1 И ныне и присно и во веки веков (лат.).
Дидо, ухватился за эту мысль, сулившую богатство, и стал смотреть на
Люсьена как на благодетеля, перед которым он вечно будет в неоплатном долгу.
Всякому понятно, как трудно было молодым людям, увлеченным высокими
идеями и жившим внутренней жизнью, управлять типографией. Далеко им было до
братьев Куэнте -печатников,книгоиздателейепископата,владельцев
"Шарантского листка", отныне единственной газеты в департаменте,-которым их
типографияприносилапятнадцать-двадцатьтысячдохода: типография
Сешара-сына едва выручала триста франков в месяц, из которых надо было
платить жалованье фактору и Марион, вносить налоги и оплачивать помещение;
Давиду оставалось не более сотни франков в месяц. Люди деятельные и
предприимчивые приобрели бы новые шрифты, купили бы металлические станки,
привлекли бы парижских книгоиздателей, печатая их заказы по сходной цене; но
хозяин и фактор, поглощенные своими мечтами, довольствовались заказами
немногих оставшихся клиентов. Братья Куэнте наконец разгадали нрав и
склонности Давида и уже не порочили его; напротив, деловая сметливость
подсказала им, что в их интересах сохранить эту захиревшую типографию и
поддерживать ее бренное существование, лишь бы она не попала в руки
какого-нибудь опасного соперника; они даже стали направлять туда мелкие
заказы, так называемые акцидентные работы. Итак, Давид Сешар, сам того не
подозревая, обязан был своимсуществованием, в смыслекоммерческом,
единственно дальновидности своих конкурентов. Куэнте, чрезвычайно довольные
манией Давида, как они выражались, действовали, казалось, в отношении Давида
со всей прямотой и честностью, но на самом деле они поступали, как компании
почтовых сообщений, которые создают себе мнимую конкуренцию во избежание
действительной.
Наружный вид дома Сешара находился в соответствии с отвратительной
скупостью, царившей в нем, ибо старый Медведь ни разу его не обновлял.
Дождь, солнце, непогоды всех четырех времен года сообщили наружной двери
сходство с корявым древесным стволом - настолько она покоробилась, была
изборождена трещинами. Фасад, нескладно выведенный из кирпича и камня,
казалось, накренился под тяжестью старой черепичной кровли, обычной на юге
Франции. Окна с прогнившими рамами были снабжены, как водится в этих краях,
тяжелыми ставнями
с надежными болтами. Трудно было найти в Ангулеме дом более ветхий,
державшийся лишь крепостью цемента. Вообразите мастерскую, освещенную с двух
концов, темную посредине, стены, испещренные объявлениями, потемневшие
внизу, оттого что рабочие за тридцать лет изрядно залоснили ее своими
спинами, ряды веревок под потолком, кипы бумаги, допотопные станки, груды
камней для прессования смоченной бумаги, ряды наборных касс и в глубине две
клетки, где сидели, каждый у себя, хозяин и фактор, и вы поймете, как жили
оба друга.
В 1821 году, в первые дни мая месяца, Давид и Люсьен стояли подле
широкого окна, выходившего во двор; было около двух часов пополудни, и
четверо-пятеро рабочих ушли из мастерской обедать. Заметив, что ученик
запирает наружную дверь с колокольчиком, хозяин повел Люсьена во двор,
словно запах бумаги, краски, станков и старого дерева был ему невыносим. Они
сели в беседке, откуда могли видеть каждого, кто шел в мастерскую. Лучи
солнца, игравшие в листве беседки из виноградных лоз, ласкали поэтов,
окружая их сиянием, словно ореолом. Несходство этих двух характеров и двух
обликов, очевидное при их сопоставлении, проступало в этот миг так ярко, что
могло бы пленить кисть великого живописца. Давид был того мощного сложения,
которым природа наделяет существа, предназначенные для великой борьбы,
блистательной или сокровенной. Широкая грудь и могучие плечи были в гармонии
с тяжелыми формами всего его тела. Мощная шея служила опорой для головы с
шапкой густых черных волос, обрамлявших смуглое, цветущее, полное лицо,
которое, при первом взгляде, напоминало лица каноников, воспетых Буало; но,
всмотревшись, вы открыли бы В складе толстых губ, в ямке подбородка, в лепке
крупного, широкого носа с впадинкой на конце - и особенно в глазах! -
неугасимый огонь единой любви, прозорливость мыслителя, пламенную печаль
души, способной охватить горизонт от края и до края, проникнув во все его
извивы, и легко пресыщающейся самыми высокими наслаждениями, едва на них
падает свет анализа. Если это лицо и озарялось блистанием гения, готового
воспарить, все же близ вулкана приметен был и пепел: надежда угасала от
глубокого сознания своего общественного небытия, в которое безвестное
происхождение и недостаток средств ввергают столько недюжинных умов. Рядом с
бедным печатником, которому претило его занятие, все же столь родственное
умственному труду, рядом с этим Силеном, искавшим опоры в самом себе и
пившим медленными глотками из чаши познания и поэзии, чтобы в опьянении
забыть о горестях провинциальной жизни, стоял Люсьен в пленительной позе,
избранной ваятелями дляиндийского Вакха. В чертах этого лица было
совершенство античнойкрасоты:греческийлобинос,женственная
бархатистость кожи, глаза, казалось, черные- так глубока была их синева,-
глаза, полные любви и чистотой белка не уступавшие детским глазам. Эти
прекрасные глаза под дугами бровей, точно рисованными китайской тушью, были
осенены длинными каштановыми ресницами. На щеках блестел шелковистый пушок,
по цвету гармонировавший с волнистыми светлыми волосами. Несравненной
нежностью дышала золотистая белизна его висков. Неизъяснимое благородство
было запечатлено на коротком, округлом подбородке. Улыбка опечаленного
ангела блуждала на коралловых губах, особенно ярких из-за белизны зубов. У
него были руки аристократа, руки изящные, одно движение которых заставляет
мужчин повиноваться, а женщины любят их целовать. Люсьен был строен,
среднего роста. Взглянув на его ноги, можно было счесть его за переодетую
девушку, тем более что строение бедер у него, как и у большинства лукавых,
чтобы не сказать коварных, мужчинбыло женское. Эта примета, редко
обманывающая, оправдывалась и на Люсьене; случалось, что, критикуя нравы
современного общества, он, увлекаемый беспокойным умом, в суждениях своих
вступал на путь дипломатов, по своеобразной развращенности полагающих, что
успех оправдывает все средства, как бы постыдны они ни были. Одно из
несчастий, которым подвержены люди большого ума,- это способность невольно
понимать все, как пороки, так и добродетели. Оба друга судили общество тем
более неумолимо, что они занимали в нем самое низкое место, ибо люди
непризнанные мстят миру за унизительность своего положения высокомерием
суждений. И отчаяние их было тем горше, чем стремительнее они шли навстречу
неизбежной судьбе. Люсьен много читал, многое сравнивал. Давид много думал,
о многом размышлял. Несмотря на свое крепкое, пышущее здоровьем тело,
печатник был человек меланхолического и болезненного душевного склада: он
сомневался в себе; между тем как Люсьен, одаренный умом смелым, но
непостоянным, был отважен вопреки своему слабому, почти хилому, но полному
женственной прелести сложению.
Люсьен был по природе истым гасконцем, дерзким, смелым, предприимчивым,
склонным преувеличивать доброе и преуменьшать дурное; его не страшил
проступок, если это сулило удачу, и он не гнушался порока, если тот служил
ступенью к цели. Наклонности честолюбца все же умерялись прекрасными
мечтаниями пылкой юности, всегда подсказывающей благородные поступки, к
которым прежде всего и прибегают люди, влюбленные в славу. Он покамест
боролся лишь со своими желаниями, а не с тяготами жизни, со своими
наклонностями, а не с человеческой низостью, являющей гибельный пример для
неустойчивых натур. Давид, глубоко очарованный блестящим умом Люсьена,
восторгался им, хотя ему и случалось предостерегать поэта от заблуждений, в
которые тот впадал по своей галльской горячности. Этот честный человек по
характеру был застенчив вопреки своему крепкому телосложению, но не лишен
настойчивости, свойственной северянам. Встречая препятствия, он твердо решал
преодолеть их и не падал духом; и если ему была свойственна непоколебимость
добродетели, подлинно апостольской, все же его стойкость сочеталась с
неиссякаемой снисходительностью. В этой уже давней дружбе один любил до
идолопоклонства, и это былДавид. Люсьен повелевал, словно женщина,
уверенная, что она любима. Давид повиновался с радостью. Физическая красота
давала Люсьену право первенства, и Давид признавал превосходство друга,
считая себя неуклюжим и тяжкодумом.
"Волу суждено на поле трудиться, беспечная жизнь уготована птице,-
говорил про себя типограф.- Вол - это я, орел - Люсьен".
Итак, прошло почти три года с той поры, как друзья связали свои судьбы,
столь блистательные в мечтах. Они читали великие произведения, появившиеся
на литературном и научном горизонте после восстановления мира: творения
Шиллера, Гете, лорда Байрона, Вальтер Скотта, Жан-Поля, Берцелиуса, Дэви,
Кювье, Ламартина и других. Они загорались от этих очагов мысли, они
упражнялись в незрелых и заимствованных сочинениях, то отбрасывая работу, то
сызнова принимаясь за нее с горячностью. Они трудились усердно, не истощая
неисчерпаемых сил молодости. Одинаково бедные, но вдохновляемые любовью к
искусству и науке, они забывали о повседневных нуждах в своем стремлении
заложить основы грядущей славы.
- Люсьен, знаешь, что я получил из Парижа? - сказал типограф, вынимая
из кармана томик в восемнадцатую долю листа.- Послушай!
Давид прочел,какумеют читатьпоэты, идиллию Анд-реШенье,
озаглавленную "Неэра", затем идиллию "Больной юноша", потом элегию о
самоубийце, еще одну в античном духе, и два последние "Ямба".
- Так вот что такое Андре Шенье! - восклицал Люсьен.- Он внушает
отчаяние,- повторил он в третий раз, когда Давид, чересчур взволнованный,
чтоб продолжать чтение, протянул ему томик стихов.
- Поэт, обретенный поэтом,- сказал он, взглянув на имя, поставленное
под предисловием.
- И Шенье, написав такие стихи,- заметил Давид,- мог думать, что не
создал ничего достойного печати!
Люсьен в свой черед прочел эпический отрывок из "Слепца" и несколько
элегий. Когда он дошел до строк:
Если это не счастье, так что же? - он поцеловал книгу, и друзья
заплакали, потому что они оба любили до самозабвения. Виноградная листва
расцветилась, стены старого дома, покосившиеся, с выщербленным камнем,
изборожденные трещинами, приняли пластические формы, где каннелюры, рустика,
барельефы сочетались с фигурным орнаментом какой-то волшебной архитектуры.
Фантазия рассыпала цветы и рубины в мрачном дворике. Камилла Андре Шенье
стала для Давида его обожаемой Евой, а для Люсьена знатной дамой, о которой
он вздыхал. Поэзия отряхнула величественные полы своей звездной мантии над
мастерской, где, казалось, паясничали типографские Обезьяны и Медведи.
Пробило пять; но друзья не чувствовали ни голода, ни жажды; жизнь была для
них золотым сном, все сокровища земли лежали у их ног. Для них открылся на
небосводе тот голубой просвет, на который указует перст Надежды тем, у кого
жизнь тревожна и кому она, подобно Сирене, напевает: "Спешите, летите,
спасайтесь от зол, там, в лазурной, серебряной, золотой дали!.," В это время
стеклянная дверь отворилась, и ученик по имени Серизе, парижский мальчишка,
привезенный Давидом в Ангулем, вышел из мастерской во двор в сопровождении
незнакомца, которому он указал на двух друзей, и тот, раскланиваясь, подошел
к ним.
- Сударь,- сказал он Давиду, извлекая из кармана толстую тетрадь,- я
желал бы напечатать вот этот труд. Не откажите в любезности сказать, во что
это обойдется.
- Мы, сударь не печатаем такие солидные рукописи,- отвечал Давид, не
взглянув на тетрадь.- Обратитесь к господам Куэнте.
- Но у нас есть очень красивый шрифт, вполне подходящий,- возразил
Люсьен, взяв рукопись. Прошу вас, зайдите завтра, и оставьте нам вашу
рукопись. Мы под считаем, во что обойдется печатание.
- Не с господином ли Люсьеном Шардоном имею честь?..
- Да, сударь,- отвечал фактор.
- Я счастлив, сударь,- сказал автор,- познакомиться с молодым поэтом,
которому прочат блестящую будущность. Мне посоветовала зайти сюда госпожа де
Баржетон.
Люсьен, услышав это имя, покраснел и пробормотал несколько слов, чтобы
выразить благодарность г-же де Баржетон за ее любезное внимание. Давид
заметил румянец и смущение друга и отошел, предоставив ему беседовать с
провинциальным дворянином, автором статьи о разведении шелковичных червей,
из тщеславия желавшим ее напечатать, чтобы его коллеги по Земледельческому
обществу могли ее прочесть.
- Послушай, Люсьен,- сказал Давид, когда дворянин ушел,- уж не влюблен
ли ты в госпожу де Баржетон?
- Без памяти!
- Но живи она в Пекине, а ты в Гренландии, расстояние разобщало бы вас
менее, нежели сословные предрассудки.
- Воля любящих все побеждает,- сказал Люсьен, потупя глаза.
- Ты забудешь нас,- отвечал робкий обожатель прекрасной Евы.
- Напротив! Как знать, не пожертвовал ли я ради тебя возлюбленной? -
вскричал Люсьен.
- Что ты хочешь сказать?
- Вопреки любви, вопреки интересам, побуждающим меня посещать ее дом, я
сказал ей, что впредь не переступлю ее порога, ежели человек, превосходящий
меня талантами, с большим будущим, ежели Давид Сешар, мой брат, мой друг, не
будет у нее принят. Дома меня ожидает ответ. И пускай вся здешняя знать
приглашена нынче к госпоже де Баржетон слушать мои стихи, ежели ответ будет
отрицательный, нога моя туда не ступит.
Давид крепко пожал Люсьену руку, смахнув слезу. Пробило шесть.
- Ева, верно, тревожится. Прощай!-вдруг сказал Люсьен.
Он ушел, оставив Давида во власти волнений, столь остро ощущаемых лишь
в этом возрасте и особенно в том положении, в каком находились два юных
лебедя, которым провинциальная жизнь еще не подрезала крыльев.
- Золотое сердце! - вскричал Давид, провожая взглядом Люсьена, покуда
тот не скрылся за дверью мастерской.
Люсьен возвращался в Умо по прекрасному бульвару Болье, через улицу
Минаж и ворота Сен-Пьер. Если он избрал столь долгий путь, вы поймете, что,
стало быть, тот путь лежал мимо дома госпожи де Баржетон. Он испытывал такое
блаженство, проходя мимо окон этой женщины, что тому два месяца как изменил
кратчайшему пути в Умо через ворота Пале.
Под купами деревьев Болье он задумался о том расстоянии, которое
разделяет Ангулем и Умо. Местные нравы воздвигли нравственные преграды,
труднее преодолимые, чем крутые склоны, по которым спускался Люсьен. Юный
честолюбец, недавно получивший доступ в особняк Баржетонов, перекинув
воздушный мост славы между городом и предместьем, тревожился, ожидая
приговора своей повелительницы, как фаворит, рискнувший превысить свою
власть, опасается немилости. Слова эти должны показаться странными тем, кому
не доводилось наблюдать особенности нравов в городах, которые делятся на
верхний город и нижний; но тут необходимо войти в некоторые объяснения,
обрисовывающие Ангулем, тем более что они позволят понять г-жу де Баржетон,
одно из главных действующих лиц нашей истории.
Ангулем - древнийгород, построенный на вершине скалы, которая
напоминает сахарную голову и высится над лугами, где течет Шаранта. Скала
примыкает, со стороны Перигора, к узкому плоскогорью, которое она круто
замыкает собою близ дороги из Парижа в Бордо, образуя своеобразный мыс,
очерченный тремя живописными лощинами. О значении этого города в эпоху
религиозных войн свидетельствуют земляной вал, ворота и развалины крепости
на островерхой скале. По своему расположению он некогда представлял собою
стратегический пункт, равно важный и для католиков, и для кальвинистов; но
то, что
встарь было его силой, ныне составляет его слабое место: валы и
чрезвычайно крутые склоны, мешая ему расти в сторону Шаранты, обрекли его на
самый гибельный застой. Во времена, о которых повествует наша история,
правительство пыталось расширить город в сторону Перигора, проложив улицы
вдоль плоскогорья, выстроив там здания префектуры, морского училища, военных
учреждений. Но торговля уже ранее избрала иное место. Предместье Умо издавна
разрослось, как семейство грибов, у подножия скалы и по берегам реки, вдоль
которой пролегает большая дорога из Парижа в Бордо. Всем известны знаменитые
ангулемские писчебумажные фабрики, обосновавшиеся три века назад на берегах
Шаранты и ее притоков, богатых водопадами. Государство построило в Рюэле
свой самый крупный орудийный завод для вооружения флота. Транспортные
конторы, почта, постоялые дворы, каретные мастерские, компании почтовых
дилижансов, все промыслы, живущие от проезжей дороги и реки, сосредоточились
у подножияАнгулема, избегнув тем самым трудностей подъема в гору.
Естественно, чтокожевенныезаводы, прачечные,всякиепредприятия,
нуждающиеся в воде, облюбовали берега Шаранты; затем винные погреба, склады
сырья, доставлявшегося водным путем, все посреднические конторы скучились
вдоль берегов Шаранты. Итак, предместье Умо выросло в богатый промышленный
город, второй Ангулем, которому завидовал Ангулем верхний, где остались
присутственные места, управление епархией, суд, аристократия. Однако ж Умо,
несмотря на свою деловитость и возрастающее значениекак средоточия
торговли, все же был только придатком к Ангулему. Наверху - знать и власть,
внизу - купечество и деньги: два постоянно и повсюду враждующих общественных
слоя; и трудно решить, который из двух городов питал большую ненависть к
сопернику. Реставрациязадевять лет своего существования обострила
положение, достаточно мирное во времена Империи. Большинство домов в верхнем
Ангулеме занимают либо дворянские семьи, либо старинные буржуазные фамилии,
которые живут доходами и составляют своего рода коренное население, куда
чужеземцам доступ закрыт. Надобно было прожить тут два столетия или
породниться с местной именитой семьей, чтобы потомку выходцев из соседней
провинции довелось проникнуть в этот замкнутый круг, и все же во мнении
коренных жителей он вечно будет пришельцем. Префекты, начальники управления
государственными сборами, административные власти, сменявшиеся за последние
сорок лет, пытались приручить эти старинные семьи, гнездившиеся на своей
скале, как нелюдимые вороны: местная знать посещала их балы и обеды, но
принимать у себя упорно отказывалась. Насмешливые, злоязычные, завистливые,
скупые, эти семьи роднятся между собою и, образуя замкнутую касту, не дают
никому ни входа, ни выхода; им неведомы измышления современной роскоши; для
них послать детей в Париж все равно, что обречь их на гибель. Эта чрезмерная
осторожность рисует отсталые нравы и обычаи этих семейств, зараженных
неумным роялизмом, скорее закоснелых в ханжестве, нежели религиозных, и
столь же далеких от жизни, как их город и его скала. Ангулем, однако ж,
славится в ближайших провинциях, как город, где получают хорошее воспитание.
Соседние города посылают своих девиц в ангулемские пансионы и монастыри.
Легко понять, насколько кастовый дух влияет на чувства, разъединяющие
Ангулем и Умо. Купечество богато, дворянство обычно бедно. Они мстят друг
другу презрением, равным с обеих сторон. Ангулемские горожане вовлечены в
эти распри. Купец из верхнего города говорит с неподражаемым выражением о
торговце из предместья: "Он изУмо!" Предначертав дворянству особое
положение во Франции и подав ему надежды, не осуществимые без общего
переворота, Реставрация нравственно разъединила Ангулем и Умо более, нежели
разъединяло их расстояние физическое. Дворянское общество, связанное в то
времясправительственнымикругами,занялотутположениеболее
исключительное, чем где-либо во Франции. Житель Умо напоминал в достаточной
степени парию. Отсюда возникла та глухая и глубокая ненависть, что придала
стольгрозное единодушиевосстанию1830 годаи разрушилаосновы
общественного строя во Франции. Спесь придворной знати отвратила от трона
провинциальное дворянство, равно как последнее отвратило от себя буржуазию,
постоянно уязвляя ее тщеславие. Итак, появление в гостиной г-жи де Бар-жетон
сына аптекаря, обывателя из Умо, было своего рода революцией. Кто в том
повинен? Ламартин и Виктор Гюго, Казимир Делавинь и Каналис, Беранже и
Шатобриан, Вильмен и г-н Эньян, Суме и Тиссо, Этьен и Давриньи, Бенжамен
Констан и Ламенне, Кузен и Мишо, короче, и старые и молодые литературные
знаменитости, как либералы, так и роялисты. Г-жа де Баржетон любила
искусство
илитературу - причуда вкуса, сумасбродство, о котором открыто
сокрушался весь Ангулем и которое необходимо объяснить, обрисовав жизнь этой
женщины, рожденной для славы, но по вине роковых обстоятельств оставшейся в
безвестности и своим влиянием на Люсьена предопределившей его судьбу.
Господин де Баржетон был правнуком бордоского синдика, по имени Миро,
возведенного в дворянство при Людовике XIII за долголетнюю службу. При
Людовике XIV его сын, ставший Миро де Баржетоном, был офицером дворцовой
стражи и так выгодно женился, что при Людовике XV его сын именовался уже
просто г-ном де Баржетоном. Этот г-н де Баржетон, внук г-на Миро-синдика, в
такой степени вошел в роль истого дворянина, что промотал все родовое
состояние и тем самым положил предел благоденствию своей семьи. Два его
брата, двоюродные деды нынешнего Баржетона, опять занялись торговлей, и
фамилия Миро по сию пору встречается среди бордоских купцов. Так как земля
Баржетонов в Ангумуа, находившаяся в ленной зависимости от феодального удела
Ларошфуко, равно как и ангулемский дом, именуемый дворцом Баржетонов, были
неотчуждаемой собственностью, внук г-на де Баржетона по прозвищу Мог
унаследовал оба эти владения. В 1789 году он лишился права взимать
феодальные поборы и жил лишь доходом с земли, приносившей ему около десяти
тысяч ливров в год. Если бы его дед последовал славному примеру Баржетона I
и Баржетона II, то Баржетон V, которого подобало бы именовать Немым, был бы
маркизом де Баржетоном, он породнился бы с каким-либо знатным родом и, как
многие, стал бы герцогом и пэром, между тем в 1805 году он счел весьма для
себя лестнымбрак с девицей Мари-Луизой-Анаис де Негрпелис, дочерью
дворянина, который был всеми забыт в глуши своего имения, хотя и принадлежал
к младшей ветви одного из самых древних родов южной Франции. Один из
Негрпелисов был в числе заложников Людовика Святого, притом глава старшей
ветви носит славное имя д'Эспаров, приобретенное им при Генрихе IV благодаря
браку с наследницей этого рода. Названный же нами дворянин, младший
представитель младшей ветви, жил на доходы с имения жены, небольшого
поместья близ Барбезье, в котором он хозяйничал на славу, сам продавал
пшеницу на рынке, сам выгонял водку, пренебрегая насмешками, копил деньги и
время от времени округлял свои угодья. Благодаря стечению обстоятельств,
достаточно удивительных в глухой провинции, у г-жи де Баржетон развился вкус
к музыке и литературе. Во время Революции некий аббат Ниолан, лучший ученик
аббата Роз, укрылся в маленьком замке д'Эскарба со всем своим композиторским
багажом. Он щедро оплатил гостеприимство старого дворянина, занявшись
воспитанием его дочери Анаис, или, как ее называли, Наис; и если бы не этот
случай, девочка была бы предоставлена самой себе или, что было бы большим
несчастьем, какой-нибудь распутной служанке. Аббат был не только музыкантом,
но и знатоком литературы, он владел итальянским и немецким. Итак, он обучил
девицу де Негрпелис этим двум языкам и контрапункту; он познакомил ее с
выдающимися произведениями французской, итальянской и немецкой литературы,
разучивал с ней творения всех великих композиторов. Наконец, чтобы заполнить
досуг и одиночество, на которое их обрекли политические события, он обучил
ее греческому и латинскому языкам, да и из естественных наук помог усвоить
начатки. Присутствие матери ничего не изменило в этом мужском воспитании,
которое получила девушка, и без того чересчур независимая благодаря жизни в
деревне. Аббат Ниолан, натура поэтическая и восторженная, был особенно
примечателен тем артистическим складомума, который, обладая многими
похвальными качествами, возвышается над мещанскими предрассудками свободой
суждения и широтой взглядов. Если свет и прощает дерзновенную смелость мысли
ради ее своеобразия и глубины, то в частной жизни это свойство, порождающее
уклонение от принятого, могло быть признано вредоносным. Аббат не был лишен
темперамента, его идеи действовализаразительно на юную девицу, чья
восторженность, обычнаяв этомвозрасте, ещеусиливалась благодаря
деревенскому уединению. Аббат Ниолан сообщил своей ученице присущую ему
независимость мысли и смелость суждений, не подумав о том, что эти качества,
столь нужные мужчине, обратятся в недостаток у женщины, предназначенной к
скромной участи матери семейства. Хотя аббат постоянно внушал своей ученице,
что учтивость и скромность свидетельствуют о подлинной просвещенности
человека, однако ж девица де Негрпелис преисполнилась высокого о себе мнения
и прониклась великим презрением к человечеству. Окруженная людьми, ниже ее
стоящими и всегда готовыми ей услужить, она усвоила надменность знатных дам,
не позаимствовав лукавой прелести
их обхождения. Избалованная бедным аббатом, который во всем льстил ее
тщеславию, ибо он восхищался в ней самим собою, как автор восхищается своим
творением, она, к несчастью, не встречала никого, с кем могла бы себя
сравнить, и потому не имела случая составить о себе правильное мнение.
Отсутствие общества - вот отрицательная сторона жизни в деревне. Не имея
нужды приносить маленькие жертвы в угоду требованиям хорошего тона, как в
одежде, так и в манере держать себя, привыкаешь к распущенности. А это
растлевает и дух и тело. Вольнодумство девицы де Негрпелис, не стесненное
светскими условностями, проявлялось и в ее манерах и в ее наружности: у нее
был слишком вольный вид, может быть, и привлекательный с первого взгляда
благодаря его своеобразию, но это к лицу лишь искательницам приключений.
Таким образом воспитание Наис, шероховатости которого сгладились бы в высшем
обществе, в Ангулеме грозило представить ее в смешном виде, как только
поклонники откажутся боготворить недостатки, очаровательные лишь в юности.
Что касается до г-на де Негрпелиса, он пожертвовал бы всеми книгами дочери,
если бы этим можно было спасти заболевшего быка: он был так скуп, что не дал
бы ей и двух лишних лиаров сверх дохода, на который она имела право, хотя бы
речь шла о какой-либо ничтожной затрате, совершенно необходимой для ее
образования. Аббат умер в 1802 году, до замужества своей дорогой питомицы,
замужества, от которого он, несомненно, бы ее предостерег. После смерти
аббата дочь оказалась большой обузой для старого дворянина. Он почувствовал
себя чересчур слабым, чтобы выдержать борьбу, которая неминуемо возникла бы
из-за его собственной скупости и независимого нрава праздной девицы. Как все
юные особы, не пожелавшие идти проторенной дорожкой, предуказанной женщине,
Наис составила собственное мнение о браке и ничуть к нему не стремилась. Ей
претила мысль подчинить свой ум и свою личность одному из тех мужчин,
незначительных и отнюдь не блещущих доблестью, с какими ей доводилось
встречаться. Она желала повелевать, а принуждена была повиноваться. Она, ни
минуты не колеблясь, бежала бы с возлюбленным, лишь бы не подчиниться грубым
прихотям человека, который не потакал бы ее вкусам. Г-н де Негрпелис все же
был дворянином и опасался неравного брака. Как многие отцы, он рассудил за
благо выдать дочь замуж не столько ради нее, сколько ради собственного
спокойствия. Он мечтал о титулованном, а то и простом дворянине недалекого
ума, неспособном сутяжничать из-за отчета по опеке, каковой он полагал
представить дочери, о человеке, достаточно ограниченном и слабовольном,
чтобы Наис могла жить, как ей вздумается, и достаточно бескорыстном, чтобы
жениться на ней без приданого. Но где найти человека, равно удобного и для
отца и для дочери? Такой человек был бы не зятем, а сущим кладом. Исходя из
интересов своих и дочерних, г-н де Негрпелис стал присматриваться к мужчинам
у себя в провинции, и г-н де Баржетон показался ему единственным, кто
отвечал всем его требованиям. Г-н де Баржетон, мужчина лет сорока, сильно
потрепанный любовными похождениями в молодости, славилсячрезвычайным
скудоумием; но у него было достаточно здравого смысла, чтобы вести свои
дела, и достаточно светского лоску, чтобы, вращаясь в ангулемском высшем
обществе, не попасть впросак и не натворить глупостей. Г-н де Негрпелис
начистоту разъяснил дочери, какова отрицательная ценность образцового мужа,
которого он нашел для нее, и дал понять, какие выгоды она может извлечь из
этого брака для своего собственного счастья: она будет носить фамилию
Баржетонов и получит право на их древний герб: четверочастный щит; в первой
части по золотому полю три червленых оленьих, головы вправо, две над одной;
в четвертой части по золотому полю три черных бычьих головы впрямь, одна над
двумя; во второй и третьей частях по шести серебряных и лазоревых поясов;
лазоревые пояса обременены шестью раковинами - три, две и одна. Обзаведясь
таким спутником жизни, она может распорядиться по своему вкусу своей
судьбой, будучи защищена законом и поддержана теми связями, которые ей,
безусловно, обеспечены в Париже ее умом и красотою. Наис предвкушала
удовольствия подобной свободы. Г-н де Баржетон полагал, что делает блестящую
партию, ибо он рассчитывал, что тесть не замедлит оставить ему в наследство
имение, которое тот расширял с такой любовью, но в то время казалось, что
скорее г-ну де Негрпелис доведется сочинять эпитафию своему зятю.
В ту пору г-же де Баржетон было тридцать шесть лет, а ее мужу пятьдесят
восемь. Различие возрастов поражало особенно неприятно потому, что де
Баржетона можно было счесть за семидесятилетнего старика, меж тем как его
жена могла безнаказанно разыгрывать из себя молодую девушку, одеваться в
розовые платья и причесываться по-девичьи. Хотя состояние их приносило не
свыше двенадцати тысяч ливров годовой ренты, они причислялись к шести самым
богатым семьям старого города, исключая купцов и чиновников. Необходимость,
в ожидании наследства, ухаживать за отцом, чтобы затем переселиться в Париж
- а старик пережил зятя! - принудила г-жу де Баржетон жить в Ангулеме, где
блистательные качества ума и нетронутые сокровища, таившиеся в сердце Наис,
обречены были увядать бесплодно и со временем стать смешными. И точно, наши
смешные стороны рождаются обычно из прекрасных чувств, из достоинств или
способностей, доведенных до крайности. Гордость, не умеренная привычками
большого света, перерождается в чопорность, разменивается попусту вместо
того, чтобы приобретать величие в кругу возвышенных чувств. Восторженность,
достоинство из достоинств, порождающая святых, вдохновляющая на тайное
самопожертвование и поэтические взлеты, обращается в плену провинциальной
жизни в напыщенность. Вдали от центра, где блистают великие умы, где самый
воздух насыщен мыслью, где все постоянно обновляется, старомодной становится
даже образованность, вкус портится, как стоячая вода. Страсти, не находя
выхода, мельчают, возвеличивая малое. Вот причина скупости и сплетен,
отравляющих жизнь в провинции! Узость мысли и мещанство в быту быстро
прививаются самой утонченной натуре. Так погибают мужчины, недюжинные от
природы, женщины, обещавшие стать очаровательными, пройди они школу большого
света и обогатись духовно под влиянием возвышенных умов. Г-жа де Баржетон
бралась за лиру по самому ничтожному поводу, не отличая поэзии для себя от
поэзии для общества. Однако ж есть неизъяснимые чувства, их надобно таить в
себе. Конечно, солнечный закат - величественная поэма, но не смешна ли
женщина, описывающая его в пышных словах людям, лишенным воображения? Есть
радости, которыми могут наслаждаться только поэт с поэтом, сердце с сердцем.
У нее была слабость к вычурным фразам, нашпигованным высокопарными словами и
остроумно именуемым тартинками на жаргоне журналистов, которые каждое утро
угощают ими своих подписчиков, проглатывающих их, как бы они ни были
неудобоваримы. Она чересчур злоупотребляла превосходной степенью, и в ее
речах незначительные вещи принимали чудовищные размеры. В ту пору она уже
стала все типизировать, индивидуализировать, синтезировать, драматизировать,
романтизировать, анализировать, поэтизировать, прозаироватъ, ангелизировать,
неологизироватъ, трагедизировать, у нее была какая-то титаномания; что
делать, приходится порой насиловать язык, чтобы изобразить новейшие причуды,
усвоенные иными женщинами! Впрочем, мысль ее воспламенялась, как и ее речь.
И сердце ее и уста пели дифирамбы. Она трепетала, она замирала, она
приходила в восторг решительно от всего: и от самопожертвования какой-нибудь
кармелитки, и от казни братьев Фоше, от "Ипсибоэ" виконта д'Арленкура и от
"Анаконды" Льюиса, от побега Лавалета и от отваги своей подруги, криком
обратившей в бегство воров. Для нее все было возвышенным, необычайным,
странным, божественным, чудесным. Она воодушевлялась, гневалась, унывала,
окрылялась, опускала крылья, взирала то на небо, то на землю; глаза ее
источали слезы. Она растрачивала жизнь на вечные восхищения и чахла,
снедаемая неизъяснимым презрением ко всему миру. Она понимала Янинского
пашу, она желала помериться с ним силами в его серале, ее пленяла участь
женщины, зашитой в мешок и брошенной в воду. Она завидовала леди Эстер
Стенхон, этому синему чулку пустыни. Она мечтала постричься в монахини
ордена Святой Камиллы и умереть в Барселоне от желтой лихорадки, ухаживая за
больными: вот высокая и достойная судьба! Короче, она жаждала всего, что не
было прозрачным источником ее жизни, скрытым в густых травах. Она обожала
лордаБайрона,Жан-ЖакаРуссо,всепоэтическиеидраматические
существования. Она приберегала слезы для всех несчастий и фанфары для всех
побед.Онасочувствовала Наполеону визгнании,онасочувствовала
Мехмету-Али, истреблявшему тиранов Египта. Короче, она окружала неким
ореолом гениальных людей и воображала, что они питаются ароматами и лунным
светом. Многим она казалась одержимой безумием, не опасным для окружающих;
но проницательный наблюдатель во всех этих странностях приметил бы обломки
великолепнойлюбви, рухнувшей,едвавозникнув, развалинынебесного
Иерусалима, словом, любовь без возлюбленного. Так оно и было. Историю
восемнадцати лет замужества г-жи де Баржетон можно рассказать в немногих
словах. Некоторое время она жила своимвнутренним миром и смутными
надеждами. Затем поняв, что жизнь в Париже, по которой она вздыхала, для нее
невозможна, ибо ей не по средствам, она стала присматриваться к окружающим и
ужаснулась своего одиночества. Вокруг нее не было никого, кто мог бы
вдохновить ее на те безумства, какимпредаются женщины, побуждаемые
отчаянием, причина которого кроется в жизни безысходной, пустой, бесцельной.
Она ни на что не могла надеяться, даже на случай, ибо бывают жизни без
случайностей. Во времена Империи, в самые блистательные дни ее славы, когда
Наполеон совершал поход в Испанию с самыми отборными войсками, надежды этой
женщины, до той поры обманутые, вновь проснулись. Любопытство, естественно,
побуждалоееувидетьгероев, покорившихЕвропупо одномуслову
императорского приказа и воскрешавших баснословные подвиги времен рыцарства.
Города, самые скупые и самые непокорные, принуждены были давать празднества
в честь императорской гвардии, которую, точно коронованных особ, мэры и
префекты приветствовали торжественными речами. Г-жа де Баржетон на бале,
данном в честь города каким-то полком, пленилась юным дворянином, простым
корнетом, которого лукавый Наполеон соблазнил жезлом маршала. Франции.
Страсть сдержанная, благородная, глубокая, ничуть не похожая на те страсти,
что в ту пору так легко завязывались и приводили к развязке, была освящена в
своем целомудрии рукою смерти. Под Ваграмом пушечное ядро раздробило на
груди маркиза де Кант-Круа заветный портрет, свидетельствовавший о былой
красоте г-жи де Баржетон. Она долго оплакивала прекрасного юношу, который за
две кампании дослужился до полковника, воодушевляемый славой, любовью, и
выше всех императорских милостей ценил письмо Наис. Скорбь набросила на лицо
этой женщины тень грусти. Облако рассеялось лишь в том страшном возрасте,
когда женщина начинает сожалеть о лучших годах, погибших для наслаждений,
когда она видит увядающими свои розы, когда желания любви возрождаются
вместе с жаждой продлить последние улыбки молодости. Все ее совершенства
обратились в яд для ее души в тот час, когда она ощутила холод провинции.
Как горностай, она умерла бы от тоски, если бы запятнала себя случайной
близостью с одним из тех мужчин, вся отрада которых картежная игра по
маленькой послеотменногообеда.Гордость убереглаееот пошлых
провинциальных связей. Будучивынужденной выбирать между ничтожеством
окружающих мужчин и отречением от любви, женщина, столь выдающаяся, должна
была предпочесть последнее. Итак, замужество и свет обратились для нее в
монастырь. Она жила поэзией, как кармелитка религией. Творения знаменитых
чужестранцев, до той поры неизвестных, появившиеся между 1815 и 1821 годами,
возвышенные трактаты г-на де Бональда и г-на де Местра, этих двух орлов
мысли, наконец, менее величественные произведения французской литературы,
пустившей свои первые мощные побеги, скрасили ее одиночество, но не смирили
ни ее ума, ни ее нрава. Она держалась гордо и стойко, как дерево, пережившее
грозу. Достоинство выродилось в чопорность, царственность - в спесивость и
жеманство. Как все люди, притязающие на поклонение, но непритязательные в
выборе поклонников, она царила, несмотря на свои недостатки. Таково было
прошлое г-жи де Баржетон: бесстрастная повесть, рассказать которую надобно
было для того, чтобы объяснить близость этой дамы с Люсьеном, представленным
ей достаточно необычно. В ту зиму в городе появилось лицо, оживившее
однообразнуюжизньг-жи де Баржетон.Освободилось место начальника
управления косвенными налогами, и г-н де Барант предоставил его человеку,
настолько прославленному своими похождениями, чтобы женское любопытство
должно было послужить ему пропуском к местной королеве.
Г-н дю Шатле, появившийся на свет просто Сикстом Шатле, но в 1806 году
возымевший лестную мысль отитуловаться, был одним из тех приятных молодых
людей, которые при Наполеоне ускользнули от всех рекрутских наборов, держась
вблизи императорского солнца. Он начал карьеру в должности личного секретаря
одной из принцес императорской фамилии. Г-н дюШатле обладал всеми
качествами, полезными в этой должности. Он был статен, хорош собою, отлично
танцевал, отменноиграл на бильярде,слыл чуть линегимнастом;
посредственный актер-любитель, исполнитель романсов, ценитель острословия,
готовый на все услуги, подобострастный, завистливый, он знал все и не знал
ничего. Невежественный в музыке, он с грехом пополам аккомпанировал на
фортепьяно какой-нибудь даме, "из любезности" согласившейся спеть романс,
который она, однако, усердно разучивала в продолжение месяца. Лишенный
всякого чувства поэзии, он, отважно просил позволения подумать десять минут,
и сочинял экспромт - какое-нибудь плоское, как пощечина, четверостишие, где
рифмы заменяли мысль. Г-н дю Шатле был одарен еще одним талантом: он умел
вышивать по канве и оканчивал вышивки, начатые принцессой; с необычайным
изяществом он держал мотки шелка, когда принцесса их разматывала, и нес
всякий вздор, прикрывая непристойности более или менее прозрачным покровом.
Невежественный в живописи, он мог намарать копию с пейзажа, набросать
профиль, нарисовать и раскрасить эскиз костюма. Словом, он обладал всеми
легковесными талантами, служившими весьма весомым основанием к успеху в ту
пору, когда женщины были влиятельнее, нежели то принято думать. Он мнил себя
знатоком в дипломатии, науке тех, кто ни в какой науке не сведущ и чья
пустота сходит за глубокомыслие; науке, впрочем, чрезвычайно удобной, ибо
практически она выражается в несении высоких должностей и, обязывая людей к
скрытности, дозволяет невеждам хранить молчание, отделываться таинственным
покачиванием головы; и, наконец, потому что сильнее всех в этой науке тот,
кто плавает, держа голову на поверхности потока событий, и притом с таким
видом, точно он управляет ими, хотя вся суть в его особой легковесности.
Тут, как и в искусстве, на одного даровитого человека приходится тысяча
посредственностей. Несмотря на обычную и чрезвычайнуюслужбу при ее
императорском высочестве, его высокая покровительница, при всей своей
влиятельности, все же не пристроила его в государственном совете: не потому,
что из него не вышел бы восхитительный, не хуже других докладчик прошений,
но принцесса находила, что он более на месте при ней, нежели где-либо.
Однако ж он получилтитул барона, отправился в Кассель в качестве
чрезвычайного посла и поистине произвел там чрезвычайное впечатление.
Короче, Наполеон воспользовался им в один из критических моментов, как
дипломатическим курьером. Накануне падения Империи барону дю Шатле был
обещан пост посла в Вестфалии, при Жероме. Когда это, как он выражался,
семейственное посольство сорвалось, он приуныл; он отправился путешествовать
по Египту с генералом Арманом де Монриво. Разлученный со своим спутником при
чрезвычайно загадочных обстоятельствах, он два года скитался из пустыни з
пустыню, от племени к племени, пленником арабов, которые перепродавали его
из рук в руки, не умея извлечь ни малейшей пользы из его талантов. Наконец
он очутился во владениях имама Маскатского, в то время, как Монриво
направлялся в Танжер; но ему посчастливилось застать в Маскате английский
корабль, снимавшийся с якоря, и он воротился в Париж годом ранее своего
спутника. Недавние злоключения, кое-какие прежние связи, услуги, оказанные
особам, бывшим в ту пору в милости, расположили к нему председателя совета
министров, и тот прикомандировал его к барону де Баранту, при котором он и
состоял, ожидая, пока освободится должность. Роль, которую исполнял г-н дю
Шатле при ее императорском высочестве, слава баловня женщин, удивительные
приключения его путешествия по Египту, перенесенные им страдания - все это
возбудило любопытство ангулемских дам. Изучив нравы верхнего города, барон
Сикст дю Шатле повел себя соответственно. Он корчил больного, разыгрывал
человека разочарованного, пресыщенного. Он поминутно хватался за голову,
точно старые раны не давали ему покоя,- наивная уловка, чтобы поддержать
интерес к себе, постоянно напоминая о своих странствованиях. Он был принят у
высших властей: у генерала, префекта, главноуправляющего окладными сборами,
у епископа,- но всюду держал себя учтиво, холодно, слегка презрительно, как
человек, который знает, что ему тут не место, и ожидает милостей свыше. Он
предоставлял догадываться о своих светских талантах, которые, впрочем,
выигрывали от этой таинственности; наконец, он повсюду стал желанным гостем,
неизменно поддерживая интерес к себе; попутно он убедился в ничтожестве
мужчин и, пристально изучив женщин во время воскресных богослужений в
соборе, признал в госпоже де Баржетон особу, достойную его внимания. Он
счел, что музыка откроет ему двери этого дома, недоступного для простых
смертных. Тайком достав мессу Мируара, он разучил ее на фортепьяно; затем,
однажды в воскресенье, когда все высшее ангулемское общество слушало мессу,
он восхитил невежд своей игрою на органе и оживил интерес к своей особе,
нескромно разгласив через церковных служителей имя органиста. При выходе из
собора г-жа де Баржетон поздравила его с успехом и посетовала, что не имела
случая заняться с ним музыкой;конечно, желанная встреча окончилась
приглашением бывать в доме, а этого он бы не достиг прямой просьбой. Ловкий
барон явился к королеве Ангулема и всем напоказ стал за нею волочиться.
Старый красавец, ибо барон был в возрасте сорока пяти лет, приметил в этой
женщине молодость, которую можно оживить, сокровища, из которых можно
извлечь пользу, богатую вдову в будущем, на которой, как знать, нельзя ли
было жениться? Короче, он усматривал в ней случай породниться с семейством
де Негрпелис, что дозволило бы ему сблизиться в Париже с маркизой д'Эспар и,
при ее покровительстве, вступить сызнова на политическое поприще. Несмотря
на то, что темная, чрезмерно разросшаяся омела портила это чудесное дерево,
он решил заняться им, очистить, подрезать, поухаживать за ним и добиться от
него прекрасных плодов. Аристократический Ангулем восстал против допущения
гяура в Касбу,ибо гостинаяг-жи де Баржетон была оплотом самого
чистокровного общества. Завсегдатаем там был только епископ; там префекта
принимали лишь два или три раз в год; главноуправляющий окладными сборами
так и не проник туда: г-жа де Баржетон бывала в его доме на вечерах и
концертах, но никогда у него не обедала. Гнушаться главноуправляющего
сборами и радушно принимать простого начальника налогового управления -
подобное нарушение иерархии было непостижимым для обиженных сановников.
Кто может мысленно войти в круг этих мелочных интересов, которые,
впрочем, можно наблюдатьво всех слоях общества, тот поймет, каким
внушительным казался особняк де Баржетонов ангулемской буржуазии. Что
касается жителейУмо, величие этогокрохотного Лувра, славаэтого
ангулемского отеля де Рамбулье ослепляли на расстоянии, подобно солнцу.
Однако ж на двадцать лье в округе не найти было более жалких, более убогих
духом, более скудоумных людей, нежели посетители этого дома. Политика там
сводилась к пустым и велеречивым разглагольствованиям; "Котидьен" почиталась
там газетой умеренной, Людовик XVIII слыл якобинцем. Что касается до женщин,
то, в большинстве глупые и неизящные, нелепо разряженные, они все были
уродливы, каждая по-своему; ничто в них не привлекало - ни их речь, ни их
наряд, ни их телесные прелести. Не имей Шатле притязаний на г-жу де
Бар-жетон, он не вынес бы этого общества. Однако ж манеры и дух касты,
породистая внешность, гордость мелкопоместных феодалов, знание законов
учтивости облекали собою всю эту пустоту. Верноподданнические чувства здесь
были более искренни, нежели в кругах парижской знати; тут во всем своем
блеске проявлялась почтительная привязанность к Бурбонам, несмотря ни на
что. Здешнее общество можно было бы уподобить, если допустить подобный
образ, старомодному столовому серебру, почерневшему, но массивному. Косность
политических мнений могла сойти за верность. Расстояние, отделявшее это
общество от буржуазии, трудность доступа туда как бы возводили его на мнимую
высоту и создавали ему условную ценность. Каждый из этих дворян имел в
глазах обывателей некую цену, подобно тому как ракушки заменяют деньги
неграм племени бамбара.
Многие дамы, обласканные вниманием г-на дю Шатле и признавшие в нем
достоинства, отсутствующие умужчиних круга,укротили возмущенные
самолюбия: всеонинадеялисьприсвоить наследие ееимператорского
высочества. Блюстители нравов полагали, что хотя он и втерся к г-же де
Баржетон, однако ж в других домах принят не будет. Дю Шатле выслушал немало
колкостей, но удержался на своей позиции, обхаживая духовенство. Он льстил
слабостям ангулемской королевы, отзывавшими глубокой провинцией и, помимо
того, приносил ей все вновь выходящие книги, читал появлявшиеся в печати
стихи.Онивместевосторгалисьтворениямимолодых поэтов, она -
чистосердечно, он - скучая, ибо, как человек императорской школы, он слабо
понимал романтическую поэзию, хотя и выслушивал стихи достаточно терпеливо.
Г-жа де Баржетон, восхищенная этим возрождением под сенью королевских лилий,
полюбила Шатобриана за то, что он назвал Виктора Гюго вдохновенным ребенком.
Она грустила о том, что лишь понаслышке знакома с этим гением, и вздыхала о
Париже, где живут великие люди. И вот барон дю Шатле решил сотворить чудо:
он возвестил, что в Ангулеме существует свой "вдохновенный ребенок", юный
поэт, который, сам того не ведая, блеском восходящей звезды затмевает
парижские созвездия. Будущая знаменитость родилась в Умо! Директор коллежа
показывал барону прелестные стихи. Бедный и скромный юноша был новым
Чаттерто-ном, но чуждым политического вероломства и той бешеной ненависти к
сильным мира сего, которая побудила английского поэта писать памфлеты на
своих благодетелей. Среди пяти или шести лиц, разделявших ее вкус к
искусству и литературе,- потому ли, что тот пиликал на скрипке, а этот марал
сепией бумагу, один в качестве председателя Земледельческого общества,
другой оттого, что у него был бас, дозволявший ему, точно охотнику,
затравившему оленя, прореветь "Se fiato in corpo avete"',- среди этих
причудливых фигур г-жа де Баржетон чувствовала себя, как голодный человек на
театральном пиршестве, где стол ломится от бутафорских яств из картона. Нет
средств изобразить ту радость, с какой она приняла эту весть. Она
1 "Если бы к теле дыхание было" (ит.).
желала видеть поэта, видеть этого ангела! Она была без ума от него, она
восторгалась им, онатолькоо неми говорила Днемпозже бывший
дипломатический курьер беседовал с директором коллежа о том, что надобно
представить Люсьена г-же де Баржетон.
Только вы, бедные илоты провинции, вынужденные преодолевать бесконечные
сословные расстояния, которые в глазах парижан укорачиваются со дня на день,
только вы, над кем столь жестоко тяготеют преграды, воздвигнутые между
различными мирами нашего мира, которые предают друг друга анафеме и вопиют:
Рака - только вы поймете, как взволновалось сердце и воображение Люсьена
Шардона, когда его почтенный директор сказал, что перед ним распахнутся
двери особняка де Баржетонов! Слава принудила их повернуться на своих
петлях. Радушный прием ожидает его в этом старом доме со щипцовой крышей,
манившей его взор, когда он вечером гулял по Болье с Давидом и думал, что их
имена никогда, может быть, не дойдут до слуха этих людей, глухих к науке,
если ее голос исходит из низов. В тайну была посвящена только его сестра.
Как подобает хорошей хозяйке и доброй волшебнице, Ева извлекла несколько
луидоров из своей сокровищницы и купила Люсьену изящные башмаки у лучшего
башмачника в Ангулеме и новый фрак у самого знаменитого портного. Его
праздничнуюсорочку она украсилавыстиранным собственными рукамии
наплоенным жабо. Как она радовалась, увидев его таким нарядным! Как она
гордилась братом! Сколько советов она ему преподала! Она предугадала тысячи
мелочей. Люсьен, вечнопогруженныйвсвои мысли, усвоилпривычку
облокачиваться, стоило ему только сесть, и случалось, что в рассеянности он
придвигал к себе стол, чтобы опереться; Ева предостерегала брата от столь
непринужденного поведения в аристократическом святилище. Она проводила его
до ворот Сен-Пьер, дошла с ним почти до самого собора, сопутствовала ему
взглядом, покамест он не скрылся в улице Болье, направляясь к бульвару, где
ожидал его г-н дю Шатле. Бедняжка замерла от волнения, точно свершалось
какое-то великое событие. Люсьен у г-жи де Баржетон! Для Евы то было зарей
его счастья. Наивная девушка! Она не знала, что там,где замешано
честолюбие, нет места чистосердечию.
Внешний вид дома не поразил Люсьена, когда он вошел в улицу Минаж. Этот
Лувр, столь возвеличенный его мечтами, был построен из местного пористого
камня, позолоченного временем. Здание достаточно унылое со стороны улицы и
крайнепростоеизнутри:строгая,почтимонастырскаяархитектура,
провинциальный двор, мрачный и опрятный. Люсьен взошел по старой лестнице с
перилами из орехового дерева, с каменными ступенями лишь до второго этажа.
Он прошел через скромную прихожую, через большую, тускло освещенную гостиную
и застал владычицу в маленькой гостиной, отделанной резными панелями во
вкусе прошлого века, окрашенными в серый цвет. Над дверьми - в подражание
барельефам - роспись в одну краску. Стены украшал ветхий пунцовый штоф с
незатейливым багетом. Старомодная мебель стыдливо пряталась под чехлами в
пунцовую и белую клетку. Поэт увидел г-жу де Баржетон: она сидела на диване
с обивкой в стежку, за круглым столом, покрытым зеленой ковровой скатертью,
при свете двух свечей в старинном подсвечнике с козырьком. Королева не
поднялась ему навстречу, она лишь жеманно изогнулась на своем ложе,
улыбнувшись поэту, чрезвычайно взволнованному этим змеинымдвижением,
исполненным, как ему казалось, неизъяснимого изящества. Удивительная красота
Люсьена, робость его манер, голос - все в нем пленило г-жу де Баржетон. Поэт
- это уже была сама поэзия. Между тем и в глазах юноши, украдкой изучавшего
ее восхищенными взглядами, облик этой женщины находился в полном согласии с
ее славой: он не был обманут в своих мечтаниях о знатной даме. Г-жа де
Бар-жетон носила, следуя последней моде, черный бархатный берет с прорезями.
Убор этот, напоминая о средних веках, так сказать поэтизирует женщину, что
всегда пленяет сердце юноши; при свете свечей ее рыжеватые непокорные
локоны, выбиваясь из-под берета, казались золотыми и как бы огненными в
изгибах завитков. Благородная дама ослепляла белизною кожи, искупавшей рыжий
цвет волос - милый недостаток для женщины. Серые глаза сияли; лоб, уже
тронутый морщинами, но белый, словно изваянный из мрамора, великолепно
венчал эти глаза, обведенные перламутровой каймою, и голубые жилки по обе
стороны переносицы оттеняли безупречностьэтой нежной оправы. Нос с
горбинкой, как у Бурбонов, подчеркивал страстность этого длинного лица,
являя собою как бы блестящий штрих, рисующий царственную горячность Конде.
Локоны слегка прикрывали шею. Небрежно повязанная косынка позволяла видеть
беломраморные плечи, за узким корсажем взор угадывал совершенной формы
грудь. Тонкой и холеной, но несколько суховатой рукой г-жа де Баржетон
дружески указала молодому поэту на стул подле себя. Г-н дю Шатле сел в
кресла. Тут Люсьен заметил, что в комнате их было только трое. Речи г-жи де
Баржетон опьяняли поэта из Умо. Три часа, проведенные в ее обществе,
показались Люсьену сном, который мечтаешь продлить. Эта женщина казалась ему
скорее исхудавшей, нежели худощавой, увлекающейся, но не испытавшей любви,
болезненной, вопреки крепости сложения; а все ее недочеты, преувеличенные
жеманством, пленили его, ибо молодым людям в пору первой юности нравится
преувеличение, этот обман прекрасных душ. Он не заметил ни поблекших ланит,
ни той особой, кирпичного оттенка красноты, что налагают на наши лица заботы
и огорчения. Горячий блеск глаз, изящество локонов, ослепительная белизна
кожи поразили воображение поэта; он был заворожен этим блистанием, как
мотылек пламенем свечи. Притом чересчур многое говорила ее душа его душе,
чтобы он мог судить женщину. Увлекательность этой женской восторженности,
вдохновенность несколько старомодных фраз, обычных в обиходе г-жи де
Баржетон, но для него новых, очаровали его тем легче, что он желал во всем
видеть очарование. Стихов с собою он не принес; но о стихах и не вспоминали:
он забыл о сонетах, чтобы иметь причину опять прийти в ее дом; г-жа де
Бар-жетон о стихах не упоминала, потому что в ближайший день желала
пригласить его прочесть их. Не было ли то залогом сердечного согласия'1 Г-н
Сикст дю Шатле остался недоволен подобным приемом. Он поздно приметил
соперника в этом красивом юноше и, в намерении подчинить его своей
дипломатии, проводил поэта до самого поворота дороги, где начинается спуск
от Болье. Люсьен немало удивился, когда управляющий косвенными налогами,
хвалясь, что он представил его г-же де Баржетон, почел возможным преподать
ему некоторые советы.
Дай бог, чтобы с Люсьеном лучше обошлись, нежели с ним самим, говорил
г-н дю Шатле. Двор менее чванлив, нежели это общество тупиц. Тут могут
нанести неслыханные обиды, тут-то ты почувствуешь, что значит ледяное
презрение. Ежели эти люди не переменятся, революция 1789 года неминуемо
повторится. Что до него касается, он бывает в этом доме только из симпатии к
г-же де Баржетон, единственной сколько-нибудь интересной женщине в Ангулеме;
он стал волочиться от скуки и влюбился до потери памяти. Он будет обладать
ею, он любим, это видно по всему. Покорить эту гордую королеву - вот его
отмщение этому глупому аристократическому гнезду.
Шатле принял позу человека страстно влюбленного, способного убить
соперника, ежели бы таковой встретился. Старый ветреник времен Империи
обрушился всей своей тяжестью на бедного поэта, пробуя подавить его
значительностьюсвоейособы и нагнать страху. Рассказывая освоем
путешествии, он сгущал краски, чтобы себя возвеличить, но если он тронул
воображение поэта, то ни в какой степени не устрашал любовника.
С этого вечера, наперекор старому фату, несмотря на его угрозы и осанку
штатского вояки, Люсьен стал бывать у г-жи де Баржетон, сперва соблюдая
скромность, подобающую обывателю Умо, затем посещения участились, коль скоро
он освоился с тем, что прежде ему казалось великой милостью. Сын аптекаря
для людей этого круга был сущим ничтожеством. Какой-нибудь дворянин или
дама, приехав с визитом к Наис и встретив у нее Люсьена, обходились с ним
подчеркнуто учтиво, как принято у людей светских в обращении с низшими.
Сперва Люсьеннаходил общество ангулемской местной знати чрезвычайно
приятным, потом он понял, из каких чувств исходит ее притворная любезность.
Он скоро уловил покровительственный тон в обращении с ним, и в нем
заговорила злоба, укрепившая его в исполненных ненависти республиканских
чувствах,с которых многие из этих будущих патрициев начинают свою
великосветскую карьеру. Но каких мучений ни претерпел бы он ради Наис, как
именовали ее в своем кругу, ибо члены этого клана, где мужчины и женщины,
подражая испанским грандам и сливкам венского общества, называли друг друга
уменьшительными именами,- последняя тонкость сословного отличия, придуманная
ангулемской аристократией.
Наис была любима, как бывает любима юношей первая женщина, которая ему
льстит, ибо Наис предрекала Люсьену блестящую будущность и громкую славу.
Г-жа де Баржетон применила всю присущую ей ловкость, чтобы оправдать свою
близость с поэтом. Она не только превозносила его сверх всякой меры, но и
рисовала его нуждающимся юношей, которого желала бы пристроить; она умаляла
его, чтобы удержать при себе; она выдавала его за своего чтеца, секретаря;
но она любила его более, нежели думала когда-либо полюбить после постигшего
ее страшного несчастья. Внутренне она укоряла себя, она говорила себе: не
безрассуднолиполюбить двадцатилетнегоюношу, притомстоль низко
поставленного? Короткость обращения находилась в своенравном противоречии с
ее высокомерием, внушенным ее взыскательностью. Она выказывала себя то
надменной покровительницей, то льстивой поклонницей. Итак, Люсьен, сперва
робевший перед высоким положением этой женщины, пережил все страхи, надежды,
разочарования, которые выковывают первую любовь, что так глубоко западает в
сердце под ударами горя и радости, ускоряющими его биение. В продолжение
двух месяцев он видел в ней благодетельницу, готовую по-матерински о нем
заботиться. Но излияния начались. Г-жа де Баржетон уже называла своего поэта
"милым Люсьеном", затем просто "милым". Поэт, осмелев, дерзнул назвать эту
важную даму "Наис". Услышав из его уст это имя, она выказала негодование,
столь лестное для юноши; она упрекнула его за то, что он называет ее, как
все. Надменная и высокородная Негрпелис желала, чтобы ее прекрасный ангел
называл ее так, как никто не называет, вторым именем: она желала быть для
него Луизой. Люсьен вознесся до третьих небес любви. Однажды вечером Люсьен
вошел в ту минуту, когда Луиза рассматривала чей-то портрет, который она
поспешно спрятала; он пожелал его посмотреть. Желая укротить бурное отчаяние
пробудившейся ревности, Луиза показала портрет юного Кант-Круа и не без слез
поведала печальную повесть своей любви, столь чистой и столь жестоко
прерванной. Не готовилась ли она нарушить верность мертвецу или думала
создать Люсьену соперника в этом портрете? Люсьен был чересчур молод, чтобы
изучать свою возлюбленную, отчаяние его было наивным, ибо она открывала
военные действия, в ходе которых женщина вынуждает мужчину пробить брешь в
более или менее искусно возведенных укрепленияхсвоей щепетильности.
Рассуждения о долге, о приличиях, о религии - своего рода крепости, за
которыми укрывается женщина, и она любит, чтобы их брали приступом.
Простодушный Люсьен не нуждался в подобных уловках; он готов был сражаться
без всяких ухищрений.
- Я не умру, я буду жить для вас,- отважно сказал Люсьен однажды
вечером, желая покончить с г-ном де Кант-Круа, и взгляд, брошенный им на
Луизу, говорил, что его страсть дошла до предела.
Испуганная быстрыми успехами этой новой взаимной любви, она напомнила
поэту о стихах, обещанных им для первой страницы ее альбома, ив
медлительности Люсьена пыталась найти причину для размолвки. Но что сталось
с нею, когда она прочла следующие стансы, разумеется, показавшиеся ей
прекраснее лучших стансов аристократического поэта Каналиса!
Не созданы мои душистые страницы, Чтоб их заполнили лишь музы небылицы
Да беглый штрих карандаша. Порой на них мелькнет и слово неги
страстной, Признанье тайное владычицы прекрасной:
Заговорит ее душа.
Когда ж на склоне лет, овеяна мечтами, Судьбы любимца, поблекшими
перстами
Листки переберет она, Улыбкою любви блеснет ей быль живая,
Безоблачно ясна, Подобно небесам сияющего мая '.
- Неужто я подсказала вам эти стихи? -сказала она.
Мнимое сомнение, внушенное кокетством женщины, которой нравилось играть
с огнем, вызвало слезы на глазах Люсьена; она успокоила его, впервые
поцеловав в лоб. Решительно Люсьен был великим человеком, и она желала
заняться его образованием; она уже мечтала обучить его итальянскому и
немецкому, придать лоск его манерам; она изыскивала причины держать его при
себе неотлучно к досаде докучливых поклонников. Как занимательна стала ее
Жизнь! Ради своего поэта она опять обратилась к музыке и открыла ему мир
звуков; она сыграла для него несколько прекрасных вещей Бетховена и привела
его в восхищение; счастливая его радостью, заметив, что он буквально
изнемогает, она лукаво сказала:
- На что нам иное счастье? Поэт имел глупость ответить:
- Да-а...
Наконец дело дошло до того, что Луиза на прошлой неделе пригласила
Люсьена отобедать у нее, втроем с г-ном Де Баржетоном. Несмотря на такую
предосторожность, весь город узнал о событии и счел его столь невероятным,
что всякий спрашивал себя: "Неужто это правда?" Шум поднялся страшный.
Многим казалось, что общество накануне гибели. Другие кричали:
1 Все стихотворные переводы в тексте романа выполнены В. Левиком.
- Вот плоды либеральных учений!
Ревнивый дю Шатле тем временем проведал, что госпожа Шарлотта, сиделка
при роженицах, не кто иная, как г-жа Шардон, мать, как он выразился,
Шатобриана из Умо. Выражение это было подхвачено, как острота. Г-жа де
Шандур первая прибежала к г-же де Баржетон.
- Вы слыхали, дорогая Наис, о чем весь Ангулем говорит? - сказала она.-
Ведь та самая госпожа Шарлотта, что два месяца назад принимала у моей
невестки,- мать этого щелкопера!
- Дорогая моя,- сказала г-жа де Баржетон, приняв вполне царственный
вид,- мудреного нет! Ведь она вдова аптекаря? Печальная судьба для девицы де
Рюбампре! Вообразите, что мы с вами очутились бы без единого су... На что
стали бы мы жить? Как прокормили бы вы своих детей?
Невозмутимость г-жи де Баржетон пресекла вопли ангулемского дворянства.
Возвышенные души всегда склонны возводить несчастье в добродетель. Притом в
упорстве творить добро, когдаэто вменяется впреступление, таится
неодолимый соблазн: в невинности есть острота порока. Вечером салон г-жи де
Баржетон был полон ее друзей, собравшихся пожурить ее. Она выказала всю
язвительность своего ума: она сказала, что ежели дворянство не может дать ни
Мольера, ни Расина, ни Руссо, ни Вольтера, ни Масильона, ни Бомарше, ни
Дидро, надобно мириться с обойщиками, часовщиками, ножовщиками, дети которых
становятся великими людьми. Она изрекла, что гений всегда благороден. Она
распушила дворянчиков за то, что они плохо понимают, в чем их истинные
выгоды. Короче, она наговорила много всякого вздора, и люди менее наивные
догадались бы, что было тому причиной, но присутствующие лишь воздали честь
оригинальности ее ума. Итак, она отвратила грозу пушечными выстрелами. Когда
Люсьен, впервые званный на ее вечер, вошел в старую, поблекшую гостиную, где
играли в вист за четырьмя столами, ему оказан был г-жою де Баржетон лестный
прием, и она, как королева, привыкшая повелевать, представила его своим
гостям. Она назвала управляющего косвенными налогами господином Шатле и
чрезвычайно смутила его,дав понять, что ей известно онезаконном
происхождении частицы дю. С того вечера Люсьен был насильственно введен в
общество г-жи де Баржетон, но он был принят, как вещество ядовитое, и каждый
поклялся изгнать его, применив в качестве противоядия дерзость. Несмотря на
победу, владычество Наис поколебалось: объявились вольнодумцы, покушавшиеся
восстать. По наущению г-на Шатле коварная Амели, она же г-жа де Шандур,
решила воздвигнуть алтарь против алтаря и стала принимать у себя по средам.
Но салон г-жи де Баржетон был открыт каждый вечер, а люди, посещавшие его,
были так косны, так привыкли смотреть на одни и те же обои, играть в тот же
триктрак, видеть тех же слуг, те же канделябры, надевать плащи, калоши,
шляпы все в той же прихожей, что любили ступени лестницы не менее, нежели
хозяйка дома.
- Стерпят и щегленка из священной рощи,- сказал, вымучив остроту,
Александр де Бребиан.
НаконецпредседательЗемледельческого обществаутишилволнение
поучительным замечанием:
- До революции,- сказал он,- самые именитые вельможи принимали у себя
Дюкло, Гримма, Кребильона, людей без положения, как и этот стихоплет из Умо,
но они не принимали сборщиков податей, каковым в сущности является господин
Шатле.
Дю Шатле поплатился за Шардона: повсюду ему стали оказывать ледяной
прием. Почувствовав общую враждебность, управляющий косвенными налогами,
поклявшийся с той поры, когда г-жа де Баржетон назвала его Шатле, добиться
ее благосклонности, вошел в интересы хозяйки дома; он поддержал юного поэта,
объявив, что они друзья. Этот великий дипломат, которым так опрометчиво
пренебрег Наполеон, обласкал Люсьена, назвавшись его другом. Чтобы ввести
поэта вобщество, он дал обед,на котором присутствовали префект,
главноуправляющий государственными сборами, начальник гарнизона, директор
морского училища, председатель суда,- короче, все власти. Бедного поэта так
чествовали, что всякий другой, только не юноша в двадцать один год, конечно,
заподозрил бы в столь щедрых похвалах дурачество! За десертом Шатле попросил
своего соперника прочесть оду "Умирающий Сарданапал" - последний его шедевр.
Выслушав оду, директор коллежа, мужчина, равнодушный ко всему, захлопал в
ладоши у объявил, что Жан-Батист Руссо не сочинил бы лучше. Барон Сикст
Шатле рассудил, что поздно или рано стихотворец зачахнет в тепличной
атмосфере похвал или же, опьяненный преждевременной славой, позволит себе
какую-либо дерзкую выходку и, натурально, опять впадет в ничтожество. В
ожидании кончины гения он, казалось,
принес в жертву свои собственные притязания на г-жу де Баржетон, но,
как ловкий плут, он составил план действий и зорко следил за каждым шагом
влюбленных, подстерегая случай погубить Люсьена. С той поры и по Ангулему и
по всей округе пошла глухая молва о существовании великого человека в
Ангумуа. Все пели хвалы г-же де Баржетон за ее заботы об этом орленке. Но
коль скоро поведение ее было одобрено, она пожелала добиться полного
признания. Она раструбила по всему департаменту, что дает вечер с мороженым,
пирожным и чаем - великое новшество в городе, где чай продавался только в
аптеках, как средство от расстройства желудка. Цвет аристократии приглашен
был послушать великое творение, которое должен был прочесть Люсьен. Луиза
утаила от своего друга, с каким трудом она преодолела все препятствия, но
она обронила несколько слов о заговоре, составленном против него светом; ибо
она не желала оставить юношу в неведении о тех опасностях, какие неминуемо
подстерегают гениальных людей на поприще, чреватом препонами, неодолимыми
для малодушных. Победой она воспользовалась для назидания. Беломраморными
руками она указала ему на Славу, покупаемую ценою непрерывных страданий, она
говорила ему, что неизбежно для поэта взойти на костер мученичества, она
намаслила самые лучшие своитартинки и сдобрилаих самыми пышными
выражениями. То было подражание импровизациям, которые достаточно испортили
роман "Коринна". Луиза, восхитившись собственным красноречием, еще более
полюбила вдохновившего ее Вениамина; она советовала ему смело отречься от
отца, принять благородное имя де Рюбампре, пренебречь шумом, который по сему
случаю подымется, ибо король, конечно, узаконит перемену имени. Она в
родстве с маркизой д'Эспар, урожденной де Бламон-Шоври, дамой чрезвычайно
влиятельной в придворных кругах.Луиза берется исходатайствовать эту
милость. При словах "король", "маркиза д'Эспар", "двор" Люсьен загорелся,
как фейерверк, и необходимость этого крещения была доказана.
- Милый мальчик,- сказала Луиза с нежной насмешкой,- чем ранее это
свершится, тем скорее будет признано. Она вскрыла последовательно, один за
одним, все слои общества и вместе с поэтом сосчитала ступени, через которые
он сразу перешагнет, приняв это мудрое решение. В одно мгновение она
принудила Люсьена отречься от плебейских идей о несбыточном равенстве в духе
1793 года,
она пробудила в нем жажду почестей, остуженную холодными рассуждениями
Давида. Она указала на высший свет, как на единственнуюарену его
деятельности. Неистовый либерал стал монархистом in petto': Люсьен вкусил от
плода аристократической роскоши и славы. Он поклялся положить к ногам своей
дамы венец, пускай окровавленный; он завоюет его любой ценою, quibuscumque
viis2. В доказательство своего мужества он поведал о своих невзгодах,
которые он таил от Луизы, послушный безотчетной робости, спутнице первой
любви, не дозволяющей юноше хвалиться своими достоинствами, ибо ему милее
знать, что оценили его душу, сохранившую incognito3. Он описал гнет нищеты,
переносимой с гордостью, работу у Давида, ночи, посвященные науке. Юный пыл
его напомнил г-же де Баржетон двадцатишестилетнего полковника де Кант-Круа,
и взор ее затуманился. Заметив, что его величественнойвозлюбленной
овладевает слабость, Люсьен взял ее руку,- и ему позволили ее взять,- и
поцеловал с горячностью поэта, юноши, любовника. Луиза снизошла до того, что
разрешила сыну аптекаря коснуться ее чела и приложиться к нему своими
трепетными устами.
- Дитя! Дитя! Ежели бы нас увидели, как бы надо мною посмеялись,-
сказала она, пробуждаясь от восхитительного оцепенения.
В тот вечер образ мыслей г-жи де Баржетон произвел великие опустошения
в том, что она называла предрассудками Люсьена. Послушать ее - так для
гениальных людей не существует ни братьев, ни сестер, ни отца, ни матери;
великие творения, которые они призваны созидать, требуют от них известного
себялюбия, обязывая приносить все в жертву их величию. Ежели их близкие
сперва и страдают от обременительной дани, взимаемой титанами ума, позже им
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000