимый, да, любимый, -- повторяла Роза, трепеща от безумного
счастья.
-- Ну, Роза, раз вы сказали "любимый", скажите также и "очень
счастливый", скажите "счастливый", потому что человек еще никогда не был так
счастлив на земле, как я. Мне не хватает. Роза, только одного.
-- Чего?
-- Вашей щечки, вашей свежей щечки, вашей розовой щечки, вашей
бархатной щечки. О, Роза, по вашему доброму желанию, не невзначай, не
случайно, Роза!
Заключенный вздохом закончил свою просьбу. Он встретил губы молодой
девушки, но не случайно, не невзначай. Роза убежала.
Корнелиус задыхался от радости и счастья. Оноткрыл окно и с
переполненным радостью сердцем созерцал безоблачное небо, луну, серебрившую
обе сливающиеся реки, которые протекали за холмами. Он наполнил свои легкие
свежим, чистым воздухом, разум -- приятными мыслями и душу -- благодарным и
восторженным чувством.
-- Бедный больной выздоровел, бедный заключенный чувствовал себя
свободным.
Часть ночи Корнелиус оставался, насторожившись, у решетки своего окна,
сконцентрировав все свои пять чувств в одно, или вернее, в два, -- в слух и
в зрение.
Он созерцал небо, он слушал землю.
Затем, обращая время от времени свои взоры в сторону коридора, он
говорил:
-- Там Роза, Роза, которая так же, как и я, бодрствует, как и я, ждет с
минуты на минуту. Там, перед взором Розы таинственный цветок -- живет,
приоткрывается, распускается. Быть может, сейчас Роза держит своими теплыми,
нежными пальцами стебель тюльпана. Роза, осторожно держи этот стебель. Быть
может, она прижимается своимиустами к приоткрытойчашечке цветка.
Прикасайся к ней осторожно, Роза; Роза, твои уста пылают.
В этот миг на юге загорелась звезда, пересекла все пространство от
горизонта до крепости и упала на Левештейн.
Корнелиус вздрогнул.
-- Ах, -- сказал он, -- небо посылает душу моему цветку.
Он словно угадал; почти в тот же самый момент заключенный услышал в
коридоре легкие шаги, как шаги сильфиды, шорох платья, похожий на взмахи
крыльев, и хорошо знакомый голос, который говорил:
-- Корнелиус, мой друг, мой любимый друг, мой счастливый друг, скорее,
скорее!
Корнелиус одним прыжком очутился у окошечка. На этот раз его уста опять
встретились с устами Розы, которая, целуя, шептала ему:
-- Он распустился! Он черный! Он здесь!
-- Как здесь? -- воскликнул Корнелиус, отнимая свои губы от губ
девушки.
-- Да, да, большая радость стоит того, чтобы ради нее пойти на
небольшой риск. Вот он, смотрите.
И одной рукой она подняла на уровень окошечка зажженный потайной
фонарь, другой -- подняла на тот же уровень чудесный тюльпан.
Корнелиус вскрикнул, ему показалось, что он теряет сознание.
-- О, боже, о, боже! -- шептал он, -- эти два цветка, расцветшие у
окошечка моей камеры, -- награда за мою невиновность и мое заключение.
-- Поцелуйте его, -- сказала Роза, -- я тоже только что поцеловала его.
Корнелиус притаил дыхание и осторожно губами дотронулся до цветка; и
никогда поцелуй женщины, даже Розы, не проникал так глубоко в его душу.
Тюльпан был прекрасен,чудесен, великолепен;стебельегобыл
восемнадцати дюймов вышины. Он стройно вытягивался кверху между четырьмя
зелеными гладкими, ровными, как стрела, листками. Цветок его был сплошь
черным и блестел, как янтарь.
-- Роза, -- сказал, задыхаясь, Корнелиус, -- нельзя терять ни одной
минуты, надо писать письмо.
-- Оно уже написано, мой любимый Корнелиус, -- сказала Роза.
-- Правда?
-- Пока тюльпан распускался, я писала, так как я не хотела упустить ни
одной минуты. Просмотрите письмо и скажите, так ли оно написано.
Корнелиус взял письмо, написанноепочерком, которыйзначительно
улучшился после первой записки, полученной им от Розы, и прочел:
"Господин Председатель, черный тюльпан распустится, может быть, через
десять минут. Сейчас же, как только он расцветет, я пошлю к вам нарочного,
чтобы просить вас приехать за ним лично в крепость Левештейн. Я -- дочь
тюремщика Грифуса, почти такая же заключенная, как узники моего отца.
Поэтому я не смогу сама привезти вам это чудо природы. Вот почему я и
осмеливаюсь умолять вас приехать за ним лично.
Мое желание, чтобы его назвали Rosa Barlaensis.
Онраспустился.Онсовершенночерный...Приезжайте, господин
председатель, приезжайте...
Имею честь быть вашей покорной слугой Роза Грифус".
-- Так, так, дорогая Роза, это чудесное письмо. Я не мог бы написать
его с такой простотой. На съезде вы дадите все сведения, которые у вас
потребуют. Тогда узнают, как был выращен тюльпан, сколько бессонных ночей,
опасений, хлопот он причинил. Ну, а теперь, Роза, не теряйте ни секунды.
Курьер, курьер!
-- Как имя председателя?
-- Давайте я напишу адрес. О, он очень известный человек! Это господин
ван Систенс, бургомистр Гаарлема. Дайте, Роза, дайте! -- и Корнелиус написал
на письме дрожавшей рукой:
"Мингеру Петерсу ван Систенс, бургомистру и председателю Общества
цветоводов города Гаарлема".
-- А теперь. Роза, ступайте, ступайте, -- сказал Корнелиус, -- и
отдадимся воле судьбы, которая до сих пор покровительствовала нам.
XXIII. Завистник
Действительно,этибедныемолодыелюдиоченьнуждались в
покровительстве судьбы. Никогда еще им не грозила такая опасность, как в
этот самый момент, когда они были так уверены в своем счастье.
Мы не сомневаемся в сообразительности наших читателей настолько, чтобы
сомневаться в том, что они узнали в лице Якоба нашего старого друга или,
вернее, недругаИсаака Бокстеля.
Читатель, конечно, догадывается, что Бокстель последовал из Бюйтенгофа
в Левештейн за предметом "своей страсти и предметом своей ненависти: за
черным тюльпаном и за ван Берле.
То,чего никто, кроме любителя тюльпанов и притом завистливого
любителя, никогда не мог бы открыть, то, есть существования луковичек и
замысловзаключенного, -- былообнаружено или,во всякомслучае,
предположено Бокстелем.
Мы видели, что под именем Якоба ему больше, чем под именем Исаака,
посчастливилось сдружиться с Грифусом. Пользуясь его гостеприимством, в
продолжение уже "нескольких месяцев он спаивал старого тюремщика самой
лучшей водкой, какую только можно было найти на всем протяжении от Текстеля
до Антверпена. Он усыпил его подозрения, ибо мы видели, что старый Грифус
был недоверчив; он усыпил, говорим мы, его подозрения, убедив, что намерен
жениться на Розе.
Он льстил так же его самолюбию тюремщика, как его отцовской гордости.
Он льстил самолюбию тюремщика, обрисовывая ему в самых мрачных красках
ученого узника, которого Грифус держал под замком и который, по словам
лицемерного Якоба, вошел в сношения с дьяволом, чтобы вредить его высочеству
принцу Оранскому.
Вначале он имел также успех и у Розы и не потому, чтобы он внушил ей
симпатию к себе, -- Розе всегда очень мало нравился Якоб, -- но он ей так
много говорил о своей пылкой страсти к ней и о желании жениться на ней, что
вначале не возбудил в ней никаких подозрений.
Мы видели, как, неосторожно выслеживая Розу в саду, он себя выдал и как
инстинктивные опасения Корнелиуса заставили обоихмолодых людей быть
настороже.
Но заключенного особенно встревожило -- наш читатель, наверно, это
помнит -- то безмерное возмущение, которое охватило Якоба, когда он узнал,
что Грифус растоптал луковичку.
В тот момент это возмущение было тем более велико, что Бокстель хотя и
подозревал, что у Корнелиуса должна быть вторая луковичка, но все же не был
уверен в этом.
Тогда он стал подсматривать за Розой и следить за ней не только в саду,
но и в коридоре. Но так как там он следовал за ней впотьмах и босиком, то
его никто не замечал и не слышал, за исключением того раза, когда Розе
показалось, что она видела нечто вроде тени на лестнице.
Но все равно уже было поздно: Бокстель узнал из уст самого заключенного
о существовании второй луковички.
Одураченный хитростью Розы, которая притворилась, что сажает луковичку
в гряду, и не сомневаясь в том, что вся эта маленькая комедия была сыграна с
целью заставить его выдать себя, он удвоил предосторожности и пустил в ход
все уловки своего ума, чтобы выслеживать других, оставаясь незамеченным ими.
Он видел, как Роза пронесла из кухни отца в свою комнату большую фаянсовую
вазу.
Он видел, как Роза усиленно мыла в воде свои белые руки, запачканные
землей, которую она месила, приготавливая возможно лучшуюпочву для
тюльпана.
Наконец он нанял на каком-то чердаке, как раз против окна Розы,
небольшую комнатку. Там он был достаточно далек для того, чтобы его можно
былообнаружитьневооруженнымглазомидостаточно близко, чтобы,
вооружившись подзорной трубой, следить за всем, что творилось в Левештейне,
в комнате Розы, как он следил в Дордрехте за всем тем, что делалось в
лаборатории Корнелиуса.
Не прошло и трех дней с момента его переселения, как у него уже не
оставалось никаких сомнений.
С самого утра, с восходом солнца, фаянсовый горшок стоял на окне, и
Роза, подобно очаровательным женщинам Мириса и Метсю, также появлялась в
окне, обрамленная первыми зеленеющими ветвями дикого винограда и жимолости.
По взгляду, каким Роза смотрела на фаянсовый горшок, Бокстель мог ясно
определить, какая в нем находится драгоценность. В фаянсовый горшок была
посажена вторая луковичка, то есть последняя надежда заключенного.
Если ночи обещали быть очень холодными. Роза снимала с окна фаянсовый
горшок. Она поступала так по указаниям Корнелиуса, который опасался, как бы
луковичка не замерзла.
Когда солнце становилось слишком жарким, "Роза С одиннадцати до двух
часов пополудни снимала фаянсовый горшок с окна. Это опять-таки делалось по
указаниям Корнелиуса, который опасался, чтобы земля не слишком пересохла.
Когда же стебель цветка показался из земли, то Бокстель окончательно
убедился; он не достиг еще и дюйма вышины, как, благодаря подзорной трубе,
для завистника не оставалось никаких сомнений.
У Корнелиуса было две луковички, и вторую он доверил любви и заботам
Розы. Ведь любовь двух молодых людей, безусловно, не осталась тайной для
Бокстеля.
Итак, надо было найти способ похитить эту луковичку у любви Корнелиуса
и забот Розы.
Только это была нелегкая задача.
Роза оберегала свой тюльпан,подобно матери, оберегающей своего
ребенка; нет, еще заботливее, подобно голубке, выводящей птенцов. Роза
целыми днями не покидала своей комнаты, и, что еще удивительней. Роза не
покидала своей комнаты и вечерами.
В продолжение семи дней Бокстель напрасно шпионил за комнатой Розы;
Роза не покидала ее.
Это былите семь дней ссоры, которые сделали Корнелиуса таким
несчастным, лишив его всяких известий одновременно и о Розе и о тюльпане. Но
будет ли Роза вечно в ссоре с Корнелиусом? Похитить тюльпан стало бы тогда
еще трудней, чем это сначала предполагал Исаак.
Мы говорим похитить, так как Исаак просто-напросто решил украсть
тюльпан. И так как его выращивание было окружено большой тайной, так как
молодые люди тщательно скрывали от всех его существование, то, конечно, его,
Бокстеля, известного цветовода, скореесочтут хозяином тюльпана, чем
какую-то молодую девушку, которой чужды всякие тонкости цветоводства, или
заключенного, осужденного за государственную измену, которого держат под
тщательным надзором и которому было бы трудно изсвоего заключения
отстаивать свои права. К тому же, раз он будет фактическим владельцем
тюльпана (а когда дело касается предметов домашнего обихода и вообще
движимогоимущества,фактическоеобладание являетсядоказательством
собственности), то премию, конечно, получит он, и вместо Корнелиуса увенчан
будет, конечно, он, и тюльпан вместо того, чтобы быть названным Tulipa
riigra Barlaensis будет назван Tulipa nigra Boxtellensis Boxtellea.
Мингер Исаак еще не решил, какое из этих двух названий он даст черному
тюльпану, но так как оба они обозначали одно и то же, то этот вопрос был не
так уж важен.
Главное заключалось в том, чтобы украсть тюльпан.
Но для того, чтобы Бокстель мог украсть тюльпан, нужно было, чтобы Роза
выходила из своей комнаты. Поэтому Исаак, или Якоб, как вам будет угодно, с
истинной радостью убедился, что вечерние свидания возобновились.
Первые дни отсутствия Розы он использовал для обследования двери ее
комнаты.
Дверь запиралась очень крепко на два поворота, простым замком, но ключ
от него был только у Розы.
Вначале у Бокстеля возникла мысль украсть ключ у Розы, но, помимо того,
что не так-то легко залезть в карман молодой девушки, даже при благоприятном
для Бокстеля исходе, Роза, обнаружив потерю ключа, сразу же заказала бы
другой замок и не выходила бы из комнаты, пока старый не был бы заменен
новым. Таким образом, преступление Бокстеля оказалось бы бесплодным.
Лучше было испробовать другой способ.
Он собрал все ключи, какие только мог найти, и в то время, как Роза и
Корнелиус проводили свои счастливые часы у окошечка, он перепробовал их все.
Два из них вошли в замок, один из двух сделал один поворот, но
остановился на втором повороте.
Значит, приспособить этот ключ ничего не стоило.
Бокстель покрыл его тонким слоем воска и вновь вставил в замок.
Препятствие, встреченное ключом при втором повороте, оставило след на воске.
Бокстелю оставалось только провести по следам воска тонким, как лезвие
ножа, напильником. Еще два дня работы, и ключ Бокстеля легко вошел в замок.
Дверь Розы без всяких усилий бесшумно открылась, и Бокстель очутился в
комнате Розы, один, лицом к лицу с тюльпаном.
Первое преступление Бокстеля было совершено тогда, когда он перелез
через забор, чтобы вырыть тюльпан, второе -- когда он проник в сушильню
Корнелиуса, и третье, когда он с поддельным ключом проник в комнату Розы. Мы
видим, как зависть толкала Бокстеля по пути преступления.
Итак, Бокстель очутился лицом к лицу с тюльпаном. Обычный вор схватил
бы горшок подмышку и унес бы его. Но Бокстель не был обычным вором; он
раздумывал. Разглядывая при помощи потайного фонаря тюльпан, он раздумывал
о, том, что тюльпан еще недостаточно распустился, чтобы можно было быть
уверенным, что он будет черного цвета, хотя все данные говорили за это.
Он раздумывал о том, что если тюльпан будет не черным или если на нем
будет какое-нибудь пятнышко, то его кража окажется бесполезной.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000