Фифиной. Смущение Люсьена возросло до крайности, когда, приняв Лили за
мужское имя, он назвал господином Лили грубого г-на де Сеионша. Немврод
оборвал Люсьена, переспросив: "Что вам угодно, господин Люлю?" - причем г-жа
де Баржетон покраснела до ушей.
- Надобно быть совершенно ослепленной, чтобы принимать у себя и
представлять нам этого щелкопера! - сказал г-н де Сенонш вполголоса.
- Маркиза,- сказала Зефирина г-же де Пимантель шепотом, но так, чтобы
ее слышали,- не находите ли вы, что между г-ном Шардоном и г-ном де
Кант-Круа разительное сходство?
- Сходство совершенное,- улыбаясь, отвечала г-жа де Пимантель.
- Слава очаровывает, и в том не грех признаться,- сказала г-жа де
Баржетон маркизе.- Одних женщин пленяет величие, других ничтожество,-
прибавила она, взглянув на Франсиса.
Зефирина не поняла намека, ибо считала своего консула мужчиной весьма
изрядных качеств; но маркиза приняла сторону Наис и рассмеялась.
- Вы чрезвычайно счастливы, сударь,- сказал Люсьену г-н де Пимантель,
желавший найти повод назвать его де Рюбампре после того как ранее назвал
Шардоном,- вы, верно, никогда не скучаете?
- А вы быстро работаете? - спросила Лолотта таким тоном, каким сказала
бы столяру: "Как скоро вы можете смастерить ящик?"
Люсьен был ошеломлен таким предательским ударам, но он поднял голову,
услышав веселый голос г-жи де Бар-жетон:
- Душа моя, поэзия не произрастает в голове господина де Рюбампре, как
трава в наших дворах.
- Сударыня,- сказал епископ Лолотте,- безмерным должно быть наше
уважение к благородным умам, озаренным сиянием лучей господних. Поистине
поэзия святое дело. Да, творить - это значит страдать. Скольких бессонных
ночей стоили строфы, которыми вы только что восхищались! Почтите поэта своей
любовью; чаще всего он несчастен в жизни, но всевышним ему без сомнения
уготовано место на небесах среди пророков. Этот юноша - поэт,- прибавил он,
возлагая руку на голову Люсьена.- Неужто вы не видите на его прекрасном челе
печати высокой судьбы?
Обрадованный столь благородным заступничеством, Люсьен поблагодарил
епископа нежным взглядом, не ведая, что достойный прелат скоро станет его
палачом.
Г-жа де Баржетон метала во вражеский стан торжествующие взгляды,
которые, точно копья, вонзались в сердца ее соперниц, разжигая их ярость.
- Ах! Ваше высокопреосвященство,- отвечал поэт, надеясь поразить эти
тупоумные головы своим золотым скипетром,- люди в большинстве лишены и
вашего ума и вашего человеколюбия. Наши горести им чужды, наши труды
недоступны их пониманию. Рудокопу легче добыть золото из недр земли, нежели
нам извлечь наши образы из недр языка, наиболее неблагодарного. Ежели
назначение поэзии в том, чтобы вознести мысль на те высоты, откуда
она будет видна и доступна людям, поэт должен беспрестанно учитывать
возможности человеческого разума, чтобы удовлетворить всех; ему надобно
таить под самыми яркими красками логику и чувство - две силы, враждебные
друг другу; ему надлежит вместить в одно слово целый мир мыслей, представить
в одном образе целые философские системы; короче, его стихи лишь семена,
которые сулят цветами расцвесть в сердцах, отыскав в них борозды - следы
наших сокровенных чувств. Неужто, чтобы все изобразить, не надобно все
перечувствовать? И живо чувствовать, не значит ли страдать? Потому-то стихи
и рождаются лишь после мучительных блужданий по обширным областям мысли и
общества. Разве не бессмертны труды, коим мы обязаны творениями, жизнь
которых более близка нам, нежели жизнь существ, действительно живших на
земле, как то: Кларисса Ричардсона, Камилла Шенье, Делия Тибулла, Анжелика
Ариоста, Франческа Данте, Альцест Мольера, Фигаро Бомарше, Ребекка Вальтер
Скотта, Дон Кихот Сервантеса!
- А что вы нам создадите? - спросил Шатле.
- Возвещать о такого рода замыслах,- отвечал Люсьен,- не значит ли
выдать обязательство в гениальности? К тому же рождение столь блистательных
созданий требует большого житейского опыта, изучения страстей и пристрастий
человеческих, чего я еще не мог достичь. Но начало мною уже положено! - с
горечью сказал он, метнув в аристократический кружок мстительный взгляд.-
Мысль вынашивается медленно.
- Трудными будут ваши роды,- сказал г-н дю Отуа, прерывая его.
- Ваша добрая мать поможет вам,- сказал епископ.
При этих словах, столь искусно подсказанных, при этом отмщении, столь
желанном, глаза у всех заискрились от радости. У каждого на устах скользнула
улыбка аристократического удовлетворения, подчеркнутая запоздалым смехом
слабоумного г-на де Баржетона.
- Ваше высокопреосвященство, вы чересчур остроумны для нас, дамы вас не
поняли,- сказала г-жа де Бар-жетон, и ее слова оборвали смех и привлекли к
ней удивленные взоры.- Поэту, черпающему свои вдохновенные образы в библии,
истинной матерью является церковь. Господин де Рюбампре, прочтите нам
"Апостола Иоанна на Патмосе" или "Пир Валтасара", надобно показать его
высокопреосвященству, что Рим и поныне Magna parent' Вергилия.
Женщины обменялись улыбками, когда Наис произнесла два латинских слова.
Вступая в жизнь, и самые самонадеянные порою поддаются унынию. От
нанесенного удара Люсьен пошел было ко дну; но он оттолкнулся ногой и всплыл
на поверхность, поклявшись покоритьэтоткичливый свет. Точно бык,
пронзенный тысячью стрел, он вскочил, взбешенный, и готов был, повинуясь
желанию Луизы, прочесть "Апостола Иоанна на Патмосе", но уже карточные
столики приманили игроков, и они, войдя в привычную колею, смаковали
удовольствие, какого не могла им дать поэзия. Притом -месть стольких
раздраженных самолюбий не была бы полной, если бы гости не выразили своего
презрительного отношения к доморощенной поэзии в бегстве от общества Люсьена
и г-жи де Баржетон. У всех оказались свои заботы: тот повел беседу с
префектом об окружной дороге; этот высказалжелание развлечься ради
разнообразия музыкой. Ангулемская знать, чувствуя себя плохим судьей в
поэзии, особенно любопытствовала узнать, какого мнения о Люсьене Растиньяки
и Пимантели, и вокруг них образовался кружок. Высокое влияние, которым в
округепользовались эти двесемьи, в особо важныхслучаях всегда
признавалось: все им завидовали и все за ними ухаживали, ибо каждый
предвидел, что их покровительство может ему понадобиться.
- Какого же вы мнения о нашем поэте и его поэзии? - обратился Жак к
маркизе, в имении которой он охотился.
- Что ж, для провинциальных стихов они недурны,- сказала она с
улыбкой.- Впрочем, поэт так хорош собою, что ничего не может делать дурно.
Все нашли приговор восхитительным и подхватили это суждение, влагая в
него более злой смысл, нежели того желала маркиза. Дю Шатле, уступая
просьбам, согласился аккомпанировать г-ну де Барта, и тот зарезал коронную
арию Фигаро. Поскольку уже были открыты двери для музыки, пришлось выслушать
в исполнения дю Шатле и рыцарский романе, сочиненной Шатобрианом во времена
Империи. Затем последовали пьесы в четыре руки, разыгранные девочками по
настоянию г-жи де Броссар, желавшей блеснуть перед г-ном де Севраком
талантом своей дорогой Камиллы.
' Великая мать (лат.))
Г-жа де Баржетон, оскорбленная пренебрежением, которое каждый выказывал
ее поэту, воздала презрением за презрение, удалившись в свой будуар на все
время, покуда занимались музыкой. За ней последовал епископ, которому
старший викарий объяснил глубокую иронию его невольной колкости, и он желал
искупить свою вину. Лаура де Растиньяк, плененная поэзией, проскользнула в
будуар тайком от матери. Усевшись на канапе со cferaHMM тюфячком и усадив
подле себя Люсьена, Луиза сказала ему на ухо, и никто того не заметил и не
услышал:
- Милый ангел, они тебя не поняли! Но... Твои стихи нежны, люблю их
повторять.
Люсьен, утешенный лестью, забыл на короткое время о своих горестях.
- Слава не дается даром,- сказала г-жа де Баржетон, пожимая ему руку.-
Терпите, терпите, мой друг, вы будете великим человеком, ценою мучений вы
обретете бессмертие. Я желала бы испытать всю тяжесть борьбы. Храни вас бог
от жизни тусклой, лишенной бурь, в ней нет простора для взмаха орлиных
крыльев. Я завидую вашим страданиям, вы по крайней мере живете! Вы
развернете свои силы, вас воодушевит надежда на победу. Ваша борьба будет
славной. Когда вы вступите в царственную сферу, где владычествуют высокие
умы, вспомните о несчастных, обездоленных судьбою, чей ум изнемогает,
задыхаясь в удушливой атмосфере нравственного азота, о тех, кто погибает,
сознавая постоянно, как хороша жизнь, но не имеет возможности жить, о тех,
кому даны зоркие глаза, но они так ничего и не увидели, о тех, кто рожден с
тонким обонянием, но вдыхал лишь запах ядовитых растений. Воспойте тогда
цветок, что вянет в чаще лесной, задушенный лианами, жадными, буйно
разросшимисятравами, не обласканныйсолнцем, зачахнувший, не успев
расцвесть! Ужели это не поэма жестокой печали, не сюжет совершенной
фантазии? Какая возвышенная задача изобразить юную девушку, рожденную под
небом Азии, или дочь пустыни, заброшенную в какую-нибудь страну холодного
Запада: она призывает возлюбленное солнце, умирая от неизреченной тоски,
равно убитая холодом и любовью! То был бы образ многих существований.
- Тем самым вы изобразили бы душу, тоскующую о небесах,- сказал
епископ.- Некогда подобная поэма существовала, и я утешаюсь мыслью, что
"Песнь Песней" - один из ее отрывков.
- Напишите такую поэму,- сказала Лаура де Растиньяк, выражая наивную
веру в гений Люсьена.
- Франции недостает серьезнойдуховной поэмы,- сказал епископ.-
Поверьте мне: слава и богатство будут наградой талантливому человеку,
который потрудится ради религии.
- Он напишет, ваше высокопреосвященство,- сказала г-жа де Баржетон с
воодушевлением.- Разве идея поэмы не забрезжила уже, как пламя зари, в его
глазах?
- Наис пренебрегает нами,- сказала Фифина.- Что она там делает?
- Разве вы не слышите? - отвечал Станислав.- Она оседлала своего конька
и выезжает на громких фразах, у которых нет ни головы, ни хвоста.
Амели, Фифина, Адриен и Франсис появились в дверях будуара вслед за
г-жой де Растиньяк, которая искала дочь, собравшись уезжать.
- Наис,- заговорили сразу обе дамы, восхищенные случаем нарушить
уединение будуара.- Будьте так милы, сыграйте нам что-нибудь!
- Душеньки,- отвечала г-жа де Баржетон,- господин де Рюбампре прочтет
нам "Апостола Иоанна на Патмосе", дивную библейскую поэму.
- Библейскую! - удивленно повторила Фифина.
Амели и Фифина воротились в гостиную, принеся туда это слово, как пищу
для насмешек, Люсьен уклонился от чтения поэмы, сославшись на слабую память.
Когда он снова появился в гостиной, он уже ни в ком не возбудил ни малейшего
интереса. Каждый был занят беседой или игрой. Лучи поэтического ореола
померкли: землевладельцы не видели в нем никакого проку; люди с большими
претензиями опасалисьЛюсьена, чувствуявнем силу, враждебную их
невежеству; женщины, завидуя г-же де Баржетон, Беатриче этого новоявленного
Данте, как выразился старший викарий, обдавали его ледяным презрением.
"Вот каков свет!" - думал Люсьен, спускаясь в Умо по склонам Болье1,
ибо бывают в жизни минуты, когда предпочитаешь путь более долгий, чтобы
движением поддержать ход мыслей, теснящихся в голове, и отдаться их потоку.
Ярость непризнанного честолюбца отнюдь не обескуражила Люсьена, но придала
ему новые силы. Как все люди, вовлеченные инстинктом в высшие сферы прежде,
чем они обретут возможность тамудержаться, он давалсебеклятву
пожертвовать всем, лишь бы упрочить свое положение в обществе. Он шел и
попутно извлекал одну за другой отравленные стрелы, вонзившиеся в него; он
громко говорил с самим собою, он бранил глупцов, с которыми только что
столкнулся; он находил колкие ответы на глупые вопросы, которые ему
предлагались, и это запоздалое остроумие повергало его в отчаяние. Когда он
вышел на дорогу, ведущую в Бордо, что змейкой вилась у подножия горы вдоль
берега Шаранты, ему почудилось при лунном свете, как будто у самой реки, на
бревне неподалеку от фабрики, сидят Ева и Давид, и он спустился к ним по
тропинке.
Покуда Люсьен спешил на пытку, ожидавшую его в доме г-жи де Баржетон,
его сестра надела розовое перкалиновое платье в мелкую полоску, соломенную
шляпу и шелковую косынку; в этом простом одеянии она казалась нарядной, как
обычно случается с людьми, природное благородство которых сообщает прелесть
любому пустяку в их одежде. Потому-то Давид чрезвычайно робел перед нею,
когда она сбрасывала с себя рабочую блузу. Хотя типограф решил поговорить о
своих чувствах, все же он не знал, что сказать, когда рука об руку с
прекрасной Евой шел по улицам Умо. Любви сладостен этот благоговейный страх,
сходный со страхом верующих перед величием божиим. Влюбленные шли молча к
мосту Сент-Ани, направляясь на левый берег Шаранты. Ева, тяготясь молчанием
спутника, остановилась на средине моста, откуда открывался вид на пороховой
завод, чтобы полюбоваться на реку, раскинувшуюся широкой своей гладью, на
которую заходящее солнце в ту минуту бросило лучистую веселую дорожку.
- Прекрасный вечер! - сказала она в поисках темы для разговора.- Воздух
и теплый и свежий, цветы благоухают, небо чудесное.
- Все говорит сердцу,- отвечал Давид, пытаясь путем сравнений перейти к
своей любви.- Для любящих бесконечное наслаждение находить в причудливости
пейзажа, в прозрачности воздуха, в ароматах земли ту поэзию, что скрыта в их
душе. Природа говорит за них.
- И развязывает им язык,- сказала Ева смеясь.- Вы были так молчаливы,
покамест мы шли по Умо. Знаете ли, я была просто смущена...
- Я был поражен вашей красотою,- отвечал простодушно Давид.
- Стало быть, теперь я менее красива? - спросила она,
- О, нет! Но я так счастлив, гуляя с вами вдвоем, что...
Он остановился в совершенном смущении и стал смотреть на холмы, по
которым спускается дорога в Сент.
- Я очень рада, если наша прогулка доставляет вам хоть какое-то
удовольствие: вы из-за меня пожертвовали нынешним вечером, и я у вас в
долгу. Отказавшись пойтик г-же деБаржетон, вы поступили так же
великодушно, как и Люсьен, рисковавший разгневать ее своей просьбой.
- Не великодушно, а благоразумно,- отвечал Давид.- Мы тут одни под
небесами, и нет иных свидетелей, кроме камышей и прибрежных кустов Шаранты,
так позвольте мне, дорогая Ева, поделиться с вами своей тревогой, и причина
тому теперешнее поведение Люсьена. После того, что я ему сегодня высказал,
вы надеюсь, объясните мои опасения лишь чуткостью дружбы. Вы с вашей
матушкой сделали все, чтобы поставить Люсьена выше его положения; но, льстя
его тщеславию, не обрекли ли вы его неосмотрительно на великие муки? Откуда
он возьмет средства, чтобы вращаться в свете, куда влекут его желания? Я
знаю его! Он из всех натур, что любят пожинать плоды, не прилагая к тому
труда. Светские обязанности поглотят все его время, а время - единственное
достояние тех, у кого весь капитал - это их ум. Он любит блистать, соблазны
света разожгут в нем желания, а удовлетворить их не достанет никаких
средств; он станет проматывать деньги, а зарабатывать их не будет; вы
приучили его к мысли, что он великий человек; но прежде, нежели признать
чье-либо превосходство, свет требует блистательных успехов. Литературные же
успехи даются лишь уединением и упорным трудом. Чем возместит г-жа де
Баржетон вашему брату те долгие часы, что он провел у ее ног? Люсьен слишком
горд, чтобы принимать помощь от женщины, а мы знаем, что он еще чересчур
беден, чтобы бывать в ее обществе, притом вдвойне опустошающем. Рано или
поздно эта женщина бросит вашего милого брата, но прежде она внушит ему
пренебрежение к труду, привьет вкус к роскоши, презрение к нашей скромной
жизни, любовь к наслаждениям, склонность в праздности - этому распутству
поэтических душ. Неужто знатная дама забавляется Люсьеном, как игрушкой? Я
трепещу при одной этой мысли. Но, может быть, она любит его? Ну, тогда он
бросится к ее ногам очертя голову. А если она его не любит? Какое это будет
несчастье, ведь он от нее без ума!
- Сердце леденеет от ваших слов,- сказала Ева, остановившись у плотины,
преграждавшей течение Шаранты.-
Но покуда у матери достанет сил заниматься ее тяжелым трудом и покуда я
жива, мы, может быть, как-нибудь прокормим Люсьена, а там он станет на свои
собственные ноги. Мне грешно унывать,- сказала Ева с воодушевлением,- когда
трудишься для любимого существа, как можно поддаваться унынию и отчаянию?
Стоит только вспомнить, ради кого терпишь такие муки, если только это можно
назвать муками, и сердце радуется. О, не бойтесь, мы заработаем достаточно,
Люсьен будет принят в свете. Там его счастье.
-- Там и его гибель,- возразил Давид.- Выслушайте меня, дорогая Ева.
Чтобы создать гениальное произведение, требуется не только настойчивость, но
и время, а для этого надобно обладать или солидным состоянием, или мужеством
глядеть открыто в глаза вопиющей нищете. Видите ли, Люсьен так страшится
нужды, он так упивается ароматами пиршеств, хмелем успехов, его самолюбие
так возросло в будуаре госпожи де Баржетон, что он испробует все средства,
лишь бы не быть отлученным; и вам, с вашим заработком, не угнаться за его
прихотями.
- Стало быть, вы не настоящий друг! - вскричала Ева в отчаянии.- Иначе
вы не стали бы нас так разочаровывать!
- Ева! Ева! - отвечал Давид,- я желал бы быть братом Люсьена. И вы одна
можете дать мне это право, которое позволит ему принимать от меня любую
помощь, а мне позволит посвятить ему свою жизнь с тою же святой любовью, с
какою вы идете на все жертвы ради него, но я иду на это, как рассудительный
человек. Ева, моя дорогая, любимая, не в вашей ли власти предоставить
Люсьену сокровищницу, откуда он мог бы черпать, не смущаясь? Разве кошелек
брата не то же, что собственный? Ежели бы вы знали, на какие мысли наводит
меня новое положение Люсьена! Мальчик желает бывать у госпожи де Баржетон?
Стало быть, ему не пристало работать у меня фактором, не пристало жить в
Умо, вам не пристало работать мастерицей, вашей матушке не пристало
заниматься своим ремеслом. Если бы вы согласились стать моей женой, все бы
уладилось: Люсьен мог бы жить у меня в мансарде, покуда я не отделаю ему
помещение над пристройкой в конце двора, в случае ежели отец не пожелает
вывести над домом третий этаж. Мы создали бы ему жизнь беззаботную, жизнь
независимую. Желание поддержать Люсьена придаст мне решимости разбогатеть, а
ради себя одного мне ее недоставало; но от вас зависит дать мне право на
такую преданность. Может быть, наступит день, когда он поедет в Париж,
единственное место, где он может действовать и где его таланты будут оценены
и вознаграждены. Жизнь в Париже дорога, и даже втроем нам все же трудно
будет его там содержать. Притом разве вы и ваша матушка не будет нуждаться в
опоре? Дорогая Ева, будьте моею женой из любви к Люсьену. Может быть, позже
вы полюбите меня, когда увидите, как я стремлюсь помочь ему и сделать вас
счастливой. Мы оба скромны в своих вкусах, мы удовольствуемся малым; счастье
Люсьена будет главной нашей заботой, и его сердце будет той сокровищницей, в
которую мы вложим состояние, чувство, мечтания - все!
- Условности нас разделяют,- сказала Ева, растроганная самоуничижением
этой великой любви.- Вы богаты, а я бедна. Надобно сильно любить, чтобы
стать выше подобных преград.
- Стало быть, вы меня еще недостаточно любите? - вскричал Давид,
сраженный.
- Как знать, не воспротивится ли ваш отец...
- Отлично, отлично,- отвечал Давид.- Ежели дело только в моем отце, вы
будете моей женой. Ева, моя милая Ева, благодаря вам я уже не чувствую
тяжести жизни. Увы, я не мог и не умел выразить своих чувств, и это мучило
меня. Скажите, любите ли вы меня хоть немного? И я найду в себе мужество и
расскажу вам обо всем остальном.
- Право, вы меня совсем смутили; но раз мы доверяем друг другу наши
чувства, признаюсь вам, что никогда в жизни не думала ни о ком, кроме вас.
Вы для меня были человеком, принадлежать которому честь для любой женщины, и
я, простая, бедная мастерила, не смела надеяться на столь высокую судьбу.
- Полноте, полноте,- сказал он, садясь на перекладину плотины, к
которой они опять подошли, а они ходили взад и вперед, как безумные, по
одному и тому же пространству.
- Что с вами? - сказала она, проявляя впервые то милое беспокойство,
которое испытывают женщины о близком им существе.
- Мне хорошо...- сказал он.- Мысль, что жизнь обещает счастье, как бы
ослепляет разум, подавляет душу. Почему я чувствую себя счастливее, нежели
вы? - сказал он с грустью.- Впрочем, я знаю почему!
Ева взглянула на Давида кокетливо и вопросительно, как бы вызывая на
объяснение.
- Милая Ева, я получаю больше, нежели даю. И я всегда буду любить вас
сильнее, нежели вы меня, потому что у меня более причин любить вас: вы
ангел, а я простой смертный.
- Я не такая ученая, как вы,- улыбаясь, отвечала Ева.- Я вас очень
люблю...
- Так же, как Люсьена? - сказал он, прерывая ее.
- Достаточно, чтобы стать вашей женой, чтобы всецело посвятить себя вам
и постараться ничем не огорчать вас в нашей общей жизни, и без того не
легкой на первых порах.
- А вы заметили, милая Ева, что я полюбил вас с первой же нашей
встречи?
- Какая женщина не почувствует, что ее любят? - спросила она.
-Позвольте мне рассеять сомнения,внушенные вам моиммнимым
богатством. Моя милая Ева, я беден. Да, мой отец с легкой душой меня
разорил; он строил свои расчеты на моем труде; он поступал со мною, как
поступают с должниками многиетакназываемые благодетели.Ежели я
разбогатею, то лишь благодаря вам. Это не слова влюбленного, но плод зрелых
размышлений. Я должен вам открыться в своих недостатках, они огромны для
человека, которому необходимо составить себе состояние. По своей натуре,
привычкам, занятиям, к которым меня влечет, я плохой коммерсант и делец;
однако ж разбогатеть мы можем только на каком-либо промышленном предприятии.
Если я и способен открыть золотоносную жилу, я решительно не способен ее
разработать А вы, вы из любви к брату не пренебрегали никакими житейскими
мелочами, вы сумеете быть бережливой, полной терпения, осмотрительной, как
истый коммерсант. Вы и пожнете то, что я посею. Наше положение,- уже давно я
причисляю себя к вашей семье,- настолько угнетало меня, что я дни и ночи
ломал себе голову, как бы нам разбогатеть. Знания в области химии и изучение
нужд рынка натолкнули меня на ценное изобретение. Покамест я остерегусь
что-либо обещать, я предвижу чересчур большие трудности. Как знать, не
придется ли нам потерпеть еще несколько лет? Но все же я найду способы
производства, над изысканием которых тружусь, не я один, но если я открою их
первым, нам обеспечено огромное состояние. Я ничего не говорил Люсьену: у
него горячая голова, пожалуй, еще навредишь ему; он, пожалуй, сочтет мои
мечтания за действительность, возомнит себя вельможей и, чего доброго, еще
войдет в долги. Поэтому храните мою тайну. Ваша нежность, ваша бесценная для
меня близость - вот единственное, что может утешить меня в этих длительных
испытаниях, а желание, чтобы вы и Люсьен жили в роскоши, придаст мне
твердости и настойчивости...
- Я так и подозревала,- сказала Ева, прерывая его,- вы один из тех
изобретателей, которым, как и моему бедному отцу, нужна заботливая жена.
- Стало быть, вы меня любите! Ах, не бойтесь сказать это мне, ведь для
меня ваше имя - символ любви. Ева была единственной женщиной во всем мире, и
то, что было для Адама материальной истиной, для меня истина нравственная.
Боже мой! Ужели вы меня любите?
- Да-а,- сказала она, растягивая этот простой слог, точно манерой
произношения желала выразить полноту чувств.
- Сядемте тут, дорогая,- сказал он, взяв Еву за руку и подводя ее к
длинной балке, лежавшей почти у самых колес бумажной фабрики.- Дайте мне
подышатьвечерним воздухом,послушать кваканье лягушек, полюбоваться
трепетным отражением луны на водной глади; дайте мне вобрать в себя всю
природу, где каждая былинка дышит моим счастьем! Впервые природа предстает
передо мною во всем своем великолепии, озаренная любовью, украшенная вами...
Ева, моя возлюбленная! Вот оно первое мгновение ничем не омраченной радости,
дарованное мне судьбой! Не думаю, чтобы Люсьен был так счастлив, как я!
Почувствовав дрожащую руку Евы в своей руке, Давид обронил слезу.
- Нельзя ли мне узнать тайну? - ласково спросила Ева.
- Вы имеете на то право потому что и вашего отца занимал этот вопрос,
приобретающий теперь такую важность. И вот почему: с падением Империи почти
во всеобщее употребление войдет бумажное белье благодаря дешевизне бумажной
ткани в сравнении с полотняной. В настоящее время бумага еще вырабатывается
из пенькового и льняного лоскута, однако ж это дорогое сырье и дороговизна
его замедляет широкое развитие книгопечатания, что неизбежно для Франции. Но
приток тряпья нельзя увеличить искусственно. Тряпье накапливается по мере
износа белья, и население любой страны предоставляет его лишь в ограниченном
количестве. Это количество может возрасти лишь с увеличением рождаемости.
Для того, чтобы изменение в количестве народонаселения стало ощутимым,
стране потребуется четверть века и подлинный переворот в нравах, в торговле
или сельском хозяйстве. Итак, если нужды бумажной промышленности уже теперь
превышают вдвое и втрое количество тряпья, которым располагает Франция,
надобно пользоваться при изготовлении бумаги не лоскутом, а каким-либо иным
сырьем. Выводы эти основаны на фактах, которые мы наблюдаем: ангулемские
бумажные фабрики последние, где бумага еще изготовляется из льняного тряпья;
и мы видим, что потребность фабрик в хлопчатобумажном тряпье, из которого
составляется масса, возрастает с ужасающей неуклонностью.
На вопрос юной мастерицы: что он подразумевает под словом масса, Давид
вошел в разъяснения относительно бумажного производства, и его соображения
не будут неуместны в произведении, обязанном своим материальным бытием в той
же мере бумаге, как и печатному станку; но это длинное отступление в беседе
влюбленных только выиграет, если сперва мы вкратце изложим сущность дела.
Бумага, изобретение не менее чудесное, чем книгопечатание, для которого
она служит основой, была известна с давних времен в Китае, откуда по тайным
руслам торговли она проникла в Малую Азию, где, по некоторым преданиям, уже
в 750 году существовала бумага из хлопка, переработанного в жидкую массу.
Необходимость чем-либо заменить непомерно дорогой пергамент натолкнула на
изобретение по образцу бомбицины (так на Востоке называлась хлопчатая
бумага) бумаги тряпичной; они утверждают, что это изобретение было сделано в
Базеле, в 1170 году, выходцами из Греции; другие говорят, что в Падуе, в
1301 году, итальянцем по имени Пакет. Итак, развитие бумажного производства
шло медленно, и история его покрыта мраком; достоверно лишь, что уже при
Карле VI в Париже вырабатывалась бумажная масса для игральных карт. Когда
бессмертные Фауст, Костэр и Гутенберг изобрели книгу, ремесленники, столь же
малоизвестные, как и многие великие мастера той эпохи,приспособили
производство бумаги к нуждам книгопечатания. Пятнадцатый век, столь могучий
и столь наивный, наложил отпечаток наивности той эпохи не только на названия
различных форматов бумаги, но
и на названия шрифтов. Виноград, Иисус, голубятня, горшок, щит,
раковина, корона - все эти сорта бумаги получили свое наименование в
соответствии с водяными знаками, оттиснутыми посредине листа и изображающими
виноградную кисть, лик спасителя, корону, щит, горшок; позже, при Наполеоне
водяной знак на листе бумаги изображал орла: отсюда название бумаги большой
орел. Шрифты же цицеро, блаженный Августин, большой канон получили свои
названия по церковным книгам, сочинениям богословов, трактатам Цицерона, для
напечатания которых эти шрифты впервые были применены. Курсив был введен
Альдами в Венеции: отсюда и его название - италик. До изобретения машин для
производствамеханическим способом бумаги неограниченной длины самыми
крупными форматами были большой Иисус или большая голубятня,- последний
служил, главным образом, для атласов и гравюр. Обычно формат печатной бумаги
зависел от размеров доски печатного станка. В ту пору, когда Давид говорил
об этом, существование рулонной бумаги представлялось во Франции несбыточной
мечтой, хотя Дени Робер д'Эссон, примерно в 1799 году, изобрел для
механического производствабумаги машину, которую позже Дидо-Сен-Леже
пытался усовершенствовать. Веленевая бумага, изобретенная Амбруазом Дидо,
стала известна лишь в 1780 году. Этот беглый обзор неопровержимо доказывает,
что все великие достижения промышленности и науки осуществлялись путем
неприметного накопления опыта, с необычайной медлительностью, точь-в-точь
как происходят все процессы развития в природе. На пути к совершенству
письменность, а возможно, и язык!., шли ощупью так же, как книгопечатание и
бумажное производство.
- По всей Европе тряпичники собирают ветошь, изношенное белье и скупают
лоскут различных тканей,- сказал в заключение типограф.- Лоскут сортируется
и поступает на склады тряпичников-оптовиков, снабжающих бумажные фабрики.
Чтобы дать вам понятие о размерах этой торговли, скажу, что банкир Кардон,
владелец бумажных фабрик в Бюже и Лангле, где Леорье де Лиль в 1776 году
пытался разрешить проблему, над которой трудился ваш отец, затеял в 1814
году тяжбу с неким Прустом из-за просчета в весе тряпья на два миллиона
фунтов, при накладной на десять миллионов фунтов, короче сказать, на сумму
около четырех миллионов франков. Рассортированное и очищенное путем варки
тряпье фабрикант перерабатывает в светлую тряпичную массу и, подобно тому,
как повариха откидывает какую-нибудь приправу на сито, он откидывает эту
массу на железную раму, называемую формой, на которую натянута металлическая
сетка с филиграном, определяющим название бумаги. В бытность мою у господ
Дидо люди бились над разрешением этой задачи, как бьются и по сей день; ведь
усовершенствование, над которым трудился ваш отец,- одно из самых насущных
требований нашего времени. И вот почему: хотя полотно благодаря своей
прочности в конечном счете обходится дешевле хлопчатобумажных тканей, все же
когда приходится выкладывать из кармана деньги, беднотапредпочитает
истратить меньше и, подтверждая изречение vae victis! ', терпит большие
убытки. Буржуазный класс следует примеру бедняков. Поэтому льняное белье
исчезает. В Англии, где у четырех пятых населения хлопчатобумажные ткани
вытеснили льняные, вырабатываетсяисключительно хлопковая бумага. Эта
бумага, помимо того что она легко ломается и рвется, так быстро размокает,
что книга, отпечатанная на такой бумаге, пролежав четверть часа в воде,
превращается в настоящий кисель, тогда как старинная книга не размокнет
пробыв в воде и два часа. Старинную книгу можно высушить, и хотя она
пожелтеет, выцветет, текст все же возможно будет прочесть, произведение не
погибнет. Мы вступаем в эпоху, когда частные состояния из-за уравнивания
доходов уменьшаются, наступает всеобщее обеднение; нам понадобятся и дешевое
белье и дешевые книги, как уже требуются картины малого размера за
отсутствием места для больших картин. Сорочки и книги будут недолговечны -
вот и все! Добротность изделий падает повсюду. Мы стоим перед необходимостью
разрешить проблему, имеющую огромную важность и для литературы, и для науки,
и для политики. Однажды,- это было еще у Дидо,- в моем рабочем кабинете
возник горячий спор по поводу сырья, из которого выделывают бумагу в Китае.
Китайские бумажные фабрики в первую же пору своего существования добились
благодаря качеству сырья такого совершенства в производстве бумаги, о
котором нам и мечтать не приходится. В те годы только и говорили о китайской
бумаге, по легкости и тонкости намного превосходящей нашу бумагу, но эти
драгоценные качества не идут в ущерб ее прочности, и как бы ни была тонка
эта бумага, она отнюдь не прозрачна. Один корректор, человек весьма
образован-
1 Горе побежденным! (лат.)
ный (в Париже среди корректоров встречаются ученые: Фурье и Пьер Леру
работают корректорами у Лашавардьера!), словом сказать, граф де Сен-Симон,
будучи в то время корректором, вошел в комнату в самый разгар спора. Он
сказал нам, что у китайцев, по Кемпферу и Альду, в качестве сырья идет
бруссонатия - вещество растительного происхождения, как, впрочем, и наше
сырье. Другой корректор утверждал, что китайская бумага вырабатывается
главным образом, из вещества животного происхождения - из шелка, которого в
Китае такой избыток. Тут же при мне они побились об заклад. Так как господа
Дидо - типографы Института, то спор был вынесен на суждение этого ученого
собрания. Господин Марсель,бывший директор императорской типографии,
избранный посредником, направил обоих корректоров к господину аббату Грозье,
библиотекарю Арсенала. По суждению аббата Грозье, оба корректора проиграли
пари. Китайская бумага вырабатывается не из шелка и не из бруссонатии: масса
изготовляется из волокнистых, измельченных стволов бамбука. У аббата Грозье
была китайская книга, интересная как в отношении иконографии, так и
технологии, со множеством рисунков, воспроизводящих бумажное производство во
всех его стадиях; он показал нам превосходный рисунок мастерской, в углу
которой лежала целая куча бамбуковых стволов. Когда Люсьен сказал мне, что
ваш отец чутьем, свойственнымодаренным людям, предвидел возможность
заменить бумажный лоскут каким-либо растительным веществом, самым обычным,
так сказать отечественного происхождения, как в Китае, где обрабатывают
волокнистые стебли растений, я тогда же привел в систему опыты моих
предшественников, а затем принялся сам за изучение вопроса. Бамбук - тот же
тростник; естественно, я подумал о наших отечественных тростниках. В Китае
рабочие руки чрезвычайно дешевы: рабочий день там оплачивается тремя су;
немудрено, что китайцы могут позволить себе роскошь, вынув бумагу из формы,
укладывать ее лист за листом между нагретыми белыми фарфоровыми плитами, при
помощи которых они прессуют бумагу и придают ей глянец, плотность, легкость,
шелковистость, благодаря которым китайская бумага считается лучшей в мире.
Ну, так вот ручной труд китайца надо заменить работой машины. Механизация
производства бумаги поможет разрешить задачу ее удешевления, что в Китае
достигается низкой оплатой труда. Ежели нам удалось бы дешево вырабатывать
бумагу, по качеству равную китайской, мы более чем наполовину уменьшили бы
вес и объем книги. Сочинения Вольтера в переплете на нашей веленевой бумаге
весят двести пятьдесят фунтов, а будь они напечатаны на китайской бумаге,
они не весили бы и пятидесяти фунтов. Вот это победа! Проблема зданий для
библиотек становится все труднее разрешимой в эпоху, когда общее измельчание
охватывает все: и вещи, и людей, и даже жилища. В Париже огромные особняки,
просторные квартиры рано или поздно станут редкостью; в скором времени не
окажется состояний, достойных зодчества наших предков. Позор выпускать в
нашу эпоху недолговечные книги! Еще какой-нибудь десяток лет, и голландская
бумага, иначеговоря, бумагаиз льняного тряпья, станет совершенно
недоступной. И вот на днях ваш брат поделился со мной мыслью вашего отца:
применить для производства бумаги некоторые волокнистые растения; как
видите, ежели мне это удастся, вы будете иметь право на...
В ту минуту Люсьен подошел к сестре и помешал Давиду высказать свое
великодушное предложение.
- Не знаю,- сказал он,- благоприятен ли для вас нынешний вечер, но для
меня он был жесток.
- Что случилось, мой бедный Люсьен? -сказала Ева, увидев возбужденное
лицо брата.
Поэт с возмущением стал рассказывать освоих горестях, изливая
дружеским сердцам обуревавшие его тревоги. Ева и Давид молча слушали
Люсьена, опечаленные этим скорбным потоком признаний, в которых было столько
же величия, сколько и мелочности.
- Господин де Баржетон уже старик,- сказал Люсьен в заключение,- и, без
сомнения, скоро отправится к праотцам от какой-нибудь желудочной болезни.
Ну, что ж, я тогда восторжествую над этим высокомерным обществом: я женюсь
на госпоже де Баржетон! Сегодня вечером я прочел в ее глазах любовь, равную
моей любви. Да, она болела моей болью, она облегчала мои страдания; она так
же великодушна и благородна, как хороша собой и мила! Нет, она мне не
изменит!
- Не пора ли создать ему спокойную жизнь?-тихо сказал Давид Еве.
Ева молча пожала руку Давиду, и он, поняв ее мысль, поторопился
посвятить Люсьена в свои мечты и замыслы. Влюбленные были поглощены друг
другом, как Люсьен был поглощен собою; спеша поделиться с ним своим
счастьем, Ева и Давид не заметили, как встрепенулся возлюбленный
г-жи де Баржетон, услышав о помолвке сестры с Давидом. Люсьен,
мечтавший, как только он займет достаточно высокое положение, подыскать для
сестры блестящую партию и войти в родство с влиятельными людьми, что
послужило бы его честолюбивым целям, опечалился, усмотрев в этом союзе
лишнее препятствие к своим успехам в свете.
"Ежели госпожа де Баржетон и согласится стать госпожою де Рюбампре, она
никогда не примирится с положением невестки Давида Сешара!" Фраза эта ясно и
точно выражает мысли, терзавшие сердце Люсьена. "Луиза права! Люди с будущим
никогда не встретят понимания в своей семье",- подумал он с горечью.
Если бы он узнал об этом союзе не в ту минуту, когда в мечтах уже
хоронил г-на де Баржетона, он, конечно, проявил бы живейшую радость. Обдумав
настоящее свое положение, поразмыслив над судьбой, ожидавшей такую красивую
девушку, бесприданницу, как Ева Шардон, он счел бы этот брак нечаянным
счастьем. Но теперь настал для него тот час, когда юноши, оседлав разные
если, берут любые препятствия, он жил золотыми грезами. Он только что
мысленно царил в высшем обществе; поэт страдал от столь быстрого возврата к
действительности. Ева и Давид подумали, что брат их молчит, подавленный
такимвеликодушием.Дляэтихпрекрасныхдуш молчаливоесогласие
свидетельствовало об истинной дружбе.Типографс милым и сердечным
красноречием стал рисовать счастье, ожидавшее всех четверых. Несмотря на
возражения Евы, он обставлял второй этаж с расточительностью влюбленного; с
наивным простодушием отвел он третий этаж для Люсьена, а помещение над
пристройкой во дворе предназначил для г-жи Шардон, в отношении которой он
желал проявить истинно сыновнюю заботливость. Короче, он предрекал г семье
такое счастье и брату своему такое независимое положение, что Люсьен,
зачарованный голосом Давида и ласками Евы, идя тенистой дорогой вдоль тихой
и сверкающей Шаранты, под звездным небосводом, в мягкой прохладе ночи,
позабыл о терновом венце, который светское общество возложило на его чело.
Г-н де Рюбампре оценил, наконец, Давида. Подвижность натуры вновь перенесла
его в жизнь чистую, трудовую и мещанскую, которую он до сих пор вел; она
представилась ему более приглядной и беззаботной. Шум аристократического
мира отдалялся все более и более. Наконец, ступив на мостовую Умо,
честолюбец пожал руку брату и вошел в тон со счастливыми любовниками.
- А что, ежели твой отец воспротивится браку? - сказал он Давиду.
- Ты знаешь, как мало он обо мне заботится! Старик живет для самого
себя. Но я завтра все же схожу в Марсак повидаться с ним и добьюсь, чтобы он
сделал необходимые для нас перестройки.
Давид проводил брата и сестру до дому и попросил у г-жи Шардон руки
Евы, как будто дело не терпело отлагательства. Мать взяла руку дочери, с
радостью соединила ее с рукою Давида, и влюбленный, осмелев, поцеловал В лоб
свою прекрасную невесту, которая, зардевшись, улыбнулась ему.
- Вот она, помолвка бедняков,- сказала мать, подняв глаза и как бы
взывая о благословении свыше.- Вы мужественны, дитя мое,- сказала она
Давиду,- ведь мы в несчастье, и я боюсь, как бы оно не оказалось
заразительным.
- Мы будем богаты и счастливы,- серьезно сказал Давид.- Прежде всего вы
бросите свое ремесло, не будете больше сиделкой и вместе с вашей дочерью и
Люсьеном переселитесь в Ангулем.
Все трое принялись наперебой рассказывать удивленной матери о своих
чудесных планах, увлекшись той беспечной семейной беседой, когда пожинают
то, что еще не посеяно, И заранее вкушают будущие радости. Давида пришлось
выпроводить; он желал бы, чтобы этот вечер длился вечно. Пробило час, когда
Люсьен воротился, проводив своего будущего зятя до ворот Пале. Почтенный
Постэль,встревоженный необычныможивлением, стоялзаставнямии
прислушивался. Он отворил окно и, увидев у Евы свет в такой поздний час,
размышлял: "Что творится у Шардонов?"
- Что случилось, сынок?-сказал он, увидев возвращающегося Люсьена.- Не
нужна ли моя помощь?
- Нет, сударь,- отвечал поэт,- но вы наш друг, и я могу сказать вам, в
чем дело: мать дала согласие на обручение моей сестры с Давидом Сешаром.
В ответ Постэль захлопнул окно; он был в отчаянии: почему он раньше не
попросил руки девицы Шардон!
Вместо того чтобы вернуться в Ангулем, Давид пошел по дороге в Марсак.
Он шел не спеша и на восходе солнца очутился у виноградника, примыкавшего к
отцовскому дому. Влюбленный заметил под миндальным деревом голову старого
Медведя, видневшуюся из-за изгороди.
- Здравствуй, отец,- сказал Давид.
- Э-ге! Да это ты, сынок! Что тебя в этакую пору принесло? Пройди тут,-
сказал виноградарь, указывая сыну на решетчатую калитку.- Виноград мой весь
в цвету, ни одной лозиночки не прихватило морозом. В нынешнем году больше
двадцати бочек получу с арпана. И то сказать, удобрение было знатное!
- Отец, я пришел по важному делу.
- Ну, а как здравствуют станки? Ты, небось, разбогател.
- Покуда еще нет, но разбогатею.
- Все эти буржуа...- отвечал отец,- то бишь... господин маркиз,
господин граф, все они обвиняют меня, будто, удобряя землю, я порчу вино. А
на что тогда ученость? Только мозги засорять! Получат, видишь ли, эти
господа когда семь, когда восемь бочек вина с арпана, а продадут их по
шестьдесят франков за бочку. А что это принесет? От силы четыреста франков с
арпана, и то в урожайный год! А я получаю двадцать бочек, и продаю по
тридцать франков каждую. Шестьсот франков чистоганом! Кто в дураках?
Качество! Качество! Фу-ты, думаю, а на что мне ваше качество? Держите его
для себя, господа маркизы! А по мне, качество это денежки. Так что ты
говоришь?..
- Отец, я женюсь, я пришел попросить вас...
- Попросить? О чем?... Женись, я не перечу, но что касается до... ведь
я сам - хоть по миру ступай! Виноградники в разор разорили! Два года из сил
выбиваюсь, то землю удобряй, то оброк плати, то еще какие-то повинности.
Правительству только бы деньги драть! Все пенки снимают. Вот уже два года,
как бедные виноделы трудятся попусту. Нынешний год как будто обещает быть
урожайным, так вот беда - подорожали бочки: по одиннадцать франков за каждую
платил! Работаешь на бочара. Ну, что это ты до сбора винограда жениться
вздумал?
- Отец, я прошу лишь вашего согласия.
- Ну, это особая статья. А смею спросить, на ком ты женишься?
- Я женюсь на Еве Шардон.
- Кто она такая? Что за птица?
- Дочь покойного господина Шардона, аптекаря из Умо.
- Ты женишься на девице из Умо? Ты, буржуа! Королевский печатник в
Ангулеме! Вот они плоды просвещения! Вот и посылай детей в коллеж! А-а...
Видно, она богачка, сынок? - сказал с умильной миной старый винодел,
приближаясь к сыну.- Ведь если ты берешь девицу из Умо, стало быть, у
нее денег куры не клюют! Ладно! Хоть за аренду дома теперь заплатишь!
Помилуй, сынок, ты задолжал мне за два года и три месяца две тысячи семьсот
франков. Как нельзя кстати: расплачусь с бочаром! Не будь ты мне сыном, я бы
потребовал с тебя проценты. Дело прежде всего! Ну, уж так и быть, я с тебя
их не взыщу. А что у нее за душой?
- То же, что было и у моей матери.
Старый винодел чуть было не сказал: "Неужто всего десять тысяч?" Но,
вспомнив, что он отказал в отчете сыну, вскричал:
- Стало быть, ничего?
- Богатство моей матери было в ее уме и красоте.
- Ступай-ка на рынок, увидишь, много ли тебе за эти сокровища дадут.
Сущее наказание с детьми! Нет, Давид, когда я женился, у меня всего
состояния было, что бумажный колпак на голове да руки; я был бедный Медведь;
но у тебя-то ведь в руках отличная типография, мой подарок, ты мастер своего
дела, учен, тебе пристало жениться на ангулемской купчихе, взять приданого
этак тысяч тридцать- сорок франков. Брось все эти амуры, я сам тебя женю!
Тут неподалеку, не больше мили от нас, живет вдова, мельничиха, лет тридцати
двух, у нее угодий на сто тысяч франков; вот это тебе пара! Ее владения
примыкают к Марсаку. Какое славное составилось бы у нас именьице! А уж как
бы я в нем хозяйничал! Говорят, она просватана за своего приказчика Куртуа,
да ты почище его! Я примусь хозяйничать на мельнице, а она пускай
прохлаждается в Ангулеме.
- Отец, я помолвлен...
- Давид, ты, я вижу, вовсе не имеешь практического смысла, боюсь, что
разоришься в прах. Да ежели ты и вправду вздумаешь жениться на этой девице
из Умо, я судом взыщу с тебя арендную плату, потому что не предвижу ничего
путного. Ах, мои станки, мои бедные станки! Какая уйма денег потрачена,
чтобы вас смазывать, держать в чистоте, чтобы вы работали исправно! Одно
утешение: надежда на хороший урожай.
- Отец, до нынешнего дня я, кажется, причинял вам мало огорчений...
- И еще меньше платил за аренду дома,- отвечал винодел.
- Помимо согласия на мою женитьбу, я хотел просить вас возвести третий
этаж над вашим домом и отделать помещение над пристройкой во дворе. ч
- Что вздор, то вздор! Сам знаешь, нет у меня ни одного су. Да и неужто
у меня шальные деньги, чтобы выбрасывать их на ветер? Мне-то от этого какой
прок? А?.. Смотрите на него: поднялся спозаранку, вздумал просить меня о
каких-то надстройках, которые и королю не по карману! Хоть ты и Давид, да у
меня нет сокровищ Соломона. Ты, видно, с ума сошел! И вправду, кормилица
подменила мне ребенка!.. Вот где винограду-то уродиться,- сказал он,
прерывая собственную речь и указывая Давиду на какую-то лозу.- Вот эти детки
не обманут родительских надежд: ты их лелеешь, они тебе плоды приносят.
Отдал я тебя в коллеж, из сил выбивался, чтобы только ты по ученой части
пошел, обучался ты у Дидо. А к чему привели все эти причуды? Меня награждают
снохой из Умо, бесприданницей! Не обучайся ты наукам, живи у меня на глазах,
не вышел бы ты из моей воли, женился бы на мельничихе и был бы у тебя теперь
капитал в сто тысяч, да еще мельница в придачу. И вдруг... Что ж, ты
вообразил, что я в награду за твои нежные чувства настрою тебе дворцов? А
еще ученый!.. И впрямь можно подумать, что в доме, где ты живешь, свиньи
помещались двести лет сряду, и твоя девица из Умо не может там почивать!
Подумаешь! Что, она королева французская?
- Ну, хорошо, отец, надстрою третий этаж на свои деньги,- пускай отец
богатеет за счет сына! Пускай это будет наперекор здравому смыслу, что ж,
порой так случается!
- Нет, уж ты, голубчик мой, со мною, сделай милость, не хитри! Платить
за аренду не из чего, а как этажи возводить, так и денежки нашлись!
Дело обертывалось таким образом, что трудно было договориться, и старик
был в восторге - ведь ему удалось поставить сына в положение, при котором он
мог не дать ему ничего и все же соблюсти видимость отеческой заботы. Итак,
Давид добился от отца лишь согласия на брак и разрешения произвести на свой
счет необходимые перестройки в отцовском доме. Старый Медведь, этот образец
отцов старинного закала, оказал сыну милость уже тем, что не потребовал
уплаты за аренду и не отобрал сбережений, о которых тот так неосторожно
упомянул. Давид воротился домой опечаленный: он понял, что в беде не
придется рассчитывать на помощь отца.
В Ангулеме все только и говорили, что о невольной колкости епископа и
об ответе г-жи де Баржетон. Подробности события были так извращены,
преувеличены, приукрашены, что наш поэт стал героем дня. Из высших сфер, где
разразилась эта буря сплетен, несколько капель упало и на простых горожан.
Когда Люсьен, направляясь к г-же де Баржетон, проходил по Болье, он заметил
завистливое внимание, с каким на него поглядывали молодые люди, и уловил
несколько фраз, польстивших его гордости.
- Вот счастливец! -сказал писец стряпчего, по имени Пти-Кло, товарищ
Люсьена по коллежу; он был дурен собою,и Люсьен обращался с ним
покровительственно
- Еще бы! Красив, талантлив,- разумеется, она от него без ума!-отвечал
один из дворянских сынков, присутствовавших при чтении.
Люсьен с нетерпением ожидал того часа, когда, как он знал, застанет
Луизу одну; ему надо было получить благословение этой женщины, ставшей
вершительницей его судеб, на брак сестры. Как знать, не станет ли Луиза
нежнее после вчерашнего вечера и не приведет ли эта нежность к блаженному
мгновению? Он не ошибся: г-жа де Баржетон встретила Люсьена с такой
напыщенностью в чувствах, что неискушенный в любви поэт усмотрел в этом лишь
трогательное выражение нараставшей страсти. Она позволила поэту, так много
выстрадавшему накануне, покрытьпламеннымипоцелуямиеепрекрасные
золотистые волосы, руки, лоб.
- Когда б ты мог, читая стихи, видеть свое лицо! - сказала она.
(Накануне, когда Луиза, сидя на диване, отирала своей белой рукой капли
пота, как бы заранее убиравшие жемчугами это чело, на которое она готова
была возложить венец, они перешли на "ты", к этой ласке речи.)- Молнии
метали твои дивные глаза! От твоих уст, грезилось мне, тянулись золотые
цепи, приковывающие сердца к устам поэтов. Ты должен прочесть мне всего
Шенье,- это поэт влюбленных. И ты не будешь более страдать, я этого не
допущу! Да, ангел души моей, я создам, для тебя оазис, ты будешь жить там
жизнью поэта, деятельной, изнеженной, беспечной,трудолюбивой,
созерцательной и рассеянной. Но никогда не забывайте, сударь, что лаврами вы
обязаны мне! В этом будет для меня достойная награда за те страдания,
которые выпадут на мою долю! Бедняжка ты мой, свет не пощадит меня, как не
пощадил и тебя; он мстит за счастье, к которому сам не причастен. Да, я
вечно буду преследуема завистью! Ужели вы -этого не приметили вчера? Ужели
вы не видели, как налетели на меня эти мухи, чтобы, ужалив, тут же упиться
свежей кровью? Но 'я была счастлива! Я жила! Так давно не звучали все струны
моего сердца!
Слезы струились по щекам Луизы; Люсьен взял ее руку и вместо ответа
долго целовал ее. Итак, эта женщина льстила суетности поэта, как прежде
льстили мать, сестра и Давид. Все вокруг продолжали возводить для него
воображаемый пьедестал Все потакали ему в его самообольщении: и друзья, и
враги.Он жил в мареве честолюбивыхгрез. Молодое воображение так
естественно поддается похвалам и лести, все кругом так спешит услужить
молодому человеку, красивому, исполненному надежд, что надобен не один
отрезвляющий, горький урок, чтобы рассеять этот самообман.
- Луиза, красавица моя! Ты согласна быть моей Беатриче, но Беатриче,
позволяющей себя любить? Возможно ль это? Она подняла свои прекрасные глаза,
до той поры опущенные, и сказала, противореча своим словам ангельской
улыбкою:
- Ежели вы того заслужите... то... позже! Ужели вы не счастливы?
Овладеть сердцем женщины, иметь право сказать ей все, откровенно, быть
уверенным, что вас поймут, ужель не в этом счастье?
- Да,- отвечал он тоном обиженного любовника.
- Дитя! - сказала она с насмешкой.- Но, послушайте, вы желали что-то
мне сказать? Ты вошел такой озабоченный, мой Люсьен.
Люсьен, робея, доверил возлюбленной тайну любви Давида и сестры и
рассказал о предстоящем браке.
- Люсьен, бедняжка!-сказала она.- Он боится, что его накажут, побранят,
точно он сам женится. Но что в том дурного?-продолжала она, погружая пальцы
в кудри Люсьена.- Что мне до твоей семьи, когда ты - это ты? Неужто женитьба
моего отца на служанке тебя бы огорчила? Милый мальчик, для влюбленных семья
- это только они одни. Неужто что-либо в мире, помимо моего Люсьена,
способно меня интересовать? Добейся известности, завоюй славу - вот в чем
наша цель!
Люсьен при этом себялюбивом ответе почувствовал себя счастливейшим
человеком в мире. В ту минуту, когда
он выслушивал сумасшедшие доводы, при помощи которых Луиза доказывала
ему, что они одни в целом мире, вошел г-н де Баржетон. Люсьен насупил брови
и, казалось, смутился; Луиза ободрила его взглядом и пригласила отобедать с
ними и кстати прочесть ей стихотворения Андре Шенье, покуда не соберутся
игроки и обычные ее гости.
- Вы доставите удовольствие не только ей,- сказал г-н де Баржетон,- но
и мне также. По мне нет ничего лучше, как чтение после обеда.
Обласканный г-ном де Баржетоном, обласканный Луизой, окруженный той
особой внимательностью слуг, которую они проявляют к любимицам своих господ,
Люсьен остался в особняке де Баржетонов и приобщился ко всем дарам роскоши,
предоставленным, в его пользование. Когда салон наполнился гостями, он,
осмелев от глупости г-на де Баржетона и любви Луизы, принял высокомерный
вид, в чем поощряла его прекрасная возлюбленная. Он вкушал от наслаждений
неограниченной власти, завоеванной Наис, и она охотно делила ее с ним.
Короче, в этот вечер он пробовал свои силы в роли провинциального героя.
Наблюдая новые замашки Люсьена, кое-кто думал, что он, как говорилось в
старину, завел амуры с г-жою де Баржетон. В углу гостиной, где собрались все
завистники и клеветники, Амели, пришедшая вместе с г-ном дю Шатле, уверяла
всех, что это великое несчастье уже свершилось.
- Не вменяйте в вину Наис тщеславие юнца, возгордившегося тем, что он
очутился в обществе, в которое он и не мечтал проникнуть,- сказал Шатле.-
Неужто вы не видите, что этот Шардон принимает любезные фразы светской
женщины за поощрение кокетки? Он еще не умеет отличить истинную страсть,
которую хранят в тайниках души, от покровительства и ласковых речей, что
стяжали ему красота, молодость и талант. Женщины были бы достойны глубокого
сожаления, будь они повинны во всех желаниях, которые они нам внушают. Он,
конечно, влюблен; ну, а Наис...
- О! Наис,- вторила коварная Амели,- Наис счастлива этой страстью. В ее
возрасте любовь молодого человека чрезвычайно соблазнительна! Помилуйте!
Ведь сама молодеешь, обращаешься в юную девушку, перенимаешь девичью
застенчивость, манеры и не думаешь, как это смешно... Ну, что вы скажете,
аптекарский сынок держит себя хозяином у госпожи де Баржетон!
- "Любовь, любовь преград не знает!.." - пропел Адриан.
На другой день в Ангулеме не было дома, где бы не судачили о степени
близости г-на Шардона alias де Рюбампре, и г-жи де Баржетон: они были
повиннылишьв нескольких поцелуях,а свет обвинялихв самом
предосудительномсчастье.Г-жаде Баржетон расплачивалась засвое
владычество. Средипричудсветскогообщества непримечали львы
непостоянства в суждениях иприхотливости втребованиях? Одним все
дозволено: они могут совершать самые безрассудные поступки; все, что от них
исходит, благопристойно: любые их действия будут оправданы. Но есть другие,
к которым свет относится с чрезвычайной суровостью: они обязаны быть
безукоризненными во всем, им нельзя ни ошибаться, ни погрешать ни в чем,
нельзя дозволить себе ни малейшей оплошности; точь-в-точь как обращаются со
статуями: сперва ими любуются, а потом сбрасывают с пьедестала, как только
от зимних морозов у них отвалится палец, либо отпадет нос; человеческие
слабости им не дозволены, они обязаны быть богоподобными. Взгляд, которым
обменялись г-жа де Баржетон и Люсьен, был равноценен двенадцати годам
счастья Зизины и Франсиса. Пожатие руки должно было навлечь на влюбленных
все громы Шаранты.
Давид вывез из Парижа небольшие сбережения, которые и предназначил на
расходы, связанные с женитьбой и надстройкой третьего этажа в родительском
доме. Расширить дом - не значило ли потрудиться ради самого себя? Рано или
поздно дом перейдет к нему, ведь отцу семьдесят восемь лет. Итак, типограф
возвел для Люсьена третий этаж над домом, легкую деревянную надстройку,
чтобы не чересчур обременять старые, источенные временем стены дома. Он
любовно отделывал и обставлял квартиру во втором этаже, где предстояло жить
прекрасной Еве. То было время радости и безоблачного счастья для обоих
друзей. Хотя узкие рамки провинциального существования стесняли Люсьена и
ему наскучила мелочная бережливость, превращавшая сто су в огромную сумму,
все же он безропотно переносил мелочные расчеты и лишения нищеты. Печальная
задумчивость уступила место ликующему выражению надежды. Он видел звезду,
засиявшую над его головой; он мечтал о волшебной жизни, основывая свое сча-
1 Иначе (лат.),
стье на могиле г-на де Баржетона, который от времени до времени страдал
плохим пищеварением и по счастливой мании полагал, что тяжесть в желудке
после обеда - недуг,против которого единственное средство:плотно
поужинать.
В начале сентября месяца Люсьен не был более фактором, он был
господином де Рюбампре, он занимал квартиру великолепную в сравнении с
жалкой мансардой со слуховым окошком, в которой ютился в Умо скромный
Шардон; он не был более обывателем Умо, он жил в верхнем Ангулеме, обедал
раза четыре в неделю у г-жи де Бар-жетон. К нему благоволил сам епископ, и
он был принят в епископском доме. По роду своих занятий он принадлежал к
разряду образованнейших людей. Наконец, ему предстояло в будущем занять
место среди знаменитостей Франции. Конечно,прохаживаясь по нарядной
гостиной, прелестной спальне и кабинету, убранным со вкусом, он мог
утешаться мыслью, что те тридцать франков, которые он урывает каждый месяц
из заработка своей сестры и матери, который дается им таким тяжелым трудом,
он возместит стократ, ибо он предвидел день, когда исторический роман
"Лучник Карла IX", над которым он трудился уже в течение двух лет, и томик
стихов под заглавием "Маргаритки" прославят его имя в литературном мире и
принесут ему достаточно денег, а тогда он отдаст свой долг матери, сестре и
Давиду. И мог ли он, пребывая в столь благородной уверенности, чувствуя себя
человеком выдающимся, слыша, как гремит его имя в веках, не принимать этих
жертвоприношений? Он, смеясь, переносил лишения, он наслаждался своими
последними невзгодами. Ева и Давид позаботились о счастье брата прежде,
нежели о своем собственном. Свадьба откладывалась до тех пор, покуда рабочие
не окончат отделку, окраску, оклейку обоями третьего этажа,- дела Люсьена
устраивались в первую очередь. Того, кто знал Люсьена, не удивило бы такое
самопожертвование: он был так обаятелен, так ласков в обращении! Так
очаровательно выражал он свое нетерпение, так мил был в своих прихотях!
Желания его выполнялись, едва успевал он слово вымолвить. Это роковое
преимущество чаще служит во вред молодым людям, чем во благо. Избалованные
участием, котороевнушаетк себе прекрасная юность, осчастливленные
себялюбивым покровительством, которое свет оказывает своим любимцам, как
богач подает милостыню нищему, вызвавшему его сочувствие и тронувшему его
сердце, многие из этих взрослых детей начинают упиваться этой общей
благосклонностью, вместо того чтобы извлекать из нее пользу. Не зная скрытой
основы и пружин общественных отношений, они воображают, что их вечно будут
встречать с улыбкой, и не ждут разочарования; но наступает час, когда свет
выбрасывает их, как престарелую кокетку, за дверь гостиной или на улицу, как
ветхое тряпье, нагих, облезших, обобранных, без имени, без денег. Впрочем,
Ева быладовольна отсрочкой, она желала неспеша обзавестись всем
необходимым для молодого хозяйства. И как могли влюбленные в чем-либо
отказать брату, который, глядя, как его сестра берется за иглу, трогательно
говорил: "Как бы я желал уметь шить!" Да и сам серьезный и наблюдательный
Давид был соучастником этой самоотверженной любви. Однако ж после успеха
Люсьена у г-жи де Баржетон он испугался перемены, которая происходила в
Люсьене; он опасался, как бы Люсьен не проникся презрением к мещанским
нравам.Желая испытать брата,Давид не однаждыставил егоперед
необходимостью выбора между патриархальными семейными радостями и утехами
света, и всякийраз, когда Люсьенжертвовалради семьи светскими
удовольствиями, он восклицал: "Нет, нам никто его не испортит!" Не однажды
трое друзей и г-жа Шардон устраивали загородные прогулки, как это водится в
провинции; они шли в леса, что окружают Ангулем и тянутся вдоль Шаранты; они
завтракали, расположившись на траве, провизией, которую ученик Давида
приносил в известный час в назначенное место; потом, не истратив и трех
франков,немного усталые,они вечером возвращалисьдомой. В особо
торжественных случаях они обедали в деревенских ресторациях, представляющих
собою нечто среднее между провинциальными трактирами и парижскими кабачками;
тут они позволяли себе кутеж- он обходился им в пять франков, которые Давид
и Шардоны платили поровну. Давид был бесконечно признателен Люсьену за то,
что ради сельских развлечений он пренебрегал удовольствиями, которые ожидали
его в доме г-жи де Баржетон, и пышными зваными обедами, теперь всякий желал
чествовать ангулемскую знаменитость.
При таких-то обстоятельствах, именно в то время, когда почти уже все
необходимое для будущего хозяйства было налицо и Давид отправился в Марсак
приглашать отца на свадьбу в надежде, что старик, очарованный невесткой,
примет на себя часть огромных расходов, связанных с пере-
стройкой дома, произошло одно из тех событий, которые в провинциальных
городках совершенно изменяют положение вещей.
Люсьен и Луиза имели в лице Шатле домашнего соглядатая, а он с
настойчивостью, порожденной ненавистью, к которой примешивалась страсть,
равно как и жадность, искал случая вызвать скандал. Сикст желал довести г-жу
де Баржетон до столь явного выражения чувств к Люсьену, чтобы ее сочли
погибшей. Он выказывал себя покорным наперсником г-жи де Баржетон; но если
он восхищался Люсьеном в улице Минаж, то в других домах всячески поносил
его. Он незаметно завоевал себе право бывать запросто у Наис, которая уже
нисколько не остерегалась своего прежнего обожателя; но он был чересчур
преувеличенного мнения о наших любовниках: к великому огорчению Луизы И
Люсьена, любовь их по-прежнему оставалась платонической. В самом деле, есть
страсти, которые затягиваются в своем развитии, и, как знать, худо это или
хорошо? Влюбленные пускаются в маневрирование чувствами, рассуждают, а не
действуют, сражаются в открытом поле, а не идут на приступ. Они пресыщаются,
растрачивая попусту свою страсть. Влюбленные в таких случаях слишком много
размышляют, слишком взвешивают свои чувства. Часто страсти, выступившие в
поход с развернутыми знаменами, в полном параде, пылая желанием все
сокрушить, кончают тем, что уходят в себя, не одержав победы, посрамленные,
обезоруженные, обескураженные напрасной шумихой. Такой роковой исход порою
объясняетсяробостью молодостии желанием отсрочить развязку, столь
приманчивым для неопытных в любвиженщин, ибо ни отъявленные фаты,
изощренные в искусстве волокитства, ни записные кокетки, искушенные в
любовной науке, не пойдут на такой взаимный обман.
-Притом провинциальная жизнь удивительно не благоприятствует любовным
утехам и, напротив, располагает К рассудочным спорамо страсти;а
препятствия, которые она ставит нежным отношениям, связующим влюбленных,
побуждают пылкие души к крайностям. Провинциальная жизнь зиждется на таком
придирчивом соглядатайстве, на такой откровенности внутреннего уклада, так
не допускает она ни малейшей близости, столь утешительной и отнюдь не
оскорбляющей добродетели, так безрассудно опорочиваются там самые чистые
чувства, что дурная слава многих женщин ими вовсе не заслужена. И многие из
них
сожалеют, что напрасно не вкусили они от всех радостей греха, если им
приходится нести на себе все его печальные последствия. Общество, которое
легкомысленно клеймит или порицает явные проступки, которыми кончается
длительная тайная борьба, пожалуй, само больше всего повинно в том, что
разыгрываются скандальные истории; но большинство людей, злословящих по
поводу якобы позорного поведения некоторых женщин, без вины виноватых,
никогда не задумывалось о причинах, побудивших их бросить вызов обществу.
Г-жа де Баржетон должна была оказаться в том нелепом положении, в котором
оказывались многие женщины, чье падение совершилось уже после того, как они
были несправедливо обвинены.
При зарождении страсти препятствия пугают неопытных людей; препятствия
же, стоявшие на пути наших влюбленных, напоминали нити, которыми лилипуты
опутали Гуливера. То были бесчисленные пустяки, которые сковывали всякое
движение и убивали всякое пылкое желание. Так, г-жа де Баржетон постоянно
была на виду у всех. Если бы она вздумала запереть двери для гостей в те
часы, когда у нее бывал Люсьен, этим все было бы сказано, пожалуй, проще
было бы сбежать с ним. Правда, она принимала его в будуаре, с которым он так
свыкся, что чувствовал себя там хозяином; но двери будуара умышленно держали
открытыми. Все происходило самым добродетельным образом. Г-н де Баржетон,
точно майский жук, кружил по комнатам, не думая, что его жене хочется побыть
с Люсьеном наедине. Не будь иных помех, помимо него, Наис легко могла бы
избавиться от присутствия мужа, дав ему какое-нибудь поручение вне дома или
же заняв его какой-нибудь хозяйственной работой; но ее одолевали гости, а
они становились все назойливее по мере того, как возрастало любопытство.
Провинциалы по своей природе люди вздорные, им любо досадить зарождающейся
страсти. Слуги сновали взад и вперед по дому, входили без зова и не постучав
в дверь в силу старинных привычек, раньше совсем не досаждавших женщине, у
которой не было причины скрывать что-либо. Изменить домашний уклад - не
значило ли признаться в любви, в которой Ангулем еще сомневался? Г-жа де
Баржетон шагу не могла ступить из дому, чтобы весь город не знал, куда она
отправилась. Прогулка вне города вдвоем с Люсьеном была бы отчаянным
поступком: предпочтительнее было бы запереться с ним дома. Если бы Люсьен
засиделся у г-жи де Баржетон за полночь, когда гости уже разошлись, утром
поднялись бы толки. Итак, и дома и вне дома г-жа де Баржетон всегда была на
людях. Эти подробности рисуют провинцию: там грех либо признан, либо
невозможен.
Луиза, как все увлеченные страстью неопытные женщины, мало-помалу
начинала сознавать трудности своего положения; она страшилась их. Страх
оказывал влияние на те любовные споры, на какие растрачиваются лучшие часы,
когда влюбленные остаются одни. У г-жи де Баржетон не было поместья, куда
она могла бы увезти своего милого поэта, как это делают иные женщины,
которые, придумав удачный предлог, погребают себя в деревенской глуши.
Утомленная жизнью на людях, доведенная до крайности этой тиранией, иго
которой было тем тяжелее, что любовные утехи не доставляли ей радости, она
вспомнила об Эскарба и теперь мечтала увидеться со стариком отцом: так
раздражали ее все эти жалкие препятствия.
Шатле не верил в такую невинность. Он выслеживал, в какие именно часы
Люсьен приходил к г-же де Баржетон, являлся вслед за ним, неизменно
сопутствуемый г-ном де Шандуром, человеком во всей этой компании самым
невоздержанным на язык, и его-то он всегда пропускал вперед, надеясь застать
любовников врасплох; он упорно подстерегал случай. Его роль и успех его
замысла представляли особую трудность, ибо ему требовалось выказывать полное
безразличие, раз он желал управлять актерами этой драмы, которую ему
вздумалось разыграть. Итак, окружая Люсьена лестью, пытаясь усыпить его
внимание и обмануть г-жу де Баржетон, не лишенную проницательности, он для ,
виду стал волочиться за завистливой Амели. Чтобы легче было шпионить за
Луизой и Люсьеном, он уже несколько дней вел с г-ном Шандуром оживленный
диспут по поводу влюбленной пары. Дю Шатле уверял, что г-жа де Баржетон
смеется над Люсьеном, что она чересчур горда, чересчур знатна, чтобы
снизойти до сына аптекаря. Преувеличивать свое недоверие к сплетням входило
в начертанный им план действий, ибо он желал прослыть защитником г-жи де
Баржетон. Станислав же утверждал, что Люсьена отнюдь нельзя причислить к
неудачливым любовникам. Амели подзадоривала спорящих, желая узнать истину.
Всякий высказывал свои соображения. Как водится в провинциальных городках,
нередко кто-нибудь из близких друзей Шандуров, случайно заглянув к ним,
попадал в самый разгар спора, в пылу которого дю Шатле и Станислав наперебой
подкрепляли свои мнения удивительными доводами. И как было противникам не
заручиться сторонником и не спросить соседа: "А как ваше мнение?" Столь
философские споры способствовали тому, что г-жа де Баржетон и Люсьен
постоянно были в центре внимания. Наконец дю Шатле высказал однажды такое
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000