воздается сторицей за все жертвы, приносимые в первую пору борьбы за
оспариваемый престол, и они разделят с ним плоды победы. Гений ответствен
лишь перед самим собой; он единственный судья своих действий, ибо он один
знаетих конечную цель; он должен стать выше законов, ибо призван
преобразовать их; а кто стал властелином своего века, тот может все брать,
все ставить на карту, ибо все принадлежит ему. Она вспомнила историю
1 В глубине души (ит.).
2 Любыми путями (лат.). 8 Тайну (лат.).
жизни Бернарда де Палисси, Людовика XI, Фокса, Наполеона, Христофора
Колумба, Цезаря, всех этих прославленных игроков, сперва обремененных
долгами, нуждавшихся, непонятых, прослывших безумцами, дурными сыновьями,
дурными отцами, дурными братьями, но позже ставших гордостью семьи, родины,
всего мира. Рассуждения эти отвечали тайным порокам Люсьена и еще более
развращали его душу: ибо в пламенности своих желаний он a priori 1
оправдывал все средства. Но не одержать победы - значит оскорбить Его
Величество Общество. Ты потерпел поражение? А тем самым разве ты не нанес
смертельный удар всем мещанским Добродетелям, этой основе общества, которое
с ужасом изгоняет Мариев, сидящих среди развалин? Люсьен не сознавал, что
стоит на распутье между позором каторги и лаврами гения; он парил над Синаем
пророков, не провидя Мертвого моря, страшного савана Гоморры.
Луиза так искусно освободила ум и сердце своего поэта от пелен, в
которые их обернула провинциальная жизнь, что Люсьен пожелал испытать г-жу
де Баржетон, короче, узнать, может ли он овладеть этой высокой добычей, не
ждет ли его позорный отказ. Званый вечер предоставлял ему случай осуществить
это испытание. К его любви примешивалось честолюбие. Он жаждал любви и славы
- двойное желание, вполне естественное в молодом человеке, которому надобно
и удовлетворить сердце и покончить с нищетой. Приглашая ныне всех своих
детищ на общий пир, Общество уже на заре их жизни пробуждает в них
честолюбие. Оно лишает юность ее прелести и растлевает ее благие порывы,
внося в нихрасчет.Поэзияжелала бы, чтобы все было иначе; но
действительность чересчур часто опровергает вымысел, которому хотелось бы
верить, и нельзя дозволить себе изобразить молодого человека XIX столетия
иным, нежели он есть в самом деле. Люсьену казалось, что его расчеты
подсказаны ему добрыми чувствами, дружбою с Давидом.
Люсьен сочинил целое послание своей Луизе, потому что он чувствовал
себя смелее с пером в руке, нежели с признанием на устах. На двенадцати
страницах, трижды переписанных, он рассказал ей о талантах своего отца, о
его погибших надеждах и страшной своей нищете. Он изобразил ангелом свою
милую сестру, Давида - будущим
1 Заранее (лат.).
Кювье, великим человеком, другом, заменившим ему отца, брата; он был бы
недостоин любви Луизы, своей первой славы, ежели бы не попросил ее отнестись
к Давиду так, как она отнеслась к нему самому. Лучше уже от всего
отказаться, чем изменить Давиду Сешару; онжелает, чтобы Давид был
свидетелем его успехов. Он написал одно из тех сумасшедших писем, в которых
молодые люди на отказ отвечают угрозой выстрела из пистолета, в которых
применяется ребяческая казуистика и говорит безрассудная логика прекрасной
души - очаровательноепустословие вперемежку с наивными признаниями,
вырвавшимися из сердца помимо воли писавшего, что, кстати, так любят
женщины. Вручив горничной письмо, Люсьен провел день за чтением корректуры,
наблюдал за работой, приводил в порядок мелкие дела по типографии и ни
словом не обмолвился о нем Давиду. Покуда сердце не вышло из младенческого
состояния, дивный дар сдержанности присущ юношам. И как знать, не опасался
ли Люсьен секиры Фокиона, которою отлично владел Давид? Может быть, он
опасался ясности его взгляда, проникающего в глубину души. После чтения
стихов Шенье тайна его сердца сорвалась с уст, встревоженная упреком,
который он ощутил, как перст врача, коснувшийся раны.
Вообразите теперь, какие мысли волновали Люсьена, покамест он спускался
из Ангулема в Умо. Не разгневалась ли знатная дама? Пригласит ли она к себе
Давида? Не окажется ли честолюбец низвергнутым в свою трущобу, в предместье
Умо? Хотя, прежде чем поцеловать Луизу в лоб, Люсьен мог бы измерить
расстояние, отделявшее королеву от ее фаворита, все же он не подумал о том,
что Давид не в силах мгновенно преодолеть такое пространство, когда ему
самому понадобилось на это пять месяцев. Не ведая, на какое безоговорочное
отлучение от общества обречены люди низкого звания, он не понимал, что
вторая подобная попытка будет гибелью для г-жи де Баржетон. Заподозренная и
уличенная в дурных знакомствах, Луиза была бы принуждена покинуть город, где
люди ее касты бежали бы от нее, как в средние века бежали от прокаженных.
Клан высшей аристократии и даже духовенство стали бы защищать Наис вопреки
всему и против всех даже в том случае, ежели бы она позволила себе нарушить
супружескую верность; но грех дурного знакомства никогда не был бы отпущен;
ибо если властелину и прощаются грехи, то отрекись он от власти, его
тотчас же осудят за них. Принять у себя Давида - не значило ли отречься
от власти? Если Люсьен и не охватывал этой стороны вопроса, все же
аристократическое чутье подсказывало ему множество иных трудностей, и он
страшилсяих. Благородствочувствотнюдь невсегдасочетается с
благородством манер. Если Расин был с виду знатным вельможей, то Корнель
сильно напоминал прасола. Декарт был похож на степенного голландского купца.
Посетители замка Ля-Бред, встречая Монтескье с граблями на плече, в ночном
колпаке, нередко принимали его за простого садовника. Навыки света, когда
они не дар высокого рождения и не наука, впитанная с молоком матери либо
унаследованная в крови,приобретаютсявоспитанием, которому помогает
случайность: изящество облика, породистое лицо, красивый голос. Все эти
великие мелочи отсутствовали у Давида, между тем как природа щедро одарила
ими его друга. Дворянин по матери, Люсьен с головы до самого кончика ноги с
высоким подъемом был чистокровным франком, тогда как у Давида Сешара была
плоская стопа кельта и наружность отца-печатника; Люсьен уже видел, как
насмехаются над Давидом, ему чудилась сдержанная улыбка на устах г-жи де
Баржетон. Не то, чтобы он устыдился своего брата, но все же он дал себе
слово впредь не поддаваться первому побуждению и обдумывать свои поступки.
Итак, когда миновал час поэзии и самоотверженных порывов - след чтения
стихов, открывшего обоим друзьям литературное поприще, освещенное новым
солнцем,- для Люсьена пробил час политики расчетов. Вступая в Умо, он уже
сожалел, что написал это послание, он желал бы его вернуть; ибо в эту минуту
озарения он постиг неумолимые законы света. После того, как он понял,
насколько завоеванная фортуна благоприятствует его честолюбию, трудно было
ему снять ногу с первой ступени лестницы, по которой предстояло взбежать на
приступ высот. И образы жизни, простой и спокойной, украшенной живыми
цветами чувства, вновь расцвели в его воспоминании: вдохновенный Давид,
готовый, если то нужно, жизнь отдать ради него; мать такая величавая даже в
горькой нужде, уверенная в его доброте столь же, сколько в уме; сестра,
такая прелестная в своем самоотречении; чистое детство, незапятнанная
совесть, надежды, с которых ветер еще не оборвал лепестков. И он сказал
себе,чтолучше стезейуспехапробитьсясквозьгустыетолпы
аристократических и мещанскихвоинств, нежели выдвинуться по милости
женщины. Гений его заблистает рано или поздно, как гений стольких его
предшественников, покорявших общество; о, тогда женщины его полюбят! Пример
Наполеона, стольроковой для XIX века,внушающийнадежды стольким
посредственностям, встал перед Люсьеном, и он пустил по ветру свои расчеты и
даже корил себя за них. Таким был создан Люсьен: с равной легкостью
переходил он от зла к добру и от добра к злу. Вместо любви, которую философ
питает к своему приюту, Люсьен последний месяц испытывал нечто похожее на
стыд при виде лавки с вывеской, где по зеленому грунту желтыми буквами было
выведено:
АПТЕКА ПОСТЭЛЯ, ПРЕЕМНИКА ШАРДОНА
Имя его отца, выставленное напоказ на самой проезжей улице, оскорбляло
его взор. В тот вечер, когда он вышел из ворот своего дома через решетчатую
калитку дурного вкуса, чтобы появиться на бульваре Болье среди самой изящной
молодежи верхнего города рука об руку с г-жою де Баржетон, он удивительно
остро ощутил несоответствие между своим жилищем и благосклонной к нему
фортуной.
"Любить госпожу де Баржетон, может быть, вскоре стать ее возлюбленным -
и жить в такой крысиной норе!" - думал он, входя в небольшой дворик, где
вдоль стен были разложены связки вываренных трав, где аптекарский ученик
чистил лабораторные котлы, где г-н Постэль, в рабочем фартуке, с пробиркою в
руках, изучал химический препарат, бросая косвенные взгляды на свою лавочку;
и если ончересчур внимательно вглядывался в пробирку, стало быть,
прислушивался к звонку. Запахи мяты, ромашки, различных лекарственных
растений, подвергнутых мокрой перегонке, наполняли весь дворик и скромное
жилище, куда надобно было взбираться по крутой лестнице, с бечевкою вместо
перил, в просторечье называемой мельничной лестницей. Наверху, в мансарде из
одной комнаты, жил Люсьен.
-Здравствуйте, сынок- сказал г-н Постэль, совершенныйобразец
провинциального лавочника.- Как ваше здоровьице? А я произвожу опыты с
патокой; но чтобы найти то, что я ищу, тут надобен ваш отец. Да, толковый
был человек! Знай я его тайну лечения подагры, мы оба нынче катались бы в
каретах!
Не проходило недели, чтобы аптекарь, настолько же глупый, как и добрый,
не вонзал нож в сердце Люсьена, напоминая о роковой скрытности отца во всем,
что касалось его изобретения.
- Да, это большое несчастье,- коротко отвечал Люсьен; ученик его отца
начинал представляться ему чрезвычайным пошляком, хотя он прежде нередко его
благословлял, ибо честный Постэль не раз оказывал помощь вдове и детям
своего учителя.
- Ну, и что же далее! - спросил г-н Постэль, ставя пробирку на
лабораторный столик.
- Письма мне не приносили?
- Те-те-те! Есть письмецо! И пахнет, что твой бальзам! Вот оно там, на
прилавке, подле конторки.
Письмо г-жи де Баржетон среди аптекарских склянок! Люсьен бросился в
лавку.
- Поспеши, Люсьен! Обед ожидает тебя уже целый час: он простынет,-
ласково прозвучал в приотворенном окне чей-то нежный голос, но Люсьен его не
слышал.
- У вашего братца не все дома, мадемуазель,- сказал Постэль, задирая
голову.
Сей холостяк, порядком напоминавший водочный бочонок, на котором по
причудеживописца намалевана толстощекая, рябая от оспини красная
физиономия, увидев Еву, принял церемонную и любезную позу, изобличавшую, что
он не прочь жениться на дочери своего предшественника, сумей он положить
конец борьбе между любовью ирасчетом, разыгравшейся в его сердце.
Потому-то, расплываясь в улыбке, он часто повторял Люсьену неизменную фразу,
которую сказал и теперь, когда молодой человек опять прошел мимо него:
- Ваша сестра на диво хороша! Да и вы не дурны собою! Ваш отец все
делал мастерски.
Ева, высокая брюнетка с голубыми глазами, действительно была необычайно
хороша собою. Мужественность характера сказывалась у нее во всяком жесте,
что, впрочем, нисколько не отнимало у ее движений мягкости и грациозности.
Ее чистосердечие, простодушие, покорность трудовой жизни, ее скромность,
которая не подавала ни малейшего повода к злословию, пленили Давида Сешара.
И уже с первой встречи между ними возникла безмолвная и наивная любовь в
немецком духе, без бурных сцен и пышных признаний. Они втайне мечтали друг о
друге, точно любовники, разлученные ревнивым мужем, для которого их любовь
была бы оскорбительна. Оба таились от Люсьена, точно их чувство было изменой
ему. Давид боялся, что он не нравится Еве, а она, в свою очередь, стеснялась
своей бедности. Простая работница была бы смелее, но девушка, получившая
хорошее воспитание и обнищавшая, мирилась со своей печальной участью.
Скромная с виду, но нрава гордого, Ева не желала гнаться за сыном человека,
слывшего богачом. В ту пору люди, осведомленные о всевозрастающей стоимости
земли, оценивали имение Марсак в восемьдесят с лишком тысяч франков, не
считая земель, которые при случае, вероятно, прикупал старик Сешар, набивший
туго свою 'мошну, удачливый на урожай, оборотистый в делах. Давид, пожалуй,
был единственным человеком, не подозревавшим о богатстве отца. Для него
Марсак был усадьбой, купленной в 1810 году за пятнадцать, не то шестнадцать
тысяч франков, п он показывался там раз в год во время сбора винограда,
когда отец водил его по виноградникам, хвалясь урожаем, от которого типограф
не видел проку и чрезвычайно мало им интересовался. Любовь ученого,
свыкшегося с одиночеством, в котором воображение увеличивает препятствия и
тем еще более усиливает чувство, нуждалась в поощрении, ибо для Давида Ева
была женщиной, внушавшей почтение большее, нежели какая-либо знатная дама
внушает простому писцу. Вблизи своего идола типограф робел, дичился,
торопился уйти, как торопился прийти, и тщательно скрывал свою страсть,
вместо того чтобы ее выказать. Нередко, сочинив какую-нибудь причину, чтобы
посоветоваться с Люсьеном, он вечером спускался с площади Мюрье в Умо через
ворота Пале; но дойдя до калитки с зеленой железной решеткой, он спасался
бегством, испугавшись, что пришел чересчур поздно,- Ева, конечно, легла
спать и может счесть его назойливым. Ева поняла его чувство, хотя эта
великая любовь проявлялась лишь в мелочах; она была польщена, но не
возгордилась, оказавшись предметомглубокогопочитания, которое
чувствовалось в каждом взгляде, в каждом слове, во всем обращении с ней
Давида; но более всего ее пленяла в типографе его фанатичная преданность
Люсьену: он избрал лучший путь к сердцу Евы. Чтобы понять, чем эти немые
утехи любви отличены от мятежных страстей, должно уподобить их полевым
цветам и сравнить их с блистательными цветами оранжерей. То были взгляды
нежные и невинные, как голубые лотосы на глади вод, признания, едва
уловимые, как запах шиповника, грусть, ласкающая, как бархат мхов: цветы
двух прекрасных душ, возросших на тучной, плодоносной, надежной почве. Ева
прозревала, какая сила скрыта под этой слабостью. Она очень хорошо понимала
все то сокровенное, что Давид не осмеливался ей высказать, и самый легкий
повод мог повлечь за собою самый тесный союз их душ.
Люсьен вошел в дверь, уже отпертую Евой, и молча сел за маленький
складной столик без скатерти, накрытый на один прибор. В их бедном хозяйстве
было только три серебряных прибора, и Ева подавала их лишь любимому брату.
- Что ты читаешь?-сказала она, поставив на стол блюдо, только что
снятое с огня, и погасив переносную плитку тушилом.
Люсьен не отвечал. Ева взяла тарелочку, изящно убранную виноградными
листьями, горшочек со сливками и поставила их на стол.
- Взгляни, Люсьен, я достала для тебя земляники.
Люсьен, увлеченный чтением, ничего не слышал. Тогда Ева, не вымолвив ни
единого слова,присела подленего, иболюбящейсестре доставляло
удовольствие, когда брат обращался с ней запросто.
- Что с тобой? -вскричала она, заметив слезы, блеснувшие на глазах
брата.
- Ничего, Ева, ничего! - сказал он и, обняв ее стан, привлек ее к себе
и с удивительной пылкостью стал целовать ее лоб, волосы, шею.
- Ты что-то таишь от меня?
- Ну, слушай же: она меня любит!
- Я так и знала! Ты целовал не меня,- покраснев, обиженно сказала
бедняжка.
- Мы все будем счастливы! - вскричал Люсьен, глотая полными ложками
суп.
- Мы? -повторила Ева.
Волнуемая теми жепредчувствиями, что тревожили иДавида, она
прибавила:
- Ты нас разлюбишь!
- Как ты, зная меня, можешь так думать?
Ева взяла его руку и пожала ее; потом она убрала со стола пустую
тарелку, глиняную суповую миску и придвинула приготовленное ею блюдо. Но
Люсьен не притронулся к нему, он упивался письмом г-жи де Баржетон, и Ева из
скромности не попросила брата показать ей письмо, так
почтительно относилась она к брату: пожелает он прочесть ей письмо, она
готова ждать; не пожелает, смеет ли она требовать? Она ждала. Вот это
письмо:
"Друг мой, неужели я отказала бы Вашему брату по науке в поддержке,
которую я Вам оказываю? Вмоих глазахталанты равноправны; но Вы
пренебрегаете предрассудками людей нашего круга. Мы не вольны приказать
аристократии невежества признать благородство духа. Ежели окажется, что не в
моей власти ввести в это общество господина Давида Сешара, ради Вас я охотно
пожертвую столь жалкими людьми. Не воскрешает ли это античные гекатомбы? Но,
милый друг, Вы, конечно, не пожелаете, чтобы я принимала у себя человека,
образом мыслей и манерами не вполне мне приятного. Ваши лестные отзывы
показали мне, как легко ослепляет дружба! Вы не разгневаетесь, ежели я дам
свое согласие лишь с одним условием? Я желаю прежде увидеть Вашего друга,
составить о нем свое мнение, узнать, в интересах Вашего будущего, не
заблуждаетесь ли Вы? И руководит мною не материнская ли забота о Вас, мой
милый поэт?
Луиза де Негрпелис"
Люсьен не знал, с каким искусством в высшем свете говорят да, чтобы
сказать нет, и нет, чтобы сказать да. Это письмо было торжеством для него.
Давид пойдет к г-же де Баржетон, он блеснет сегодня у нее величием своего
ума. В опьянении победы, внушившей ему уверенность в силе своего влияния на
людей, он принял столь горделивуюосанку, столько лучезарных надежд
изобличило его просиявшее лицо, что сестра не могла не восхититься его
красотой.
- Ежели эта женщина умна, она должна тебя очень любить! И тогда нынче
вечером ее ожидает огорчение, ведь все дамы станут на тебя заглядываться.
Как ты будешь хорош, читая своего "Апостола Иоанна на Патмосе"! Ах, зачем я
не мышка, я бы туда прошмыгнула! Идем, ты переоденешься в комнате у матушки.
Эта комната являла собою благопристойную нищету. Там стояла кровать
орехового дерева под белым пологом, перед нею лежал тощий зеленый коврик.
Комод с зеркалом в деревянной оправе и несколько стульев орехового дерева
завершали обстановку. Часы на камине напоминали о днях минувшего довольства.
На окне висели белые занавески. Стены были оклеены серыми обоями с серыми
цветочками. Пол, выкрашенный и натертый Евой, блистал чистотою. Посреди
комнаты стоял столик на одной ножке, и на нем, на красном подносе с золотыми
розанами, три чашки и сахарница лиможского фарфора. Ева спала в соседней
комнатке, где помещались лишь узенькая кровать, старинное покойное кресло и
возле окна рабочий столик. Из-за тесноты этой корабельной каюты стеклянную
дверь держали постоянно открытой для притока воздуха. Несмотря на нищету,
проступавшую в каждой вещи, все тут дышало скромным достоинством трудовой
жизни. Кто знал мать и обоих ее детей, тот находил в этом зрелище
трогательную гармонию.
Люсьен завязывал галстук, когда в маленьком дворике послышались шаги
Давида, и вслед за тем вошел сам типограф торопливой походкой человека,
озабоченного поспеть вовремя.
- Ну, Давид! - вскричал честолюбец.- Мы восторжествовали! Она меня
любит! Ты пойдешь к ней.
- Нет,- смущенно сказал типограф,- я пришел поблагодарить тебя за это
доказательство твоей дружбы; ты навел меня на серьезные размышления. Моя
жизнь, Люсьен, определилась. Я, Давид Сешар, королевскийпечатник в
Ангулеме, и мое имя можно прочесть на всех стенах, под каждой афишей. Для
людей этой касты я ремесленник, даже, пожалуй, купец, но, как-никак
промышленник, обосновавшийся в улице Болье, на углу площади Мюрье. Покамест
у меня нет ни богатства Келлера, ни славы Дэплена - двух видов того
могущества, которое дворянство пытается еще отрицать, но которое - ив этом я
согласен с ними - ничего не стоит без знания света и светских навыков. Чем я
могу оправдать такое внезапное возвышение? Я буду посмешищем и буржуа и
дворян. У тебя иное положение! Быть фактором не зазорно. Ты работаешь, чтобы
приобрести знания, необходимые для успеха. Ты можешь объяснитьсвои
теперешние занятия интересами будущего. Притом ты можешь завтра же заняться
чем-либо другим, изучать право, дипломатию, стать чиновником. Словом, ты не
заклеймен, не занумерован. Пользуйся же непорочностью своего общественного
положения, ступай один и добейся признания! Весело вкушай утехи, пусть даже
утехи тщеславия. Будь счастлив! Я буду радоваться твоим успехам, ты будешь
моим вторым "я". Да, я мысленно буду
жить твоей жизнью. Тебе уготованы пиршества, блеск света, скорые
приговоры его суетности. Мне - трезвая трудовая жизнь, мой промысел и
усидчивые занятия наукой. Ты будешь нашей аристократией,- сказал он, глядя
на Еву.- Ежели ты пошатнешься, в моей руке ты найдешь опору. Ежели тебя
огорчит чья-либо измена, ты найдешь приют в наших сердцах, там ты встретишь
нерушимую любовь. Покровительства, милости, доброжелательства может не
достать на двоих; как знать, не стали бы мы друг другу помехой? Ступай
вперед, ежели понадобится, ты потянешь меня за собою. Я далек от зависти,
более того: я себя посвящаю тебе. То, что ты сейчас ради меня сделал, рискуя
потерять покровительницу, быть может, возлюбленную, но лишь бы меня не
покинуть, не отречься от меня, этот простой и великий поступок, Люсьен,
навеки привязал бы меня к тебе, если бы мы уже не были братьями. Не укоряй
себя, не тревожься о том, что тебе, по-видимому, выпала лучшая доля. Раздел
в духе Монгомери в моем вкусе. Наконец, ежели ты и причинишь мне какое-либо
огорчение, как знать, не останусь ли я все же в долгу перед тобой? -
Произнеся эти слова, он робко взглянул на Еву, на глазах у нее были слезы,
ибо она все поняла.- Короче говоря,- сказал он удивленному Люсьену,- ты
хорош собою, строен, умеешь носить платье, у тебяаристократическая
внешность, даже в этом синем фраке с медными пуговицами и в простых нанковых
панталонах; а я в светском обществе буду похож на мастерового, я буду
неуклюж, неловок, наговорю глупостей или вовсе ничего не скажу; ты можешь,
покорствуя предрассудкам, принять имя твоей матери, назваться Люсьеном де
Рюбампре; я же был и впредь буду Давидом Сешаром. Все в твою пользу, а мне
все во вред в том мире, в который ты вступаешь. Ты создан для успехов.
Женщины будут обожать тебя за твое ангельское лицо. Не правда ли, Ева?
Люсьен бросился на шею Давиду и расцеловал его. Скромность Давида
устраняла многие сомнения, многие трудности, и как было не почувствовать
прилива нежности к человеку, из чувства дружбы пришедшему к тем же выводам,
которые ему самому были подсказаны честолюбием? Честолюбец и влюбленный
почувствовали твердую почву под ногами, сердца друзей расцвели. То было одно
из тех мгновений, редких в жизни, когда все силы сладостно напряжены, когда
все струны затронуты и звучат полнозвучно. Но эта мудрость прекрасной души
еще более пробудила в Люсьене свойственную всем людям наклонность все
хорошее приписывать себе. Мы все так или иначе говорим, как Людовик XIV:
"Государство - это я!" Несравненная нежность матери и сестры, преданность
Давида, привычка видеть себя предметом тайных забот этих трех существ
развили в нем пороки баловня семьи, породили то себялюбие, пожирающее
благородные чувства, на котором г-жа де Баржетон играла, побуждая его
пренебречь обязанностями сына, брата, друга. Покуда еще ничего не произошло;
но разве не следовало опасаться, что, расширяя круг своего честолюбия, ему
придется думать только о себе, чтобы удержаться там?
Волнение улеглось, и тогда Давид заметил Люсьену, что, пожалуй, его
поэма "Апостол Иоанн на Патмосе" чересчур библейская, чтобы ее читать в
обществе, которому поэзия Апокалипсиса едва ли очень близка. Люсьен,
готовившийсявыступить передсамой взыскательнойпубликойШаранты,
обеспокоился. Давид посоветовал ему взять с собою томик Андре Шенье и
заменить удовольствие сомнительное удовольствием несомненным, Люсьен читает
превосходно, он, конечно, понравится и притом выкажет скромность, что, без
сомнения, послужит ему на пользу. Подобно большинству молодых людей, они
наделяли светское общество своими достоинствами и }умом. Ежели молодость,
покуда она еще ничем себя не опорочила, и беспощадна к чужим проступкам,
зато она и озаряет всех великолепием своих верований. Поистине надобно
запастись большим жизненным опытом, чтобы признать, по прекрасному выражению
Рафаэля, что понять - эго значит стать равным. В сущности, чувство,
необходимое для понимания поэзии, редко встречается во Франции, потому что
французское остроумие быстро осушает источник святых слез восторга и ни один
француз не потрудится истолковать возвышенное, вникнуть в его сущность,
чтобы постичь бесконечное. Люсьену впервые предстояло испытать на себе
невежество и холодность света! Он пошел к Давиду, чтобы взять томик
стихотворений.
Когда влюбленные остались одни, Давид пришел в замешательство, какого в
жизни еще ему не доводилось испытывать. Волнуемый тысячью страхов, он желал
и боялся похвал, он готов был бежать, ибо и скромности не чуждо кокетство!
Бедный влюбленный не смел слова вымолвить, чтобы не показалось, будто он
напрашивается на благодарность; любое слово казалось ему предосудительным, и
он стоял молча, точно преступник. Ева, догадываясь об этих мучениях
скромности, наслаждалась его молчанием; но, когда Давид начал вертеть в
руках шляпу, намереваясь уйти, она улыбнулась.
- Дорогой Давид,- сказала она,- если вы не собираетесь провести вечер у
госпожи де Баржетон, мы можем провести его вместе. Погода прекрасная, не
желаете ли прогуляться по берегу Шаранты? Побеседуем о Люсьене.
Давид готов был упасть на колени перед очаровательной девушкой. В самом
звуке голоса Евы прозвучала нечаянная награда; нежностью тона она разрешила
все трудности положения; ее приглашение было более, чем 'похвала, то был
первый дар любви.
- Пожалуйста, обождите несколько минут,- сказала она, заметив движение
Давида,- я переоденусь.
Давид, отроду не знавший, что такое мелодия, вышел, напевая, чем весьма
удивил почтенного Постэля и вызвал в нем жестокие подозрения насчет
отношений Евы и типографа.
Все, вплоть до малейших событий этого вечера, сильно повлияло на
Люсьена, по натуре своей склонного отдаваться первым впечатлениям. Как все
неопытные влю6ленные, он пришел чересчур рано: Луизы еще не было в гостиной,
Там находился один г-н де Баржетон. Люсьен начал уже проходить школу мелких
подлостей, которыми любовник замужней женщины покупает свое счастье и
которые служат для женщин мерилом их власти; но ему еще не случалось
оставаться наедине с г-ном де Баржетоном.
Этот дворянин был из породы тех недалеких людей, что мирно пребывают
между безобидным ничтожеством, еще кое-что понимающим, и чванной глупостью,
уже ровно ничего не желающей ни понимать, ни высказывать. Проникнутый
сознанием своих светских обязанностей и стараясь быть приятным в обществе,
он усвоил улыбку танцовщика - единственный доступный ему язык. Доволен он
был или недоволен, он улыбался. Он улыбался горестной вести, равно как и
известию о счастливом событии. Эта улыбка в зависимости от выражения,
которое придавал ей г-н де Баржетон, служила ему во всех случаях жизни. Если
непременно требовалось прямоеодобрение, онподкреплялулыбку
снисходительным смешком и удостаивал обронить слово только в самом крайнем
случае. Но стоило ему остаться с гостем с глазу на глаз, он буквально
терялся, ибо тут ему надобно было хоть что-то вытянуть из совершенной
пустоты своего внутреннего мира. И он выходил из положения чисто по-детски:
он думал вслух, посвящал вас в мельчайшие подробности своей жизни; он
обсуждал с вами свои нужды, свои самые незначительные ощущения, что
походило, по его мнению, на обмен мыслями. Он не говорил ни о дожде, ни о
хорошей погоде, он не прибегал в разговоре к общим местам, спасительным для
глупцов, он обращался к самым насущным жизненным интересам.
- В угоду госпоже де Баржетон я утром покушал телятины, она ее очень
любит,- и теперь страдаю желудком,- сказал он.- Вечная история! Знаю, а
всегда попадаюсь. Чем вы это объясните?
Или:
- Я велю подать себе стакан воды с сахаром; не угодно ли и вам по сему
случаю? Или:
- Завтра я прикажу оседлать лошадь и поеду навестить тестя.
Короткие фразы не вызывали спора, собеседник отвечал да или нет, и
разговор прерывался. Тогда г-н де Баржетон молил гостя о помощи, вздернув
свой нос старого, страдающего одышкой мопса; разноглазый, пучеглазый, он
глядел на вас, как бы спрашивая: "Что вы изволили сказать?" Людей докучливых
он любил нежно; он выслушивал их с искренним и трогательным вниманием,
настолько подкупающим, что ангулемские говоруны признавали в нем скрытый ум
и относили на счет злоречия дурное мнение о нем. Оттого-то, когда никто уже
не хотел их слушать, они шли оканчивать свой рассказ или рассуждение к
нашему дворянину, зная, что будут награждены улыбкой похвалы! Гостиная его
жены была постоянно полна гостей, и там он чувствовал себя отлично. Его
занимали самые незначительные мелочи: он смотрел, кто входит, кланялся,
улыбаясь, и подводил новоприбывавших к жене; он подстерегал уходящих и
провожал их, отвечая на поклоны вечной своей улыбкой. Если вечер выдавался
оживленный и он видел, что все гости чем-то заняты, он замирал, блаженный,
безглагольный, длинноногий, как аист, и молчал так глубокомысленно, точно
прислушивался к политической беседе; или же, пристроившись за спиной
какого-нибудь игрока, он изучал его карты, ничего в них не понимая, потому
что не знал ни одной игры; или он прохаживался, понюхивая табак и отдуваясь
после сытного обеда.
Анаис была светлой стороной его жизни, она доставляла ему бесконечные
радости. Когда она выступала в роли хозяйки дома, он любовался ею,
раскинувшись в креслах, потому что она говорила за него; затем для него
составляло развлечение вникать в смысл ее слов; а так как обычно на это
уходило много времени, смех, который он себе разрешал, напоминал запоздавший
взрыв бомбы. Притом его уважение к ней доходило до обожания. А разве
обожания недостаточно для счастья? Анаис, как женщина умная и великодушная,
не злоупотребляла своим превосходством, поняв, что у ее мужа покладистая
ребяческая натура, которая нуждается в руководстве. Она обращалась с ним
бережно, как обращаются с плащом: она держала его в опрятности, чистила,
заботливо хранила; и, чувствуя, что о нем заботятся, что его чистят, холят,
г-н де Баржетон платил жене собачьей привязанностью. Так легко дарить
другому счастье, когда самому это ничего не стоит! Г-жа де Баржетон, зная,
что единственное удовольствие для ее мужа - это хорошо поесть, кормила его
отменными обедами. Он возбуждал в ней жалость; никто не слышал, чтобы она
жаловалась на мужа, и многие,не понимаягорделивого ее молчания,
приписывали г-ну де Баржетону скрытые достоинства. Впрочем, она вымуштровала
его по-военному, и этот человек беспрекословно повиновался воле жены. Она
говорила ему: "Навестите господина такого-то" или "госпожу такую-то", и он
шел как солдат в караул. Недаром перед ней он всегда держался навытяжку,
точно стоял на часах. В то время этого молчальника прочили в депутаты.
Люсьен слишком недавно стал бывать в доме и еще не приподнял завесы,
скрывавшей собою этот необъяснимый характер. Г-н де Баржетон, утопая в своих
креслах, казалось, все -видел и все понимал, он с достоинством хранил
молчаниеипредставлял собою чрезвычайновнушительноезрелище. По
склонности, свойственной людямс воображением, все возвеличивать или
наделять душою любой предмет, Люсьен вместо того, чтобы почесть этого
дворянина за каменный столб, возвел его в какие-то сфинксы и рассудил за
благо польстить ему.
- Я пришел первым,- сказал он, кланяясь несколько более почтительно,
нежели то было принято по отношению к этому простофиле.
- Натурально,- отвечал г-н де Баржетон. Люсьен счел ответ за колкость
ревнивогомужа, но покраснел иогляделсебя взеркало, стараясь
приосаниться.
- Вы живете в Умо, - сказал г-н де Баржетон, - кто живет далеко,
приходит всегда раньше тех, кто живет близко.
- Что тому причиной?-спросил Люсьен, придавая лицу приятное выражение.
- Не знаю, - отвечалг-н де Баржетон, впадая в свою обычную
неподвижность.
- Вы просто не пожелали об этом подумать, - продолжал Люсьен. -
Человек, способный сделать наблюдение, способен найти и причину.
- Ах,- произнес г-н де Баржетон,- конечные причины! Эх-хе!..
Люсьен ломал себе голову и не мог придумать, как оживить иссякший
разговор.
- Госпожа де Баржетон, видимо, одевается?-сказал он, содрогнувшись от
глупости вопроса.
- Да, она одевается,- просто отвечал муж.
Люсьенненашелся что сказать и, подняв глаза,погляделна
оштукатуренный потолок, пересеченный двумя, окрашенными в серый цвет,
балками; но к своему ужасу он увидел, что с небольшой старинной люстры с
хрустальными подвесками снят тюль и в нее вставлены свечи. С мебели
совлечены чехлы, и малиновый китайский шелк являл взору свои поблекшие
цветы. Приготовлениявозвещали о некоем чрезвычайномсобрании. Поэт
усомнился в пристойности своего костюма, так как он был в сапогах. Похолодев
от смущения, он подошел к японской вазе, украшавшей консоль с гирляндами
времен Людовика XV и стал ее рассматривать; но, опасаясь заслужить немилость
мужа своей нелюбезностью, он тут же решил поискать, нет ли у этого человечка
какого-нибудь конька, которого можно было бы оседлать.
- Вы редко выезжаете из города, сударь? -сказал он, подходя к г-ну де
Баржетону.
- Редко.
Молчание возобновилось. Г-н де Баржетон с кошачьей подозрительностью
следил за каждым движением Люсьена, который тревожил его покой. Один боялся
другого.
"Неужели мои частые посещения внушают ему подозрение?- подумал Люсьен.-
Он явно меня не выносит".
К счастью для Люсьена, крайне смущенного встревоженными взглядами г-на
де Баржетона," который следил за каждым его шагом, старый слуга, облаченный
в ливрею, доложил о дю Шатле. Барон вошел чрезвычайно не-
принужденно, поздоровался со своим другом Баржетоном и приветствовал
Люсьена легким наклонением головы, следуя моде того времени, однако ж поэт
отнес эту вольность на счет наглости чиновника казначейства. Сикст дю Шатле
былв панталонах ослепительной белизны соштрипками, безукоризненно
сохранявшими на них складку. На нем была изящная обувь и фильдекосовые
чулки. На белом жилете трепетала черная ленточка лорнета. Наконец в покрое и
фасоне черного фрака сказывалось его парижское происхождение. Короче, это
был красавец щеголь, еще не вполне утративший былое изящество; но возраст
уже наградил его кругленьким брюшком, при котором довольно трудно было
соблюдать элегантность. Он красил волосы и бакены, поседевшие в невзгодах
путешествия, а это придавало жесткость его чертам. Цвет лица, когда-то
чрезвычайно нежный, приобрел медно-красныйоттенок, обычный у людей,
воротившихся из Индии; однако его замашки, несколько смешные своею верностью
былым притязаниям, изобличали в нем обворожительного секретаря по особым
поручениям при ее императорском высочестве. Он вскинул лорнет, оглядел
нанковые панталоны, сапоги, жилет, синий фрак Люсьена, сшитый в Ангулеме,
короче сказать, весь внешний облик своего соперника; затем небрежно опустил
лорнетвкарман жилета,как бы говоря: "Ядоволен". Сокрушенный
элегантностью чиновника, Люсьен подумал, что он возьмет свое, как только
собравшиеся увидят его лицо, одухотворенное поэзией; тем не менее он
испытывал тысячу терзаний, еще усиливших тягостное чувство от мнимой
неприязни г-на де Баржетона. Барон, казалось, желал подавить Люсьена
величием своего богатства и тем подчеркнуть унизительность его нищеты. Г-н
де Баржетон, полагая, что ему уже не придется занимать гостей, был весьма
озадаченмолчанием, которое хранили соперники, изучавшие друг друга;
впрочем, в запасеу него всегда оставался один вопрос, который он
приберегал, как приберегают грушу, чтобы утолить жажду, и, когда его
терпение истощилось,он почел необходимым прибегнуть к нему, приняв
озабоченный вид.
- Смею вас спросить, сударь,- сказал он Шатле,- какие новости? Что
слышно?
- Новости? - со злостью отвечал управляющий сборами.- Извольте,- вот
господин Шардон. Обратитесь к нему. Не припасли ли вы для нас какой-нибудь
хорошенький стишок? - спросил резвый барон, оправляя на виске самую крупную
буклю, как ему показалось, пришедшую в беспорядок.
- Хорошенький стишок? Чтобы судить, хорош ли он, мне следовало бы
посоветоваться с вами,- отвечал Люсьен.- Вы ранее меня начали заниматься
поэзией.
- Полноте! Несколько довольно приятныхводевилей, сочиненных из
любезности, песенки, написанные по случаю, романсы, известные благодаря
музыке, послание к сестре Бонапарта (о, неблагодарный!) - все это не дает
права на признание потомства.
В ту минуту появилась г-жа де Баржетон во всем блеске обдуманного
наряда. На ней был древнееврейский тюрбан с пряжкой в восточном вкусе.
Газовый шарф, сквозь который просвечивали камеи ожерелья, грациозно обвивал
шею. Платьеиз разрисованной кисеи, с короткими рукавами, дозволяло
щегольнуть браслетами,нанизанными на ее прекрасные белые руки. Это
театральное одеяние восхитило Люсьена. Г-н дю Шатле учтиво обратился к
королеве с самыми пошлыми любезностями, вызвавшими на ее устах улыбку
удовольствия,- так счастлива она была, что ее восхваляют в присутствии
Люсьена. Со своим милым поэтом она обменялась лишь взглядом, а управляющему
сборамиотвечала субийственной вежливостью,исключавшей какую-либо
близость.
Тем временем приглашенные начали прибывать. Первыми явились епископ и
старший викарий, две достойные и внушительные фигуры, но являвшие собою
чрезвычайную противоположность: монсеньер был высок ростом и тощ, его
спутник ростом мал и тучен. Глаза у обоих были живые, но епископ был бледен,
а багровое лицо старшего викария свидетельствовало о цветущем здоровье. И
тот и другой были скупы на жесты идвижения. Оба казались людьми
осторожными; их сдержанность и молчаливость смущали: они оба слыли людьми
большого ума.
За священниками последовали г-жа де Шандур и ее супруг, фигуры столь
диковинные, что люди, не жившие в провинции, могут их счесть за порождение
писательской фантазии. Г-н де Шандур, именуемый Станиславом, супруг Амели,
женщины, считавшей себя соперницей г-жи де Бар-жетон, являл собою тип
вечного юноши, все еще стройного и щеголеватого, несмотря на свои сорок пять
лет, и физиономию, напоминавшую решето. Галстук его, повязанный на особый
манер, воинственно топорщился, упираясь одним концом в мочку правого уха,
другим нависая над красной
орденской ленточкой. Полы фрака были чересчуротдернутыназад.
Чрезмерный вырез жилета позволял видеть накрахмаленную, стоявшую колом
сорочку, застегнутую золотыми вычурными запонками. Короче, все в его одеянии
было столь преувеличено, что создавало ему сильное сходство с карикатурой, и
тот, кто видел его впервые, не мог скрыть улыбки. Станислав беспрерывно с
самодовольным видом охорашивался, проверял число пуговиц на жилете, следил
за волнистой линией бедра, обрисованного панталонами в обтяжку, любовался
своиминогами,причем взглядего влюбленно задерживался на носках
лакированных сапог. Когда самосозерцание в этой форме прекращалось, он искал
глазами зеркало, он проверял, в должном ли порядке его прическа; заложив
пальцы в карман жилета, откинувшись назад, оборотом в три четверти, он
счастливым взором вопрошалженщин - петушиная повадка, принимавшаяся
благосклонно в аристократическом обществе, где он слыл красавцем. Обычно
речь его изобиловала непристойностями во вкусе XVIII века. Эта омерзительная
манера разговаривать доставляла ему некоторый успех у женщин: он их потешал.
Г-н дю Шатле начинал внушать ему беспокойство. И точно, сбитые с толку
спесивостью фата из налогового управления, подстрекаемые его жеманными
уверениями, что ничто-дене может вывести его из состояния полного
равнодушияк жизни, задетые тоном пресыщенного султана, женщины еще
усерднее, нежели прежде, искали его благосклонности с тех пор, как г-жа де
Баржетон пленилась ангулемским Байроном. Амели была неискусной актрисой;
пухленькая, белотелая,черноволосая, с резким голосом,любившая все
преувеличить, она ходила гоголем, украсив свою головку летом - перьями,
зимой-цветами; говорунья, она, однако ж, не могла закончить фразы без
предательского аккомпанемента астматической одышки. Господин де Сенто, по
имени Астольф, председатель Земледельческого общества, мужчина чрезвычайно
румяный, рослый и плотный, плелся за своей женой, достаточно напоминавшей
засушенный папоротник; звали ее Лили, уменьшительноеот Элизы. Имя,
вызывавшее представление о женщине несколько ребячливой, противоречило
характеру и манерам г-жи де Сенто, особы напыщенной, крайне набожной,
картежницы придирчивой и вздорной. Астольф слыл первоклассным ученым.
Круглый невежда, онтем не менеенапечатал всельскохозяйственном
справочнике статьи: "Сахар" и "Водка" - два произведения, украденные по
кусочкам из разных журнальных статей и чужих сочинений, где шла речь об этих
продуктах. Все в департаменте думали, что он работает над трактатом о
состоянии современного земледелия. Но, хотя он и просиживал все утро,
запершись у себя в кабинете, за двенадцать лет он не написал и двух страниц.
Если случалось кому-нибудь зайти к нему в кабинет, его всегда заставали
среди вороха бумаг: то он ищет затерявшуюся заметку, то чинит перо; но, сидя
в своем кабинете, он попусту растрачивал время: читал неторопливо газету,
обрезалпробкиперочинным ножом, чертил фантастическиерисункина
промокательной бумаге, перелистывал Цицерона,чтобы схватить на лету
какую-нибудь фразу или целый отрывок, применимый по смыслу к современным
событиям; затем вечером он усердно наводил разговор на тему, позволявшую ему
сказать: "У Цицерона ест^ страница, точно написанная о событиях наших дней".
И он приводил цитату из Цицерона к великому изумлению слушателей, шептавших
друг другу: Астольф и впрямь кладезь премудрости". Любопытный случай
разглашался по всему городу и поддерживал лестное мнение о г-не де Сенто.
Вслед за этой четой вошел г-н де Барта, именуемый Адриеном, мужчина,
обладавшийгустым баритоном инепомерными музыкальнымипретензиями.
Тщеславие понудило его сесть за сольфеджио: он начал с того, что сам
восхитился своим пением, потом принялся толковать о музыке и кончил тем, что
отдался ей всецело. Музыкальное искусство обратилось для него в настоящую
одержимость; он оживлялся, только лишь говоря о музыке, на вечерах он
страдал, пока его не попросят спеть. Лишь проревев одну из своих арий, он
оживал, приосанивался, приподымался на носках и, принимая поздравления,
изображал олицетворенную скро'Люсть: однако ж он переходил от одной кучки
гостей к другой, пожиная хвалы; потом, когда все уже было сказано, он опять
возвращался к музыке н> кстати заводил разговор о трудностях спетой арии
либо превозносил ее композитора.
Господин Александр де Бребиан, король сепии, рисовальщик, наводнявший
комнаты своих друзей нелепыми картинами и измаравший всеальбомы в
департаменте, сопутствовал г-ну де Барта. Каждый из них шел рука об руку с
женой другого. По утверждению скандальной хроники, перемещение было полным.
Обе женщины - Лолотта (г-жа Шарлотта де Бребиан) и Фифина (г-жа Жозефина де
Барта) - равно поглощенные косынками, уборами, подбором цветных шелков, были
снедаемы желанием походить на парижанок и пренебрегали своим домом, где все
шло прахом. Жены, затянутые, как куклы, в платья, скроенные экономно,
представляли собою крикливую выставку красок, оскорбляющих вкус своей
нелепой прихотливостью, а их мужья, как натуры артистические, дозволяли себе
провинциальную вольность в одежде, и вид у них был уморительный. Они, в
своих поношенных фраках, смахивали на статистов, изображающих в маленьких
театрах высшее общество на великосветской свадьбе.
Среди фигур, появившихся в гостиной, одной из наиболее своеобразных был
граф де Сенонш, именуемый по-аристократически просто Жак, страстный охотник,
надменный, сухой, с загорелым лицом, любезный, как кабан, подозрительный,
как венецианец, ревнивый, как мавр, и живший в добром согласии с г-ном дю
Отуа, короче говоря, с Франсисом, другом дома.
Госпожа де Сенонш (Зефирина) была дама статная и красивая, но лицо ее
все было в красных пятнах по причине раздражения печени; по той же причине
она слыла женщиной взыскательной. Тонкая талия, изящное сложение находились
в соответствии с томными манерами, в которых чувствовалось жеманство, но они
также изобличали и страсти и прихоти женщины, изнеженной возлюбленным.
Франсис был человек не совсем заурядный; он пренебрег консульством в
Валенсии и мечтаниями о дипломатическом поприще ради того лишь, чтобы жить в
Ангулеме подле Зефирины, иначе говоря, Зизины. Бывший консул принял на себя
заботы о хозяйстве, занимался воспитанием детей, обучал их иностранным
языкам и управлялделами господина и госпожи де Сеноншсполным
самоотвержением. Ангулем аристократический,Ангулемчиновный, Ангулем
буржуазный долго злословил по поводу полного единства этого брачного союза
из трех лиц; но со временем это таинство супружеской троицы представилось
столь редкостным и прекрасным, что г-на дю Отуа сочли бы чудовищно
безнравственным,ежели быон вздумал жениться. Притомчрезвычайная
привязанность г-жи де Сенонш к ее крестнице, девице де Ляэ, жившей при ней в
компаньонках, начинала внушать подозрения насчет существования каких-то
волнующих тайн; и, несмотря на явное несоответствие во времени, находили
разительное сходство между Франсуазой де Ляэ и Франсисом дю Отуа. Когда Жак
охотился
в окрестностях Ангулема, каждый помещик считал своим долгом спросить
его оздоровье Франсиса, ион рассказывало недомоганияхсвоего
добровольного управляющего более охотно, нежели о жене. Слепота человека
ревнивого казалась столь любопытной, что его лучшие друзья забавлялись,
выставляя ее напоказ, и посвящали в тайну тех, кто еще не был посвящен,
чтобы и они позабавились. Г-н дю Отуа был изысканный денди, и мелочные
заботы о своей особе обратились у него в жеманство и ребячливость. Он
обеспокоен был своим кашлем, сном, своим пищеварением и едой. Зефирина
превратила своего угодника в болезненного человека: она нежила его, кутала,
пичкала лекарствами; она его откармливала отборными яствами, как маркиза
свою болонку. Она предписывала либо запрещала то или иное кушанье; она
расшивала ему галстуки, жилеты и носовые платки; в конце концов она приучила
его носить такие нарядные вещи, что буквально превратила в какого-то
японского божка. Согласие их было, впрочем, полным: Зизина по любому случаю
взглядывала на Франсиса, а Франсис, казалось, черпал свои мысли в глазах
Зизины. Они порицали, они улыбались одновременно, казалось, они советовались
друг с другом прежде, чем сказать кому-нибудь "здравствуйте".
Богатейший в округе помещик, человек, возбуждавший всеобщую зависть,
маркиз де Пимантель, у которого, счи-таа женино состояние, было сорок тысяч
ливров дохода и который по зимам жил с семьей в Париже, приехал с супругой
из имения в поместительной коляске, захватив с собою своих соседей - барона
и баронессу де Растиньяк, тетку баронессы и двух дочерей, прелестных молодых
девушек, хорошо воспитанных, бедных, но одетых с той простотой, которая
особенно выделяет природную красоту. Эти люди, составлявшие, несомненно,
избранное общество, были встречены ледяным молчанием и почтительностью,
исполненной зависти, особенно когда заметили, какой необычный прием оказала
новоприбывшим г-жа де Баржетон. Оба эти семейства принадлежали к тем
немногим в провинции людям, которые стоят выше сплетен, держатся вдали от
общества, живут в тихом уединении и хранят величавое достоинство. Г-на де
Пимантеля и г-на де Растиньяка, обращаясь к ним, титуловали; никакой
близости не существовало между их женами и дочерьми и высшим ангулемским
обществом; они были слишком близки к придворной знати, чтобы снисходить к
провинциальной мелюзге.
Префект и генерал прибыли последними, им сопутствовал помещик, который
утром приносил Давиду свое исследование о шелковичных червях. Он был,
конечно, мэром у себя в кантоне, и цензом ему служили его прекрасные земли,
но его манеры и платье изобличали, что он редко бывает в обществе: фрак
стеснял его, он не знал, куда девать руки, разговаривая, лебезил перед своим
собеседником, а отвечая на обращенные к нему вопросы, то привставал, то
присаживался; казалось, он только и ждал, чтобы кому-нибудь услужить; то он
был до приторности вежлив, то суетлив, то важен, то, услышав шутку, спешил
рассмеяться, а слушал он подобострастно, но порой, решив, что над ним
потешаются, мрачнел. Несколько раз в вечер, озабоченный своими учеными
записками,злосчастный г-нде Севракпробовал навести разговор на
шелковичных червей, но нападал или на г-на Барта, тут же пускавшегося в
рассуждения о музыке, или на г-на де Сенто, который цитировал ему Цицерона.
В самый разгар вечера незадачливый мэр нашел наконец слушательниц в лице
вдовы де Броссар и ее дочери, занимавших среди потешных фигур в этом
обществе не последнее место. Все может быть сказано в двух словах: бедны они
были настолько же, насколько и родовиты. Одежда их говорила о притязании на
роскошь и выдавала скрытую нищету. Г-жа де Броссар по любому случаю и
чрезвычайно неискусно расхваливала свою крупную и толстую дочь, девицу лет
двадцатисеми, слывшую изрядноймузыкантшей; онапонуждала еево
всеуслышание разделять вкусы женихов и, желая пристроить свою дорогую
Камиллу, могла, смотря по надобности, не переводя дух, рассказывать, как по
душе ее Камилле и кочевая жизнь военных, и мирная жизнь помещиков, занятых
хозяйством. Обеони держались с тем кисло-сладким видом ущемленного
самолюбия,который вызывалчувство жалости, побуждалк участию из
себялюбивых соображений, и обнаруживал, что обе они познали всю тщету тех
пустых фраз, какими свет столь щедро угощает несчастных. Г-ну де Севраку
было пятьдесят лет, он был вдов и бездетен; итак, мать и дочь выслушивали с
благоговейным восхищением его рассказ о червях и все подробности, какие он
почел нужным им сообщить.
- Моя дочь всегда любила животных,- сказала мать.- А ведь мы, женщины,
ценительницы шелков, поэтому нам любопытны ваши червячки, и я почту за
счастье побывать а Севраке и показать моей Камилле, как добывается шелк.
Камилла такая умница, она сразу все поймет. Право, однажды ей даже удалось
понять обратную пропорциональность квадрата расстояний!
Эта фраза блистательно завершила беседу г-на де Сев-рака и г-жи де
Броссар после чтения стихов Люсьена.
На собрание явилось несколько завсегдатаев дома, а также два-три юнца
из хороших семейств, робких, молчаливых, разубранных, как рака с мощами,
осчастливленных приглашением на это литературное торжество, притом самый
смелый из них разошелся до такой степени, что вступил в собеседование с
девицей де Ляэ. Женщины чинно сели в кружок, мужчины выстроились позади.
Собрание диковинных фигур в причудливых одеяниях, с размалеванными лицами,
показалось Люсьену чрезвычайно внушительным. И, когда он увидел, что на нем
сосредоточены все взоры, сердце стало сильно колотиться у бедного поэта. Как
он ни был смел, не легко было ему выдержать первый искус, несмотря на
поддержку возлюбленной, которая расточала весь блеск своей учтивости и самую
обольстительную любезность, оказывая радушный прием ангулемской знати.
СмущениеЛюсьена усиливало одно обстоятельство, котороелегкобыло
предвидеть, и, однако ж, оно не могло не взволновать молодого человека,
незнакомого с наукой светских интриг. Люсьен, весь обратившийся в зрение и
слух, заметил, что Луиза, г-н де Баржетон, епископ и некоторые из угодников
хозяйки дома называют его г-ном де Рюбампре; большинство же этой внушающей
страх публики- г-ном Шардоном.Оробевот вопросительных взглядов
любопытствующих, он улавливал свое мещанское имя по одному движению губ; он
наперед знал, какие мнения о нем выносились с провинциальной откровенностью,
подчас весьма неучтивой. От этих постоянных, неожиданных, булавочных уколов
ему стало еще более не по себе. Он с нетерпением ожидал минуту, чтобы,
приняв позу, приличествующую случаю, начать чтение стихов и тем самым
прекратить свою внутреннюю пытку; но Жак рассказывал г-же де Пимантель о
последней охоте; Адриен беседовал с Лаурой де Растиньяк о новом музыкальном
светиле - Россини. Астольф, выучив наизусть статейку с описанием нового
плуга, прочитанную им в каком-то журнале, сообщал об этом, как о своем
изобретении, барону. Люсьен не знал - бедный поэт!-что ни один из этих
умников, исключая г-жу де Баржетон, не мог понять поэзии. Все эти люди,
неспособные к сильным чувствам, со-
шлись на представление, обманываясь в природе ожидаемого зрелища. Есть
слова, которые подобно звуку труб, цимбал, барабанов уличных фокусников
всегда привлекаютпублику.Словакрасота,слава, поэзияобладают
волшебством, чарующим самые грубые души. Когда все избранное общество было,
наконец, в сборе, когда разговоры смолкли, после усердных предупреждений,
обращенных к нарушителям тишины со стороны г-на де Баржетона, который,
уподобясь церковному привратнику, ударяющему своим жезлом о плиты, исполнял
приказания жены, Люсьен, испытывая жестокое душевное потрясение, сел за
круглый стол подле г-жи де Баржетон. Он возвестил взволнованным голосом,
что, не желая обманывать ничьих ожиданий, прочтет недавно вышедшие в свет
стихи неизвестного великого поэта. Хотя стихотворения Андре Шенье были
изданы в 1819 году, никто в Ангулеме не слыхал об Андре Шенье. Все усмотрели
в этом уловку, придуманную г-жой де Баржетон, чтобы пощадить самолюбие поэта
и не стеснять слушателей. Люсьен прочел сперва стихотворение "Больной
юноша", встреченное лестным шепотом; потом "Слепца", поэму, которую эти
посредственные умы нашли чересчур длинной. Во время чтения Люсьен испытывал
адские муки, доступные лишь пониманию выдающихся художников либо тех, кого
тонкость восприятия и высокий ум ставят в уровень с ними. Поэзия при
передаче голосом и восприятии на слух требует благоговейного внимания. Между
чтецом и слушателями должна установиться внутренняя связь, без которой не
возникнет вдохновляющего общения чувств. Если этого душевного единения нет,
поэт уподобляется ангелу, притязающему петь небесный гимн среди зубовного
скрежета в аду. Ибо в той области, где развертываются их способности,
одаренные люди обладают зоркостью улитки, чутьем собаки и слухом крота; они
видят, они чувствуют, они слышат все, что творится вокруг них. Музыкант и
поэт мгновенно осознают, восхищаются ли ими, или их не понимают; так вянет
либо оживает растение в благоприятной или неблагоприятной среде. Шепот
мужчин, которые пришли сюда только ради жен и теперь толковали о делах,
отдавался в ушах Люсьена по законам этой особой акустики; равно как
судорожные движения ртов, раздираемых заразительным зевком, смущали его,
точно насмешливая гримаса. Когда,подобно голубю ковчега, онискал
спасительного берега, где отдохнул бы его взор, он во встреченных взглядах
подмечал нетерпение; люди, видимо, рассчитывали воспользоваться собранием,
чтобы побеседовать о делах более полезных Исключая Лауры де Растиньяк,
двух-трех молодых людей и епископа, все присутствовавшие скучали. В самом
деле тот, кто любит поэзию, взращивает в своей душе семена, вложенные
автором в стихи; но равнодушные слушатели, чуждые желания вдыхать душу
поэта, не внимали даже звуку его голоса. Люсьен впал в уныние, и холодный
пот увлажнил его рубашку. Пламенный взгляд Луизы, когда он к ней оборотился,
дал ему мужество дочитать стихи до, конца; но сердце поэта истекало кровью,
сочившейся из тысячи ран.
- Вы находите, что это очень занимательно, Фифина?-сказала соседке
тощая Лили, ожидавшая, возможно, каких-либо балаганных чудес.
- Не спрашивайте моего мнения, душенька: у меня глаза смыкаются, как
только начинают читать.
- Надеюсь, Наис не чересчур часто будет угощать нас стихами на своих
вечерах,- сказал Франсис.- Когда я слушаю чтение, мне приходится напрягать
внимание, а это вредно для пищеварения.
- Бедный котенок,- тихонько сказала Зефирина,- выпейте стакан воды с
сахаром.
- Отличная декламация,- сказал Александр,- но я предпочитаю вист.
Услышав этот ответ, сошедший за остроту благодаря английскому значению
слова', несколько картежниц высказали предположение, что автор нуждается в
отдыхе. Под этим предлогом одна-две пары удалились в будуар. Люсьен, по
просьбе Луизы, очаровательной Лауры де Растиньяк и епископа, вновь возбудил
вниманиечтением контрреволюционных"Ямбов", вызвавших рукоплескания:
многие, не уловив смысла стихов, увлечены были пламенностью чтения. Есть
люди, на которых крик действует возбуждающе, как крепкие напитки на грубые
глотки. Покамест разносили мороженое, Зефирина послала Франсиса заглянуть в
книжку и сказала своей соседке Амели, что стихи, читанные Люсьеном,
напечатаны.
1 Whist - по-английски равнозначно русскому "Тсс!" - знак молчания.
- Мудреного нет,- отвечала Амели, и лицо ее изобразило удовольствие,-
господин де Рюбампре работает в типографии. Ведь это то же самое,- сказала
она, глядя на Лолотту,- как если бы красивая женщина сама шила себе платья.
- Он сам напечатал свои стихи,- зашушукались дамы.
- Почему же тогда он называет себя господином де Рюбампре? - спросил
Жак.- Если дворянин занимается ремеслом, он обязан переменить имя.
- Он и впрямь переменил свое мещанское имя,- сказала Зизина,- но затем,
чтобы принять имя матери - дворянки.
- Но ежели вся эта канитель напечатана, мы можем и сами прочесть,-
сказал Астольф.
Тупость этих людей в высшей степени усложнила вопрос, и Сиксту дю Шатле
пришлось объяснить невежественному собранию, что предуведомление Люсьена
отнюдь не ораторская уловка и что эти прекрасные стихи принадлежат роялисту
Шенье, брату революционера Мари-Жозефа Шенье. Ангулемское общество, исключая
епископа, г-жи де Растиньяк и ее двух дочерей, увлеченных высокой поэзией,
сочло, что оно одурачено, и оскорбилось обманом. Поднялся глухой ропот, но
Люсьен его не слышал. Точно сквозь туман мелькали перед ним лица окружающих,
он отрешился от этого пошлого мира и, опьяненный внутренней мелодией, искал
ей созвучий. Он прочел мрачную элегию о самоубийстве, элегию в античном
вкусе, дышащую возвышенной печалью; затем ту, где есть строфа:
Твои стихи нежны, люблю их повторять
Он окончил чтение пленительной идиллией, озаглавлен' ной "Неэра".
В сладостной задумчивости, затуманившей ее взор, г-жа де Баржетон
сидела, опустив руку, другой рукою в рассеянии играя локоном, забыв о
гостях: впервые в жизни, она почувствовала себя перенесенной в родную
стихию. Судите же, как некстати потревожила ее Амели, взявшаяся передать ей
общее пожелание.
- Наис, мы пришли послушать стихи господина Шардона, а вы преподносите
нам напечатанные стихи. Они очень милы, но наши дамы из патриотизма
предпочли бы вино собственного изготовления...
- Вы не находите, что французский язык мало пригоден для поэзии?-сказал
Астольф управляющему сборами.- По мне так проза Цицерона тысячу раз
поэтичнее.
- Настоящая французская поэзия - легкая поэзия, песня,- отвечал Шатле.
- Песня доказывает, что наш язык чрезвычайно музыкален,- сказал Адриен.
- Желала бы я послушать стихи, погубившие Наис,- сказала Зефирина,- но,
судя по тому, как была принята просьба Амели, она не расположена показать
нам образец.
- Она должна ради собственного блага приказать ему прочесть свои
стихи,- сказала Франсис.- Ведь ее оправдание - в талантах этого птенца.
- Вы как дипломат устройте нам это,- сказала Амели г-ну дю Шатле.
- Ничего нет проще,- сказал барон.
Бывший секретарь по особым поручениям, искушенный в подобных делах,
отыскал епископа и умудрился действовать через него. По настоянию монсеньера
Наис пришлось попросить Люсьена прочесть какой-нибудь отрывок, который он
помнит наизусть. Быстрый успех барона в этом поручении заслужил ему томную
улыбку Амели.
- Право, барон чрезвычайно умен,- сказала она Лолотте.
Лолотта вспомнила кисло-сладский намек Амели насчет женщин, которые
сами шьют себе платья.
- Давно ли вы стали признавать баронов Империи? - отвечала она
улыбаясь.
Люсьен пытался однажды обожествить возлюбленную в оде, посвященной ей и
озаглавленной как все оды, которые пишут юноши, кончающие коллеж. Ода, столь
любовно выношенная, украшенная всей страстью его сердца, представлялась ему
единственным произведением, способным поспорить с поэзией Шенье. Бросив
порядочно фатовской взгляд на г-жу де Баржетон, он сказал: "К ней". Затем он
принял горделивую позу, чтобы произнести это стихотворение, исполненное
тщеславия,ибо (в своем авторском самолюбии) он чувствовал себяв
безопасности, держась за юбку г-жи де Баржетон. И тут Наис выдала женским
взорам свою тайну. Несмотря на привычку повелевать этим миром с высот своего
ума, она не могла не трепетать за Люсьена. На ее лице изобразилась тревога,
взгляды ее молили о снисхождении; потом она принуждена была потупить взор,
скрывая удовольствие, нараставшее по мере того, как развертывались следующие
строфы:
К НЕЙ
Из громоносных сфер, где блещут свет и слава,
Где ангелы поют у трона первых сил,
Где в блеске зиждится предвечного держава
На сонмах огненных светил,
С чела стирая нимб божественности мудрой,
Простясь на краткий срок с надзвездной вышиной.
Порою в наш предел на грустный брег земной
Нисходит ангел златокудрый.
Его направила всевышнего рука,
Он усыпляет скорбь гонимого поэта,
Как ласковая дочь, он тешит старика
Цветами солнечного лета.
На благотворный путь слепца выводит он
И утешает мать животворящим словом,
Приемлет позднего раскаяния стон,
Бездомных наделяет кровом.
Из этих вестников явился к нам один,-
Алкающей земле ниспослан небесами,
В родную высь глядит он из чужих долин
И плачет тихими слезами.
Не светлого чела живая белизна
Мне родину гонца небесного открыла,
Не дивных уст изгиб, не взора глубина,
Не благодати божьей сила,-
Мой разум просветив, любовь вошла в меня,
Слиянья с божеством искать я начал смело,
Но неприступного архангела броня
Пред ослепленным зазвенела.
О, берегитесь же, иль горний серафим,
От вас умчится он в надзвездные селенья,
И не помогут вам обеты и моленья,-
Он слуха не преклонит к ним.
- Вы поняли каламбур?-сказала Амели г-ну дю Шатле, обращая на него
кокетливый взор.
- Стихи, как стихи, мы все их писали понемногу, когда кончали коллеж,-
отвечал барон скучающим тоном, приличествующим его роли знатока, которого
ничто не удивляет.- Прежде мы пускались в оссиановские туманы.
То были Мальвины, Фингалы, облачные видения, воители, со звездой на
лбу, выходившие из своих могил. Нынче эта поэтическая ветошь заменена
Иеговой,систрами,ангелами,крылами серафимов,всем этим райским
реквизитом, обновленным словами: необъятность, бесконечность, уединение,
разум. Тут и озера, и божественный глагол, некий христианизированный
пантеизм, изукрашенный редкостными вычурными рифмами, как тимпан - тюльпан,
восторг - исторг, и так далее. Короче, вы перенеслись в иные широты: прежде
витали на севере, теперь на востоке, но мрак по-прежнему глубок.
- Ежели ода и туманна,- сказала Зефирина,- признание, по-моему,
выражено чрезвычайно ясно.
- И кольчуга архангела прозрачна, как кисейное платье,- сказал Франсис.
Пускай правила учтивости и требовали из угождения г-же де Баржетон
открытого признания этой оды прелестным произведением, все же женщины,
разгневанные тем, что к их услугам нет поэта, готового возвести их в
ангельскийчин,поднялись со скучающим видом,цедясквозьзубы:
"Восхитительно, божественно, чудесно!"
- Ежели вы меня любите, не хвалите ни автора, ни его ангела,- властным
тоном сказала Лолотта своему дорогому Адриену, и тому пришлось подчиниться.
- Право, все это пустые фразы,- сказала Зефирина Фрэнсису.- Любовь -
поэзия в действии.
- Вы сказали, Зизина, то, что я думал, но не умел бы выразить так
тонко,- отвечал Станислав, самодовольно охорашиваясь.
- Чего бы я не дала, чтобы сбить спесь с Наис,- сказала Амели, относясь
к дю Шатле.- Она смеет еще изображать какого-то архангела, точно она выше
всех, а сама сводит нас с сыном аптекаря и повивальной бабки, братом
гризетки, типографским рабочим.
- Его отец торговал слабительным, жаль, что он не прочистил мозги
сыну,- сказал Жак.
- Сын идет по стопам отца, он угостил нас снотворным,- сказал
Станислав, принявпленительнейшую позу.-Снотворное всегдаостается
снотворным, я предпочел бы нечто другое.
Ивсе,точно сговорясь, старались унизить Люсьена каким-нибудь
аристократически насмешливым замечанием. Лили, женщина набожная, почла
долгом милосердия преподать вовремя, как она выразилась, назидание Наис,
готовой совершить безумие. Дипломат Франсис взялся довести до развязки
глупый заговор, представлявший для этих мелких душ занятность драматической
развязки и тему для завтрашних пересудов. Бывший консул, мало расположенный
драться с юным поэтом, который, услышав оскорбительные слова в присутствии
возлюбленной, легко мог вспылить, понял, что надобно сразить Люсьена
священным мечом, против которого месть бессильна. Он последовал примеру,
который подал ловкий дю Шатле, когда речь зашла о том, чтобы принудить
Люсьена прочесть стихи. Он вступил в разговор с епископом и из коварства
поддерживал восторги его преосвященства, восхищенного одой Люсьена; затем он
сталкартинноописывать, как матьЛюсьена, женщина выдающаяся, но
чрезвычайно скромная, внушает сыну темы всех его сочинений. Для Люсьена
величайшее удовольствие видеть, что его обожаемой матери воздают должное.
Затронув воображение епископа,Франсис положился на случай,который
предоставил бы монсеньеру повод в разговоре обмолвиться подсказанным ему
обидным намеком. Когда Франсис и епископ опять приблизились к кружку, в
центре которого находился Люсьен, внимание людей, уже понудивших его испить
цикуты, возросло. Не обладая навыками света, бедный поэт глаз не отводил от
г-жи де Баржетон и неловко отвечал на неловкие вопросы, с которыми к нему
адресовались. Он не знал ни имени, ни титулов большинства присутствовавших и
не умел поддержать разговора с женщинами которые болтали всякий вздор,
приводивший его в смущение. Притом он чувствовал себя на тысячу лье от этих
ангулемских богов, именовавших его то г-ном Шардоиом, то г-ном де Рюбампре,
между тем как друг друга они называли Лолоттой, Адриеном, Астольфом, Лили,
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000