неясного, и в отношении должников, людей честных, щепетильных и даже
великодушных!., и в отношении заимодавца, в сущности подставного лица...-
Испуганная Ева растерянно поглядела на чиновника.- Видите ли,- сказал он,
бросая на нее взгляд, исполненный проницательности,- покамест мы сидим и
слушаем речи господ адвокатов, нам ничего иного не остается, как размышлять
о том, что творится у нас перед глазами.
Ева воротилась в отчаянии от своей неудачи. В семь часов вечера Дублон
принес постановление об аресте Давида. Итак, преследование достигло предела
своих возможностей.
- С завтрашнего дня,- сказал Давид,- я могу показываться на улицу
только ночью.
Еваи г-жа Шардон обливалисьслезами.Скрываться казалось им
бесчестием. Узнав, что хозяину грозит лишение свободы, Кольб и Марион
встревожились, тем более что они издавна считали его крайне простодушным;
они так волновались за него, что решили тут же поговорить с г-жой Шардон,
Евой и самим Давидом и узнать, не могут ли они чем-либо быть им полезны. Они
пришли как раз в ту минуту, когда три существа, для которых жизнь до той
поры была столь ясной, плакали, поняв наконец, что Давиду нужно скрываться.
Но как ускользнуть от тайных шпионов, которые отныне будут рыскать по следам
этого, к несчастью, столь рассеянного человека?
- Если ей, сутарыня, пошелает потоштать шетверть час, я делай расфетка
в неприятельски лагерь,- сказал Кольб,- и ей увитаите, што я понималъ это
тело, пускай я с лица нэмец, но я настоящи франсус и хитрость моя франсуски.
- Ах, сударыня,- сказала Марион,- отпустите-ка его, пускай попробует,
ведь у него одно на уме: как бы спасти хозяина! Какой же Кольб эльзасец?
Он... как бишь его?., ну... настоящий ньюфаунделендеи,!
- Ступайте, мой дорогой Кольб,- сказал ему Давид,- у нас есть еще время
подумать.
Кольб бросился к судебному приставу, где враги Давида держали совет,
каким способом схватить его.
Арест должника в провинции, если таковой случается, является событием
необыкновенным, из ряду вон выходящим. Прежде всего там все чересчур хорошо
знают друг друга,чтобыкто-нибудь осмелилсяприбегнутькстоль
отвратительному средству. Там заимодавцы и должники всю жизнь живут бок о
бок. А если какой-нибудь купец задумает выворотить шубу,- воспользуемся
словарем провинции, которая отнюдь не мирится с этого рода узаконенным
воровством,-объявит несостоятельность в крупном масштабе, прибежищем ему
служит Париж. Для провинции Париж - своего рода Бельгия; банкроты находят
там убежище, почти недосягаемое для провинциального пристава, полномочия
которого теряют силу за пределами егосудебного округа. Сверх того
встречаются идругиепрепятствия, почтинеодолимые.Так, закон о
неприкосновенности жилища соблюдается в провинции свято: там судебный
пристав не имеет права, как в Париже, проникнуть в частный дом третьего
лица, чтобы задержать должника. Законодатели сочли нужным сделать исключение
только для Парижа по той причине, что там в большинстве случаев несколько
семейств живет в одном доме. Но в провинции нарушить неприкосновенность
жилища даже самого должника судебный пристав может лишь в присутствии
мирового судьи. И мировой судья, которому подвластны судебные приставы,
волен, в сущности, согласиться или отказать в своем содействии аресту. И к
чести мировых судей надо сказать, что их тяготит эта обязанность, они не
желают служить слепым страстям или мести. Есть еще и другие затруднения, не
менеесерьезные, направленныексмягчению совершеннобессмысленной
жестокости закона о лишении должника свободы; таково влияние нравов, которые
нередко изменяют законы вплоть до полного их уничтожения. В больших городах
достаточно найдется презренных негодяев, людей порочных, не имеющих ни
стыда, ни совести, готовых служить шпионами; но в маленьких городках каждый
человек чересчур на виду, чтобы осмелиться пойти в услужение к приставу.
Любой человек, даже из низших слоев общества, согласившийся на такое
позорное занятие, был бы вынужден покинуть город. Таким образом, в провинции
арест должника не является, как в Париже или крупных населенных центрах,
делом привилегированной касты судебных исполнителей коммерческого суда, но
чрезвычайно усложняется, обращается в хитроумный поединок между должником и
судебным приставом, и уловки их служат подчас темой презабавных рассказов в
отделе происшествий парижских газет. Куэнте-старший предпочел остаться в
тени; но Куэнте-толстый, заявив, что это дело ему поручено Метивье, пришел к
Дублону вместе с Серизе, который стал его фактором и чье соучастие было
куплено обещанием билета в тысячу франков. Дублон мог рассчитывать на своих
двух агентов. Стало быть, Куэнте располагали тремя ищейками для слежки за
своей жертвой. Мало того, при аресте должника Дублон мог прибегнуть к помощи
жандармов, которые согласно судебным уставам должны оказывать содействие
судебному приставу. Вот эти-то пять персон и совещались в эту минуту в
кабинете мэтра Дублона, в первом этаже, рядом с канцелярией.
В канцелярию вел довольно широкий коридор, выложенный плитками и как бы
служивший прихожей. В дом входили через простую калитку; по обе ее стороны
виднелись золоченые медные дощечки, с гербом судебного ведомства, на которых
черными буквами было выгравировано: Судебный пристав. Оба окна канцелярии,
выходившие на улицу, были защищены солидными железными решетками. Окнами
кабинет выходил в сад, где судебный пристав, поклонник Помоны, чрезвычайно
успешно выращивал плодовые деревья. Напротив канцелярии помещалась кухня, а
за кухней находилась лестница во второй этаж. Дом этот стоял в узенькой
улице, позади нового здания суда, которое в ту пору еще строилось и
закончено было только после 1830 года. Подробности эти отнюдь не излишни,
ибо они помогут понять, что произошло с Кольбом. Эльзасец задумал явиться к
судебному приставу якобы с предложением выдать за известную мзду своего
хозяина и, выведав, какие тенета для него расставляются, сможет предостеречь
Давида. Служанка отперла дверь. Кольб заявил: доложите, дескать, желают
видеть господина Дублона по делу. Рассерженная тем, что ее потревожили не
вовремя, оторвав от мытья посуды, служанка открыла дверь в канцелярию и
сказала Кольбу, человеку ей неизвестному, чтобы он обождал тут, покуда ее
хозяин занят с посетителями в кабинете; потом она пошла доложить мэтру
Дублону, что его спрашивает какой-то человек. Выражение какой-то человек так
красноречиво указывало на простолюдина, что Дублон сказал: "Пускай обождет!"
Кольб сел подле двери в кабинет.
- Ну, а как вы полагаете поступить? Ведь если бы нам удалось схватить
его завтра утром, мы выиграли бы время,- сказал Куэнте-толстый.
- Нет ничего проще! Недаром у него кличка Простак! - вскричал Серизе.
Узнав голос Куэнте-толстого и, главное, услыхав две последние фразы,
Кольб сразу понял, что речь идет о его хозяине, и удивление его возросло,
когда он различил голос Серизе.
"Мальчишка, который ел его хлеб!" - подумал он в негодовании.
- Друзья мои,- сказал Дублон,- надобно вот как поступить. Мы поставим
наших людей на приличном расстоянии друг от друга, начиная с бульвара Болье
и площади Мюръе, во всех направлениях, чтобы вернее выследить Простака.
Право, эта кличка мне нравится! Но поставим так, чтобы он не заметил, что за
ним следят. И глаз с него не спустим, покуда не выследим, в каком доме он
считает себя в безопасности; ну, тогда оставим его на некоторое время в
покое, а потом, в один прекрасный день, на восходе или на закате солнца, как
будто невзначай натолкнемся на него.
- Ну, а что он сейчас поделывает? А ну, как он скроется? - сказал
Куэнте-толстый.
- Посиживает у себя дома,- сказал мэтр Дублон.- Ежели бы он куда-нибудь
ушел, я уже знал бы. Один из
моих помощников сторожит на площади Мюрье, другой - на углу у здания
суда, а третий - в тридцати шагах от моего дома. Стоит сему мужу показаться
на улице, как послышатся их условные свистки, и он не сделает и трех шагов,
как я уже об этом узнаю не хуже, чем из телеграфного донесения.
Судебные приставы дают своим сыщикам почетное наименование: помощники.
Кольб и не рассчитывал на столь благоприятный случай; он потихоньку
вышел из канцелярии и сказал служанке:
- Каспатин Туплон, как видно, освободится не скоро, так я понаветаюсь
завтра утром.
Эльзасца, отставного кавалериста, осенила мысль, которую он тут же
положил привести в исполнение. Он побежал к своему знакомому, который давал
внаймы лошадей, выбрал коня получше, оседлал его, а сам пешком воротился к
хозяину. Ева была В полнейшем отчаянии.
- Что случилось, Кольб?-спросил типограф, вглядываясь в испуганное и
вместе с тем веселое лицо эльзасца.
- Вас окрушают мошенники! Нато карошо прятать козяин. Ви, сутарыня,
знаете, кута мошно его прятать?
Когда честный Кольб рассказал о предательстве Серизе, об окружении
дома, о том, какое участие в этом деле принимает Куэнте-толстый, и обрисовал
те козни, которые строят эти люди, положение Давида представилось в самом
зловещем свете.
- Тебя преследуют Куэнте! - вскричала бедная Ева, подавленная этим
известием.- Вот почемуМетивье был так жесток... Ведь они бумажные
фабриканты, они хотят овладеть твоим изобретением.
- Но как спастись от них? - вскричала г-жа Шардон.
- Сутарыня, ей знаете кута -кипуть прятать козяина,- опять сказал
Кольб.- Я отвезу наш козяин, никто не путет знать.
- Как только стемнеет, идите к Базине Клерже,- отвечала Ева,- а я схожу
туда сейчас же и условлюсь с ней обо всем. В таких обстоятельствах я могу
положиться на Базину, как на самое себя.
- Сыщики проследят за тобой,- сказал наконецДавид, собравшись
несколько с духом.- Надо найти способ предупредить Базину, не заходя к ней.
- Сутарыня, вам восмошно пойти,- сказал Кольб.- Моя мысль такова: я
выйту из тома вместе с козяин, за
нами погнались свистуны. За вами, сутарыня, следить пу-тет некому, и ей
скоро-скоро утекайте к коспоша Клерше! Я имею мой конь, я сашайт на коня
козяин и... поминай нас, как зовут, тьяволь их пэпраль!.. <
- Ну, что ж!.. Прощай, мой друг!-вскричала бедная женщина, бросаясь в
объятия мужа.- Никто из нас не должен с тобой видеться, иначе могут тебя
выследить. Мы увидимся, как только окончится твое добровольное заточение. А
теперь прощай! Переписываться будем по почте. Опускать в почтовый ящик твои
письма будет Базина, а я стану писать тебе на ее имя.
Едва успели Давид и Кольб выйти из дому, как послышались свистки, и
внимание сыщиков сосредоточилось на этих двух людях, по пятам которых им
пришлось идти до самой заставы Пале, где жил человек, который давал внаймы
лошадей. Тут Кольб вскочил на коня, посадил позади себя хозяинаи
посоветовал ему держаться покрепче.
- Свистай, свистай, мои кароши трузья! Плевать я котелъ на вас! -
вскричал Кольб.- Разве вам поймать старого кавалерист!
И старый кавалерист, пришпорив коня, скрылся из виду к досаде сыщиков,
которые не могли ни угнаться за беглецами, ни проследить, куда они
поскакали.
Ева пошла к Постэлю, придумав довольно остроумную причину: просить у
него совета. Она выдержала излияния оскорбительного сочувствия, щедрого на
одни лишь слова, и, распростившись с семейством Постэлей, спокойно дошла до
дома Базикы, не встретив ни души; рассказав подруге о своих горестях, Ева
просила у нее помощи и защиты. Из предосторожности Базина затворилась с ней
в своей спальне и, отперев дверь в смежное помещение, показала ей комнатку,
куда свет проникал через слуховое окно в крыше, в которое не мог заглянуть
ни один любопытный глаз. Подруги прочистили небольшой камин, дымовая труба
которого проходила вдоль трубы камина, находившегося в мастерской, где
мастерицы поддерживали огонь для утюгов. Ева и Базина постлали старые одеяла
на пол, чтобы заглушить звуки, если бы Давид нечаянно зашумел: они поставили
для него складную кровать, плитку для опытов, стол и стул, чтобы он мог
сидеть и писать. Базина обещала кормить его ночью; и так как в ее спальню
никто, кроме нее самой, не входил, Давид мог не опасаться ни врагов, ни Даже
полиции.
- Наконец-то он в безопасности,- сказала Ева, обнимая подругу.
На обратном пути Ева опять зашла к Постэлю, желая якобы разъяснить
кое-какие сомнения, которые, по ее словам, вынудили ее вновь обратиться к
помощи столь сведущего члена коммерческого суда, и позволила ему проводить
ее до дому, выслушав по дороге его сетования. "Вышли бы вы за меня замуж, не
мучились бы так!.." Такова была мысль, сквозившая во всех речах фармацевта.
Воротясь домой, Постэль выдержал сцену ревности, ибо жена приревновала его к
удивительной красоте г-жи Сешар; взбешенная любезностью мужа, Леони все же
укротилась, вняв, наконец, уверениям аптекаря, что на его вкус маленькие
рыжие женщины имеют преимущество перед высокими брюнетками, которые, по его
мнению, годны, как и породистые лошади, только на то, чтобы красоваться в
конюшне. Он, несомненно, дал ей некоторые доказательства своей искренности,
ибо на другой день г-жа Постэль нежничала с мужем.
- Мы можем быть спокойны,- сказала Ева матери и Марион, у которых, по
выражению Марион, со страху в голове полный ералаш.
- Не беспокойтесь, они уже ускакали,- сказала Марион, когда Ева
невольно заглянула в спальню.
- Кута нам нато ехать?..- спросил Кольб, проскакав, с милю по большой
парижской дороге.
- В Марсак,- отвечал Давид.-Раз уж ты вывез меня на эту дорогу, я хочу
в последний раз испытать отцовское
сердце.
- Легше атаковать патарей, потому што у вашего патюшка нет сертца.
Старый печатник не верил в сына; он судил о нем, как судят люди,- по
его успехам. Прежде всего ему и в ум не приходило, что он обобрал Давида;
затем он не понимал, что времена переменились, он говорил себе: "Я дал ему в
руки дело, которым сам управлял, а он, хоть и ученее меня в сто раз, не мог
с ним управиться!" Он был неспособен понять сына, он его осуждал и, воздавая
должное своему мнимому превосходству над этой высокоодаренной натурой,
рассуждал: "Я приберегаю для него же кусок хлеба". Нравоучители никогда не
дойдут до полного понимания того, какое влияние оказывают чувства на расчет.
Влияние это столь же сильно, как влияние расчета на чувства. Все законы
природы оказывают двойственное действие в обратном направлении. Давид
понимал отца и по своему великодушию прощал его. Давид и Кольб прискакали в
Марсак к восьми часам вечера, когда старик кончал обедать, а после обеда
непременно ложился спать.
- Счастью тебя видеть я обязан правосудию,- с горькой усмешкой сказал
отец сыну.
- Ну, как мой козяин мог витеть вас?.. Он виталь з небесах, а ей всегта
копалъ винократник!..- вскричал возмущенный Кольб.- Платить, платить! Вот
ваш отцовски толг...
- Полно, Кольб! Ступай, отведи лошадь к госпоже Куртуа, чтобы не
беспокоить отца, и помни, что отцы всегда правы.
Кольб ушел, ворча, как пес, которого хозяин побранил за излишнее
усердие,- повинуясь ему и все же выражая свое несогласие. Давид, не посвящая
отца в тайну своего изобретения, обещал предоставить ему самое наглядное
доказательство своего открытия и предложил ему стать пайщиком в деле в
размере той суммы, которая требовалась для его немедленного освобождения,
короче, которая требовалась для извлечения доходов из его изобретения.
- А ну-ка! Поглядим, как это ты докажешь, что ты мастер из ничего
изготовлять порядочную бумагу, которая ничего не стоит? - сказал бывший
типограф, бросив на сына пьяный, но хитрый, испытующий, алчный взгляд. Вы
сравнили бы его с молнией, блеснувшей из грозовой тучи, ибо старый Медведь,
верный заведенному уставу, отходя ко сну, не забывал разогреться на ночь.
Грелка его состояла из двух бутылок превосходного старого вина, которое он,
по его выражению, потягивал.
- Ну, посудите сами,-отвечал Давид,- на что мне нужно было брать с
собой бумагу? Тут я очутился невзначай, скрываясь от Дублона. И только по
дороге в Марсак мне пришло на ум, что ведь вы можете выручить меня, как
выручил бы ростовщик. Кроме одежды, при мне нет ничего. Заприте меня в
надежном месте, куда никто не мог бы проникнуть, куда ни один чужой глаз не
мог бы заглянуть, и...
- Как!-сказал старик, бросив на сына злобный взгляд.- Ты не позволишь
мне полюбопытствовать, что это у тебя за опыты?
- Отец,- отвечал Давид,- вы мне доказали, что в делах нет ни отцов...
- А-а, ты не доверяешь тому, кто дал тебе жизнь!
- Скажите лучше: тому, кто лишил меня средств к жизни!
- Те-те-те! Всяк за себя, ты прав! - сказал винокур.- Я запру тебя в
подвале.
- Заприте вместе со мной Кольба, дайте мне котел для изготовления
бумажной массы,- сказал Давид, не замечая, какой взгляд кинул на него отец,-
потом достаньте мне стеблей артишока, спаржи, крапивы, нарежьте камыша на
берегу вашей речушки. Поутру я выйду с великолепной бумагой.
- Ежели это не блажь...- вскричал Медведь, мучась икотой,- я тебе,
пожалуй, дам... там поглядим, могу ли я тебе дать... Э-э... двадцать пять
тысяч франков, но помни, я должен зарабатывать столько же ежегодно...
- Испытайте меня, я согласен!-вскричал Давид.- Седлай лошадь, Кольб!
Скачив Манль, купи там у бондаря большое волосяное сито, клей у
бакалейщика, и галопом назад!
- А ну! Выпей-ка...- сказал отец, подставляя сыну бутылку вина, хлеб и
остатки холодной говядины.- Подкрепись, а я припасу тебе зеленое тряпье;
ведь оно зелено, твое тряпье! Боюсь, как бы не оказалось оно чересчур
зелено.
Два часа спустя, в исходе одиннадцатого, старик запер сына и Кольба в
смежном с погребом маленьком, крытом черепицей чуланчике, где находились
приборы для перегонки ангулемских вин, из которых изготовляются, как
известно, все виды виноградной водки, именуемые коньяком.
- О! Да тут настоящая фабрика... вот и дрова и котлы! - вскричал Давид.
- Стало быть, до завтра? - сказал Сешар-отец.- Уж, куда ни шло, запру я
вас тут, да спущу с цепи двух моих собачек. Пусть-ка попробует кто-нибудь
подкинуть вам хотьклочокбумаги!.. Завтра ты' покажешь мнесвое
изготовленье... Но гляди, чтобы хороша была! Я войду с тобой в компанию.
Тогда дела пойдут гладко, без сучка и задоринки...
Кольб и Давид оказались запертыми в погребе, и там почти два часа они
дробили и разминали стебли с помощью толстых брусков. Огонь пылал, вода
кипела. Около двух часов ночи Кольб, менее поглощенный работой, нежели
Давид, услыхал вздох, похожий на икоту пьяницы; он взял сальную свечу и стал
осматриваться по сторонам; и тут-то он разглядел фиолетовую физиономию
папаши Сешара, заслонившую собою квадратное окошечко над дверью, через
которую винокурня сообщалась с подвалом и которая была прикрыта
порожними бочками. Лукавый старик ввел сына и Кольба в винокурню через
наружные двери, через которые выкатывали бочки с вином для продажи. Вторая,
внутренняя дверь позволяла вкатывать бочки из подвала в винокурню, минуя
двор.
- Эй! Папаша, это вам не игрушки! Ви шелали нату-ватъ ваш сын...
Знаете, што ей телаете, когта выпиваете кароши вино? Ви угощаете мошеника...
- Ах, отец!..- сказал Давид.
- Надобно же мне знать, нет ли у вас в чем нужды? - сказал винокур,
почти протрезвившись.
- И штоп сошустфовать нам, папаша праль этот лесенка?..- сказал Кольб,
когда, освободив проход, отпер двери и увидел взобравшегося на приставную
лестницу старца в ночной сорочке.
- Щадите хоть здоровье свое, отец! -вскричал Давид.
- Неужто я стал лунатиком? - сказал пристыженный старик, слезая с
лестницы.- А всему виной ты! Родному отцу не доверяешь, вот и довел меня до
того, что всякое стало чудиться. Я и подумал: а что как мой сынок и впрямь
спутался с чертом?
- Сам шорт вас на шерфонцах попутал! - вскричал Кольб.
- Ложитесь спать, отец,- сказал Давид.- Заприте нас, ежели вам угодно,
но не трудитесь ^возвращаться: Кольб будет сторожить.
На другой день, в четыре часа пополудни, Давид вышел из винокурни,
уничтожив прежде все следы своей работы, и преподнес отцу листов тридцать
бумаги, по тонкости, белизне, плотности и прочности не оставлявшей желать
ничего лучшего, и филиграном ее служил отпечаток сетки волосяного сита.
Старик взял образцы, попробовал на язык, как положено Медведю, измлада
приученному определять качество бумаги на вкус; он щупал бумагу, мял,
складывал,- короче, подвергал всем возможным испытаниям, которые применяют
типографы, чтобы установить ее качество, и, хотя ему нечего было поставить
на вид сыну, однако он не желал признать себя побежденным.
- Поглядим еще, годится ли она для печати!..- сказал он, чтобы
избавиться от похвал сыну.
- Шутак! - вскричал Кольб.
Старик напустил на себя суровость, прикрывая отцовским достоинством
притворные колебания.
- Если уж все хотите доподлинно знать, эта бумага, по моему мнению, все
же обойдется чересчур дорого, я хочу изыскать способ проклейки ее в чане...
в этом все дело...
- Э! Так ты хотел меня надуть!
- Не стану лгать, батющка, проклейка в чане идет удачно, но все же клей
расходится неравномерно в бумажной массе, и поэтому бумага выходит шершавая,
точно
щетка.
- Уж куда ни шло! Добейся проклейки в чане, тогда
и получай денежки.
- Бее равно моему козяину никогта не увитатъ ваших теньшек!
Очевидно, старик хотел отплатить Давиду за тот срам, который претерпел
ночью; поэтому он обходился с ним более чем холодно.
- Не мне судить вас, отец,- сказал Давид, отослав Кольба,- ни за
чрезмерно высокую оценку типографии, ни за то, что вы ее продали мне по этой
произвольной расценке; я всегда чтил в вас отца. Я говорил себе: "Старик не
мало хлебнул горя в жизни, он дал мне образование, бесспорно лучшее, нежели
можно было ожидать; пусть же он мирно и по своему вкусу наслаждается плодами
своих трудов". Я даже приданое матери уступил вам и безропотно согласился
влачить эту обремененную долгами жизнь, на которую вы меня обрекли. Я
поклялся составить себе крупное состояние, не докучая вам. Словом сказать, я
сделал открытие, работая, как каторжный, отказывая себе в куске хлеба,
мучаясь долгами, которые сделаны не мною... Я боролся упорно, до изнеможения
сил. И что я теперь? Как мне быть? Вам, пожалуй, следовало бы прийти мне на
помощь!.. Но не обо мне речь, вспомните о матери, о малыше... (Тут Давид не
мог сдержать слез.) Позаботьтесь о них, заступитесь! Неужто Марион и Кольб
окажутся отзывчивее вас! Ведь они отдали мне все свои сбережения! - вскричал
сын, видя, что его отец холоден, как мрамор станка.
- Вот тебе на! Ему и этого мало!..- вскричал старик, не испытывая ни
малейшего стыда.- Да, ты разоришь и Францию!.. Покорно благодарю! Куда уж
мне, неучу, соваться в разработку изобретения, вся суть которого в том, как
бы меня обработать! Не Обезьяне скушать Медведя! - сказал он, намекая на их
типографские прозвища.- Я винодел, не банкир!.. И потом, видишь ли, дела
между отцом и сыном никогда до добра не доведут. Давай-ка лучше обедать. Вот
и не скажешь, что я тебе ничего не даю!..
Давид был из тех великодушных людей, которые предпочитают страдать
молча, не огорчая своих близких, и уж если их скорбь изливается в слезах,
стало быть, их силы иссякли. Ева превосходно понимала эту мужественную
натуру. Но отец усматривал в этом потоке скорби, вырвавшейся из глубин,
обычное нытье детей, пытающихся разжалобить родителей, и отнес крайнее
уныние сына к чувству стыда после неудачи. Отец и сын расстались в ссоре.
Давид и Кольб около полуночи воротились в Ангулем; они прокрались в город
пешком и с такими предосторожностями, что их легко было счесть за воров.
Было около часа ночи, когда Давид, никем не замеченный, водворился у
мадемуазель Базины Клерже, в надежном убежище, приготовленном для него
женой. Входя туда, Давид отдавал себя на попечение жалости, наиболее
изобретательной: жалости гризетки. Поутру Кольб хвалился, что спас хозяина,
ускакав с ним на лихом коне, и что потом, дескать, усадил его в попутную
таратайку, ехавшую куда-то в окрестности Лиможа. Достаточно солидный запас
сырья был сложен в погребе Базины и, стало быть, Кольбу, Марион, г-же Сешар
и ее матери не требовалось никаких личных сношений с мадемуазель Клерже.
Через два дня после упомянутой сцены с сыном Сешар-отец, у которого до
сбора винограда оставалось в запасе еще двадцать дней, движимый скупостью,
прибежал к невестке. Старик потерял сон, ему не терпелось узнать, подает ли
изобретение надежды на богатство. И ему хотелось, как он говорил, прощупать
первые ростки. Он поселился в мансарде, над квартирой невестки, в одной из
двух комнаток, которые он оставил за собой, и жил там, закрывая глаза на
бедственное положение семьи своего сына. Но позвольте, разве они не в долгу
у него за наем дома? Ну, значит, они и обязаны его кормить. Он не находил
ничего удивительного в том, что к столу подавались оловянные ложки. - Я сам
так начал,- отвечал он невестке, когда она извинялась, что не может подать
серебряные приборы. Марион пришлось задолжать лавочникам .за провизию,
которую она брала для всей семьи. Кольб работал каменщиком за двадцать су в
день. Словом, у бедной Евы вскоре осталось всего десять франков, ибо ради
ребенка и Давида она жертвовала последними деньгами, лишь бы получше
угостить винодела. Она по-прежнему надеялась, что ее ласковое обхождение, ее
почтительная нежность, ее безропотность тронут скрягу, но она по-прежнему
встречала
глубокое равнодушие. Короче сказать, чувствуя на себе его ледяной
взгляд, напоминавший ей Куэнте, Пти-Кло и Серизе, она пожелала изучить
натуру старика и разгадать его замыслы; но то были напрасные старания! Вечно
хмельной, Сешар-отец был непроницаем. Хмель - двойная завеса. Под защитою
опьянения, столь же часто притворного, как и действительного, старик пытался
вырвать у Евы тайну Давида. То он ласкал, то он запугивал невестку. Когда
Ева отвечала ему, что она сама в полном неведении, он говорил ей: "Все
пропью, все заложу в пожизненный доход..." Унизительная борьба намучила
несчастную женщину, и, опасаясь оказаться непочтительной со свекром, Ева
вовсе перестала ему отвечать. Однажды, выведенная из терпения, она сказала
ему:
- Полноте, отец! Неужто так трудно все это уладить? Заплатите долги
Давида, он воротится домой, и вы сговоритесь.
- А-а-а! Вот что вам от меня нужно! - вскричал он.- Так и знать будем!
Папаша Сешар, не веривший в своего сына, верил в Куэнте. Куэнте, к
которым он пошел за советом, намеренно обольщали его, говоря, что изыскания,
предпринятые его сыном, сулят миллионы.
- Пускай Давид добьется признания своего изобретения, и я без колебаний
вступлю в дело,- сказал ему Куэнте-большой.- В качестве пая я предложу мою
бумажную фабрику. Право, я считаю открытие вашего сына не менее ценным
вкладом.
Недоверчивый старик собрал столько нужных ему сведений, выпивая по
рюмочке с мастеровыми, он так искусно выспросил Пти-Кло, прикинувшись
простофилей, что в конце концов начал подозревать, не скрываются ли за
спиной Метивье братья Куэнте. Он вообразил, что Куэнте умышленно разваливают
типографию Сешара и, соблазнив старика приманкой изобретения, хотят вынудить
его заплатить сыновьи долги. Мог ли старый простолюдин заподозрить Пти-Кло в
соучастии, догадаться, какие козни строились в надежде рано или поздно
овладеть заманчивой производственной тайной? Короче сказать, отчаявшись
сломить молчание невестки и выведать у нее, где скрывается Давид, старик
решил взломать дверь мастерской для отливки валиков, пронюхав как-то, что
сын производил там свои опыты. Однажды на рассвете он сошел во двор и начал
взламывать замок.
- Э! Что это вы там делаете, папаша Сешар? -вскричала, бросаясь к
мойке, Марион, которая поднялась с зарей, собираясь идти на фабрику.
- Неужто я тут не хозяин?-сказал сконфуженный старик.
- Еще чего! Уж не воровать ли собираетесь на старости-то лет... А ведь
вы и трезвы еще... Пойду сейчас же все расскажу хозяйке.
- Цыц, Марион! -сказал старик, вынимая из кармана два экю по шесть
франков.- На... держи...
- Так и быть, помолчу, только не вздумайте в другой раз!-сказала
Марион, грозя ему пальцем.- А не то трезвон задам на весь Ангулем!
Как только старик ушел, Марион поднялась к хозяйке.
- Получайте, сударыня! Я выманила у вашего свекра двенадцать франков,
вот, пожалуйте...
- Как тебе удалось?
- Да вот, сунулся было он осматривать котлы и припасы хозяина, ну, сами
знаете, вся эта канитель с открытием! Мне-то хорошо известно, что дичинкой в
этой кухоньке не полакомишься... но я на него такого страху нагнала, будто и
впрямь изловила на краже у собственного сына! Ну, он и отвалил мне два экю,
чтоб я молчала...
В это время пришла Базина и украдкой радостно вручила подруге письмо
Давида, написанное на великолепной бумаге.
"Ева, моя обожаемая, тебе первой пишу я на первом листе бумаги,
изготовленной по моему способу, Я справился с задачей проклейки бумаги в
чане! Фунт бумажной массы обойдется в пять су, даже учитывая обработку почвы
для полезных мне культур. Так, стопа бумаги весом в двенадцать фунтов
потребует всего на три франка проклеенной массы. Я уверен, что наполовину
уменьшу вес книг. Конверты, почтовая бумага, образцы - все это изготовлено
различным способом. Обнимаю тебя. Фортуна сулит нам полное счастье, ибо
единственное, чего нам недоставало,- богатства!"
- Ну, вот, видите! - сказала Ева свекру, подавая ему образцы.- Отдайте
сыну выручку с урожая, помогите ему составить состояние, и он возвратит вам
долг в десятикратном размере, ведь он добился успеха!..
ПапашаСешар тотчас побежалк Куэнте. Там каждый образец был
испробован, тщательно изучен: одни были проклеены, другие без клея; на
каждом была обозначена цена - от трех до десяти франков за стопу; одни
отличались металлическим блеском, другие мягкостью китайской бумаги, тут
были всевозможные оттенки белизны. У ростовщиков, когда они оценивают
алмазы, не разгораются так глаза, как разгорелись они у Куэнте и старика
Сешара.
- Ваш сын на верном пути,- сказал Куэнте-толстый.
- А раз так, заплатите за него долги,- сказал старый
печатник.
- С охотою, ежели он примет нас в товарищество,-
отвечал Куэнте-большой.
- Вы жмоты!-вскричал отставной Медведь.- Вы судитесь с моим сыном под
вывеской Метивье, вы хотите заставить меня заплатить вам долги Давида, вот в
чем фокус! Как бы не так! Нашли дурака!..
Братья переглянулись, но не выдали удивления, которое вызвала у них
проницательность скряги.
- Мы еще не такие миллионеры, чтобы забавляться учетом векселей,-
возразил Куэнте-толстый.- Мы сочли бы себя счастливцами, ежели бы нам было
под силу хотя бы за тряпье платить наличными, а мы еще вынуждены выдавать
векселя нашему поставщику.
-Надонаширокую ногупоставитьопыты,-холоднозаметил
Куэнте-большой.- То, что удается в печном горшке, терпит неудачу в фабричном
производстве. Выручайте-ка сына,
- Так-то оно так! Только примет ли меня сын в компанию, ежели получит
свободу? - спросил старый Сешар.
- Нас это не касается,- сказал Куэнте-толстый.- Неужто вы полагаете,
почтенный, что вот, мол, отвалю сыну десяток тысяч франков, и этим все
сказано? Патент на изобретение стоит две тысячи франков, придется не раз
съездить в Париж; притом, прежде чем вкладывать деньги в предприятие,
благоразумнее было бы, как говорит брат, приготовить пробную тысячу стоп,
рискнуть целыми чанами бумажного месива, составить себе точное представление
о ценности изобретения. Видите ли, меньше всегоприходится доверять
изобретателям.
- Что до меня касается,- сказал Куэнте-большой,- я предпочитаю вполне
выпеченное тесто.
Всю ночь напролет старик обдумывал, как ему поступить: "Заплачу я долги
Давида, он получит свободу, а какая ему будет тогда нужда делить со мной
барыши? Он хорошо понимает, что я надул его, втянув тогда в компанию
со мною; обжегся один раз, вторично остережется. Мне выгоднее держать
его в тюрьме... в нужде..."
Куэнте достаточно хорошо знали папашу Сешара и понимали, что ему с ними
не по пути. Итак, все трое рассуждали: "Чтобы образовать товарищество,
основанное на таинственном изобретении, надо произвести ряд опытов, но,
чтобы произвести опыты, надо освободить Давида Сешара. А Давид, получив
свободу, от нас ускользнет". Сверх того, у каждого была какая-нибудь задняя
мысль. Пти-Кло говорил себе: "Женюсь, буду ходить козырем, а покуда надо
кланяться Куэнте". Куэнте-большой говорил себе: "Предпочитаю держать Давида
под замком и быть хозяином положения". Старик Сешар говорил себе: "Заплачу
сыновьи долги, а он и скажет: мое вам почтение!" Ева, несмотря на воркотню
старого винокура и угрозы выгнать ее из дому, не соглашалась ни открыть
убежища мужа, ни даже предложить мужу где-нибудь встретиться со стариком.
Она не была уверена, что во второй раз удастся спрятать Давида так же
хорошо, как в первый, и упорно отвечала: "Выручите сына - и все узнаете".
Никто из четырех заинтересованных лиц, собравшихся тут, точно пирующие за
столом, не осмеливался прикоснуться к яствам из боязни, что его опередят; и
все следили друг за другом, опасаясь один другого.
Через несколько дней после исчезновения ДавидаПти-Кло навестил
Куэнте-большого на его фабрике.
- Я сделал все, что мог,- сказал он.- Давид добровольно заточил себя в
какой-то неизвестной нам тюрьме и там преспокойно совершенствует свое
изобретение. Ежели вы не достигли цели, я в том не повинен; угодно ли вам
исполнить ваше обещание?
- С охотою в случае успеха,- отвечал Куэнге-большой.- Сешар-отец вот
уже несколько дней как околачивается тут; заходил к нам, расспрашивал насчет
производства бумаги; старый скряга пронюхал об изобретении сына, он хочет
извлечь из него барыш. Стало быть, естьнекоторая надежда основать
товарищество. Вы поверенный отца и сына...
- И святого духа, который и предаст их в наши руки,- докончил Пти-Кло
усмехнувшись.
- Да будет так!-отвечал Куэнте.- Посадите Давида в тюрьму или передайте
его в наши руки, и тогда вы станете мужем мадемуазель де Ляэ.
- Это ваш ультиматум? - спросил Пти-Кло.
- Yes!'-сказал Куэнте.- Раз уж мы говорим с вами на иностранных языках.
- Так послушайте, что я вам отвечу на чистейшем французском языке,-
продолжал Пти-Кло сухим тоном.
- Гм!.. Послушаем,- сказал в ответ Куэнте с серьезной миной.
- Представьте меня завтра же мадемуазель де Ляэ, добейтесь для меня
чего-нибудь положительного, короче, исполните ваше обещание, или я сам
заплачу долги Давида и, перепродав контору, вступлю с ним в товарищество, Я
не желаю оказаться на бобах. Вы изъяснялись со мною без обиняков, не4премину
воспользоваться вашей манерой разговора. Я выполнил свои обязательства,
выполните и вы. У вас есть все, у меня ничего. Ежели вы не докажете
искренности ваших обещаний, я знаю, как отшутить вам вашу шутку.
Куэнте-большой взял шляпу, зонтик, состроил иезуитскую физиономию и
вышел, пригласив Пти-Кло следовать за ним.
- А ну-ка, поглядим, друг любезный, проторил ли я для вас дорожку? -
сказал фабрикант стряпчему.
В одну минуту фабрикант - тонкая бестия! - взвесил всю опасность
положения и понял, что с людьми такого пошиба, как Пти-Кло, играть надобно в
открытую. Впрочем, он уже успел на всякий случай и ради очистки совести, под
видом заботы о благосостоянии мадемуазель де Ляэ, шепнуть несколько слов
бывшему генеральному консулу.
- Я нашел для Франсуазы подходящую партию. Ведь с тридцатью тысячами
франков приданого по нынешним временам,- сказал он усмехнувшись,- девушке не
пристало быть слишком разборчивой!
- Мы еще вернемся к нашему разговору,- отвечал Франсис дю Отуа.- После
отъезда госпожи де Баржетон положение госпожи де Сенонш круто переменилось:
мы можем выдать Франсуазу за какого-нибудь старого помещика, дворянина.
- И она дурно кончит,- сказал фабрикант, напуская на себя суровость.-
Послушайте, выдайте-ка ее лучше за молодого человека, подающего надежды,
честолюбивого, которому вы будете покровительствовать и который составит
жене прекрасное положение.
- Посмотрим, посмотрим, - повторял Франсис.- Прежде я желал бы слышать
мнение ее крестной матери.
После смерти г-на де Баржетона Луиза де Негрпелис продала особняк в
улице Минаж. Г-жа де Сенонш, находя свою квартиру чересчур тесной, уговорила
г-на де Сенонш купить этот дом, колыбель честолюбивых мечтаний Люсьена и
место завязки настоящей истории. Зефирина де Сенонш поставила себе целью
унаследовать, в своем роде, королевскую власть, которой пользовалась г-жа де
Баржетон иметь салон, словом стать знатной дамой. В высшем ангулемском
обществе после дуэли г-на де Баржетона с г-ном де Шандуром произошел раскол:
одни доказывали невиновность г-жи де Баржетон, другие верили клевете
Станислава де Шандура. Г-жа де Сенонш высказалась за Баржетонов и сразу же
завоевала симпатии их приверженцев. Потом, переехав в особняк Баржетонов,
она воспользовалась привычкой многих ангулемцев издавна собираться в этом
доме за карточным столом. Она принимала у себя всякий вечер и решительно
взяла верх над Амели де Шандур, которая возглавляла вражескую сторону.
Надежды Фрэнсиса дю Отуа, оказавшегося в самом средоточии ангулемской
аристократии, зашли так далеко, что он возымел желание выдать Франсуазу за
старого г-на де Севрака, уловить которого для своей дочери не удалось г-же
де Броссар. Возвращение г-жи де Баржетон, ставшей супругой ангулемского
префекта, увеличило претензии Зефирины в отношении ее горячо любимой
крестницы. Она говорила себе: графиня Сикст дю Шатле, конечно, воспользуется
своейвлиятельностью, чтобыдостойноотблагодарить своюзащитницу.
Фабрикант, зная свой Ангулем как собственные пять пальцев, сразу учел всю
сложность обстановки, но решил выйти из затруднительного положения дерзким
маневром, который разве только Тартюф могсебе позволить. Стряпчий,
чрезвычайноудивленный честностью своегосообщника, предоставилему
предаваться размышлениям, покамест они шли от фабрики до особняка в улице
Минаж; но тут же, в подъезде, незваным гостям пришлось остановиться при
словах: "Господа кушают!"
- Все же доложите,- отвечал Куэнте-болыпой.
И ханжа-купец, стоило только назвать его имя, был тотчас принят, и
адвокат был представлен жеманной Зефирине, которая завтракала с глазу на
глаз с г-ном Франси-сом дю Отуа и мадемуазель де Ляэ. Г-н Сенонш, как
водится, был в отъезде: он был приглашен на открытие охотничьего сезона к
г-ну де Пимантелю.
- Позвольте, сударыня, представить вам молодого адвоката-стряпчего, о
котором я вам уже говорил! Он позаботится ввести в права вашу прелестную
питомицу.
Бывший дипломат рассматривал Пти-Кло, который со своей стороны украдкой
поглядывал на прелестную питомицу. Что касается до Зефирины, в присутствии
которой ни Куэнте, ни Франсис ни разу не обмолвились о нем ни одним словом,
то удивление ее было так велико, что вилка выпала у нее из рук. Мадемуазель
де Ляэ, угрюмую девицу из породы сварливых, сложения мало изящного, тощую, с
белесыми волосами, было крайне трудно выдатьзамуж, несмотря на ее
аристократические замашки.Слова:родителинеизвестны,стоявшиев
метрическом свидетельстве, в сущности преграждали ей доступ в высшие сферы,
куда любящие крестная мать и Франсис желали ее ввести. Мадемуазель де Ляэ не
знала истинного своего положения и была чрезвычайно разборчива: она отвергла
бы и самого богатого купца из Умо. Та же довольно выразительная гримаса,
которой передернулось лицо мадемуазель де Ляэ при виде тощего стряпчего,
искривила, как заметил Куэнте, и физиономию Пти-Кло. Г-жа де Сенонш и
Франсис, казалось, вопрошали один другого, каким бы способом им выпроводить
Куэнте и его ставленника. Куэнте, от внимания которого ничто не ускользало,
попросил г-на дю Отуа уделить ему минуту для беседы и прошел с дипломатом в
гостиную.
- Сударь,- четко выговорил он,- отцовское чувство вас ослепляет. Вам
трудно будет выдать замуж вашу дочь: и в ваших же интересах я поставил вас в
безвыходное положение, ведь я люблю Франсуазу, как любят свою питомицу.
Пти-Кло знает все!.. Его чрезмерное честолюбие служит порукой, что ваша
дорогая крошка будет счастлива. Я уже не говорю, что Франсуаза будет вертеть
мужем, как ей вздумается; ну а вы при содействии супруги префекта,-ведь она
на днях приезжает,- исхлопочите для зятя должность прокурора коронного суда.
Господин Мило, как слышно, получает назначение в Невер. Пти-Кло продаст
контору, вы без труда устроите его на первых порах вторым товарищем
прокурора и не оглянетесь, как он станет прокурором, а там, глядишь, и
председателемсуда,депутатом...Воротясьв столовую, Франсис был
чрезвычайно мил с женихом своей дочери. Он выразительно посмотрел на г-жу де
Сенонш и заключил эту сцену представления жениха любезным приглашением
Пти-Кло отобедать у них завтра и кстати поговорить о делах. Потом он из
вежливости проводил фабриканта и стряпчего до самых дверей и сказал Пти-Кло,
что он, а равно и г-жа де Сенонш, доверяя отзыву Куэнте, расположены
согласиться со всяким предложением опекуна мадемуазель де Ляэ, если оно
может составить счастье их ангелочка. i
- О-о! Она чертовски дурна!-вскричал Пти-Кло.- Я попался!..
- Она глядит аристократкой,- отвечал Куэнте.- Ну, а будь она хороша
собой, неужто ее бы за вас выдали?.. Э-ге, друг мой, не перевелись еще
захудалые дворянчики! которым чудо как пригодились бы тридцать тысяч фран-1
ков, покровительство госпожи де Сенонш и графиня-дю Шатле; тем более что
Франсис дю Отуа никогда нет. женится, а эта девушка его наследница... Ваша
женитьба^ слажена'..
- Какими судьбами?
- А вот в каком положении стояло дело...- И Куэнте-большой одним духом
изложил стряпчему свой смелый маневр.- Ходит слух, любезнейший, что господин
Мило получает назначение в Невер прокурором. Продавайте контору. Глядишь,
какой-нибудь десяток лет, и вы уже министр юстиции! Вы достаточно смелы, вы
не побрезгуете услугами, которых потребует от вас двор.
- Так, стало быть, завтра в половине пятого будьте", на площади Мюрье,-
отвечал стряпчий, взволнованный" предвкушением такого будущего.- Я увижусь с
Сешаром-отцом, и мы сколотим товарищество, в котором отец и сын попадут в
руки святого духа Куэнте.
В то время как старый кюре из Марсака подымался по ангулемским склонам,
спеша осведомить Еву о том, в каком состоянии он нашел ее брата, Давид уже
двенадцатый! день скрывался почти рядом с тем домом, откуда вышел! почтенный
священник.
На площади Мюрье аббат Маррон встретил трех чело-г век, из которых
каждый был в своем роде примечателен и( каждый мог оказать влияние на
будущее и настоящее несчастного добровольного узника, а именно: отца Сешара,
Куэнте-большого и тощего стряпчего. Три человека, три" образа алчности! Но
алчности столь различной, как различны были эти люди. Один вздумал торговать
своим сыном, другой своим клиентом, а Куэнте-большой покупал обоих негодяев,
лаская себя надеждой, что их надует. Было около пяти часов вечера, и многие
горожане, спешившие домой обедать, останавливалисьна минуту,чтобы
поглядеть на этих трех человек. "Что за дьявольщина! О чем могут толковать
между собою папашаСешар иКуэнте-большой?.."- размышлялинаиболее
любопытные. "Ну, конечно, речь идет о бедняге, что оставил без куска хлеба
жену с ребенком и тещу",- отвечали иные. "Вот и посылай детей учиться в
Париж!" - изрек какой-то провинциальный мудрец.
- Э-ге-ге-ге! Какими судьбами вы очутились тут, господин кюре?-вскричал
винокур, едва аббат Маррон показался на площади.
- Ваши близкие тому причиной,- отвечал старик.
- А полно, нет ли тут каких-нибудь затей моего сынка?..- сказал старый
Сешар.
- В вашей власти сделать всех их счастливыми, и даже без урона для
себя,- сказал священник, указывая на окна, где из-за занавесей виднелась
красивая голова г-жи Сешар.
В эту минуту Ева укачивала плачущего младенца, напевая ему песенку.
- Неужто вы принесли весточку о моем сыне? - сказал папаша.- А еще того
лучше, не денежки ли мне несете?
- Нет,- сказал господин Маррон,- я несу сестре весть о брате.
- О Люсьене?..- вскричал Пти-Кло.
- Да. Бедный юноша пришел пешком из Парижа. Я видел его у Куртуа, он
умирает от усталости, от голода...- отвечал священник.- Ах, он так глубоко
несчастен!
Пти-Кло раскланялся со священником и, взяв под руку Куэнте-большого,
громко сказал:
- Мы обедаем нынче у госпожи де Сенонш, надо поспеть переодеться! -И,
отойдя на два шага, шепнул: -Коготок увяз, всей птичке пропасть! Давид в
наших руках...
- Я вас сосватал, сосватайте и вы меня,- сказал Куэнте-большой с
лицемерной улыбкой.
- Люсьен мой товарищ по коллежу, мы с ним однокашники!.. В течение
недели я у него кое-что разузнаю. Добейтесь церковного оглашения, я же
ручаюсь, что упрячу Давида в тюрьму. А раз он будет заключен под стражу, моя
миссия окончена.
- Ах!-проворковал Куэнте-большой.- Славное было бы дельце получить
патент на наше имя' ,
Услыхав последнюю фразу, тощий стряпчий вздрогнул.
В это самое время к Еве входили ее свекор и аббат Маррон, который
только что одним своим словом привел к развязке судебную драму.
- Послушайте-ка, госпожа Сешар,- сказал снохе старый Медведь,- что за
истории рассказывает наш кюре о вашем братце!
- Ах! - воскликнула бедная Ева, пораженная в самое сердце.- Что же еще
могло с ним случиться!
В еевосклицании чувствовалось столько пережитого горя, столько
опасений, что аббат Маррон поспешил сказать:
- Успокойтесь, сударыня, он жив!
- Сделайте одолжение, отец,- сказала Ева старому винокуру,- позовите
матушку, пусть и она послушает, что господин кюре расскажет нам о Люсьене.
Старик пошел за г-жой Шардон и сказал ей:
- Вам-таки придется потолковать с аббатомМарроном; хотя он и
священник, а человек неплохой. Обед, пожалуй, запоздает, я ворочусь через
часок.
И старик, равнодушный ко всему, что не звенит и не сверкает, как
золото, ушел, даже не подумав, какой удар ожидает эту старую женщину
Несчастье, тяготевшее над ее детьми, гибель надежд, возлагавшихся на
Люсьена, неожиданная перемена в его характере, столь долго считавшемся
стойким и благородным,- короче, все события, происшедшие за последние
полтора года, состарили до неузнаваемости г-жу Шардон. Она была не только
благородного происхождения, но у нее было благородное сердце, и она обожала
своих детей. За последние шесть месяцев она перестрадала больше, чем за все
время вдовства. Люсьен имел случай принять по указу короля имя де Рюбампре,
вновь вызвать к жизни старинный род, восстановить титул и герб, стать
знатным! А он упал в грязь! Мать судила Люсьена строже, нежели сестра, и с
того дня, как ей стала известна история с векселями, она считала сына
погибшим Матери порой склонны к самообману, но они чересчур хорошо знают
своих детей, которых вскормили, с которыми никогда не расставались, и
поэтому г-жа Шардон, казалось, вполне разделявшая обольщения Евы насчет
брата, прислушиваясь к спору, возникавшему иной раз между Давидом и его
женой по поводу возможных успехов Люсьена в Париже, в душе трепетала за
сына, страшась, что Давид окажется прав, ибо он говорил то же, что
подсказывалаей ее материнскаясовесть. Она слишкомхорошознала
впечатлительность дочери, чтобы делиться с ней своим горем, и была вынуждена
молчаливо сносить его, на что способны только матери, воистину любящие своих
детей. Ева, со своей стороны, с ужасом наблюдала, как губительно отражались
на матери горестные переживания, как старилась она преждевременно, как
иссякали ее силы с каждым днем. Итак, мать и дочь искали спасения в той
благородной лжи, которая никого не обманывает. Для несчастной матери слова
жестокого винокура были последней каплей, переполнившей чашу ее страданий;
г-жа Шардон почувствовала, что удар нанесен в самое сердце.
И, когда Ева сказала священнику: "Сударь, вот моя мать!", когда аббат
взглянул на это лицо, изможденное, как у престарелой, седовласой монахини,
но умиротворенное тем выражением кротости и глубокогосмирения, что
свойственно религиозным женщинам, которые предают себя, как говорится, на
волю господню, ему вдруг открылась вся жизнь этих двух созданий! Священник
не чувствовал более жалости к Люсьену, их палачу. Он содрогнулся, вообразив,
какие муки перенесли его жертвы.
- Матушка,- сказала Ева, утирая глаза,- наш бедный Люсьен находится
неподалеку от нас, в Марсаке.
- А почему не тут? -спросила г-жа Шардон.
Аббат Маррон изложил все, что ему рассказал Люсьен и о своих лишениях в
пути и о несчастьях последних его дней в Париже. Он обрисовал терзания
поэта, которые тот испытывал, когда до него дошла весть о пагубных
последствиях его легкомысленного поступка, и то, как он теперь волнуется, не
зная, какой прием ожидает его в Ангулеме.
- Неужто он и в нас потерял веру?-сказала г-жа Шардон.
- Несчастный прошел весь путь пешком, испытывая крайние лишения; он
воротился в намерении вести самую скромную жизнь .. искупить свою вину.
- Сударь,- сказала сестра,- несмотря на то, что он причинил нам столько
зла, мне дорог брат, как дороги останки любимого существа; и, однако ж, я
люблю его крепче, нежели любят своих братьев многие сестры. Он довел нас до
нищеты, но пускай возвращается, он разделит с нами последний кусок хлеба -
словом, все то, что он нам оставил. Ах, если бы он не покинул нас, не
погибли бы самые заветные наши сокровища!
-Как?-вскричала г-жа Шардон.- Онворотился в карете женщины,
похитившей его у нас? Уехать вместе с
госпожой де Баржетон в ее коляске, а воротиться на запятках!
- Чем могу я быть вам полезен в вашем тяжелом положении? - спросил
добрый кюре, желая сказать что-нибудь на прощанье.
- Ах, сударь,- отвечала г-жа Шардон,- безденежье, говорят, болезнь не
смертельная, но излечить от нее может только один врач: сам больной.
- Ежели вы имеете некоторое влияние на моего свекра, убедите его помочь
сыну, и вы спасете всю нашу семью,- сказала г-жа Сешар.
- Он не доверяет вам и, как мне показалось, до крайности вооружен
против вашего мужа,- сказал старик, который из недомолвок винокура понял,
что дела Сешара - осиное гнездо, куда и носа совать не следует.
Выполнив поручение, священник пошел обедать к внучатому племяннику
Постэлю, и тот рассеял последние остатки благожелательности старого дядюшки,
выступив, как и весь Ангулем, в защиту старика Сешара.
- Против мотовства еще можно найти средства,- сказал в заключение
мелочный Постэль,- но, связавшись с любителями делать опыты, разоришься в
прах.
Любопытство марсакского кюре было вполне удовлетворено, а на нем только
и зиждется участие к ближнему во французской провинции. Вечером он рассказал
поэту о том, что Происходит у Сешаров, представив свое путешествие, как
миссию, принятую им на себя из чистейшего милосердия.
- Вы ввели вашу сестру и зятя в долги, которые исчисляются не то в
десять, не то в двенадцать тысяч франков,- сказал он в заключение.- Может
быть, в Париже это и безделица, но никто в Ангулеме не ссудит их такими
деньгами. В Ангулеме нет богачей. Когда вы мне говорили о ваших векселях, я
полагал, что речь идет о сумме более скромной.
Поблагодарив священника за участие, поэт сказал ему:
- Слово прощения, которое вы принесли мне, для меня истинное сокровище.
На другой день Люсьен, едва рассвело, вышел из Марсака в Ангулем; он
вошел в город около девяти часов утра, опираясь на палку, на нем был
коротенький сюртучок, изрядно потрепанный в дороге, и черные панталоны,
побелевшие от пыли. Стоптанные сапоги достаточно красноречиво говорили о его
принадлежности к
жалкому сословию пешеходов. И, конечно, он не обольщался насчет того,
какое впечатление произведет на его земляков резкая противоположность между
его отъездом и возвращением в родной город. Но сердце сильно колотилось у
бедного поэта, мучимого упреками совести, которые были вызваны рассказом
старого священника, и в ту минуту он принял с покорностью это наказание,
решив мужественно выдержать любопытные взгляды встречных. Он говорил сам
себе: "Я держусь геройски!" Все эти поэтические натуры начинают с того, что
обманывают самих себя. Покамест он шел по Умо, в душе у него происходила
борьба между чувством стыда за настоящее и поэзией воспоминаний. Биенье
сердца участилось, когда он проходил мимо дверей Постэля; но, к счастью для
него, в лавке была одна Леони Маррон с ребенком. К своему удовольствию, он
увидел (так живо еще говорило в нем тщеславие), что имя его отца снято с
вывески! После женитьбы Постэль выкрасил заново свою лавочку и над дверьми
сделал краткую, на парижский манер, надпись: Аптека. Подымаясь по откосу от
ворот Пале, Люсьен ощутил влияние родного воздуха, он не чувствовал более
гнета несчастья и в упоении говорил про себя: "Я опять их увижу!" Он дошел
до площади Мюрье, не встретив ни души на пути: счастье, о котором он и не
мечтал, он, который некогда ходил победителем в своем городе! Марион и
Кольб, сторожившие у дверей', кинулись наверх по лестнице, крича: "Пришел!"
Люсьен опять увидел старую мастерскую и старый двор: всходя на лестницу, он
встретил мать и сестру, и они обнялись, забыв на минуту все свои горести.
Почти во всех семьях сживаются с несчастьем, точно с жестким ложем, и
надежда примиряет с его суровостью. Если Люсьен являл собою образ отчаяния,
он являл также и образ поэзии отчаяния, солнце больших дорог позолотило его
кожу; глубокая печаль, запечатленная в его чертах, отбросила свою тень на
чело поэта. Такая перемена говорила о стольких страданиях, что при виде
этого лица, на котором несчастье оставило свой след, могло возникнуть лишь
чувство жалости. Воображение, витавшее вне лона семьи, ныне встретилось с
печальной действительностью. С улыбкой радости на устахЕва глядела
мученицей.Горесообщаетодухотворенность красоте молодойженщины.
Значительность этого, некогда детски-наивного лица, каким его помнил Люсьен,
чересчур красноречиво говорила ему о многом и не могла не произвести на него
гнетущего впечатления. Вот почему за первым порывом чувств, столь живым и
естественным, и он и его близкие почувствовали неловкость: каждый боялся
заговорить. Однако ж Люсьен невольно искал взглядом того, кто отсутствовал
при этой встрече. И этот откровенный взгляд вызвал слезы у Евы, а вслед за
ней зарыдал и Люсьен. Что касается до г-жи Шардон, она была бледна и внешне
бесстрастна. Ева встала, сошла вниз, не желая упрекнуть брата жестоким
словом, и, обратившись к Марион, сказала:
- Голубушка, Люсьен так любит землянику, надобно угостить его!..
- Я и то подумала, что вы пожелаете угостить господина Люсьена. Я, уж
будьте покойны, попотчую его завтраком, а вдобавок такой обед сочиню, что
только пальчики оближешь!
- Люсьен!-сказала г-жа Шардон сыну.- Тебе многое надобно искупить.
Уезжая в Париж, ты думал стать гордостью семьи, а довел ее до нищеты. Ты
почти разбил орудие, которым твой брат мечтал добыть богатство для своего
семейства. И если бы ты разбил только это...- вымолвила мать. Наступила
тягостная пауза, и молчание Люсьена показало, что он признал правоту
материнского укора.- Начни трудовую жизнь,- продолжала тихим голосом г-жа
Шардон.- Я не виню тебя в том, что ты пытался восстановить мой благородный
род; но для такой попытки требуется раньше всего состояние и чувство
собственного достоинства; у тебя нет ни того, ни другого. Мы верили в тебя,-
ты разбил эту веру, вселил в нас недоверие к себе. Ты нарушил покой
трудолюбивой и скромной семьи, жизненный путь которой был нелегок... Первые
Проступки простительны только в первый раз. Не повторяй их больше. Мы
находимся в трудных обстоятельствах, будь благоразумен, слушайся сестру;
несчастье великий учитель, и уроки его жестоки. Ева вкусила их плоды: она
умудрена жизнью, она добрая мать, она несет на себе все тяготы хозяйства из
привязанности к нашему дорогому Давиду, короче, она, по твоей вине,- мое
единственное утешение.
- Вы могли бы отнестись ко мне и более сурово,- сказал Люсьен, обнимая
мать.- Принимаю ваше прощение, вторично мне не придется его просить.
Вернулась Ева и по смиренной позе брата поняла, что г-жа Шардон
побеседовала с ним. Добрая улыбка показалась на ее устах, и Люсьен отвечал
на нее подавленными рыданиями.Личное присутствие обладаетчарующим
свойством, оно смягчает самые враждебные чувства любовников и раздоры в
семье, как бы сильны ни были причины взаимного неудовольствия. Может быть,
любовь прокладывает в сердце тропы, на которые так заманчиво возвращаться?
Не объясняется ли это явление магнетизмом? А может быть, разум подсказывает,
что надобно или расстаться навсегда, или простить безусловно? И будь то
голос рассудка, какая-нибудь физическая причина или побуждение души, но
всякий из нас, конечно, испытал, что взгляды, движения, поступки любимого
существа пробуждают в сердцах, даже наиболее оскорбленных, огорченных или
униженных, былую нежность. Если разум и не склонен к забвению, если личные
интересы еще страдают, сердце, несмотря ни на что, опять идет в рабство. Вот
по какой причине бедная Ева, выслушивая вплоть до самого завтрака исповедь
брата, не могла, глядя на него, скрыть выражение своих глаз, и голос выдавал
ее, стоило заговорить сердцу. Поняв стихию парижской литературной жизни, она
поняла, почему Люсьен не устоял в борьбе. Радость ласкать младенца сестры,
его ребяческие выходки, чувствовать себя счастливым, оказавшись на родине, в
кругу семьи, и тут же ощутить щемящую тоску при мысли, что Давид вынужден
скрываться, горечь слов, срывавшихся с уст поэта, его растроганность, когда
Марион подала к столу землянику, этот умилительный знак внимания сестры,
которая среди житейских треволнений не забыла о любимом лакомстве Люсьена,-
все, вплоть до забот об устройстве бедного брата, превращало этот день в
праздник. То был как бы краткий отдых в несчастьи. Сешар-отец не преминул
вставить словцо наперекор радости женщин:
- Вы его чествуете, точно он вам привез невесть какие капиталы'..
- Но почему бы нам не отпраздновать встречу с братом?!- воскликнула
г-жа Сешар, ревниво скрывая позор Люсьена.
Однако первый порыв нежности прошел, неприкрашенная действительность
выступила наружу. Люсьен вскоре заметил, как изменилось к нему отношение
Евы, как оно было не похоже на ту любовь, которую она к нему некогда питала.
Давида глубоко уважали, Люсьена же любили, несмотря ни на что, как любят
любовницу, несмотря на все беды, которые она причиняет.Уважение -
необходимая основа наших чувств, которая придает им спокойную уверенность и
которой именно и недоставало в отношениях г-жи Шардон к сыну, сестры к
брату. Люсьен чувствовал, что лишился того безусловного доверия, которое и
по сей день питали бы к нему, не поступись он своей честью. Мнение о нем
д'Артеза, высказанное в письме, стало мнением его сестры: оно просвечивало в
ее взгляде, движениях, в голосе. Люсьена жалели! Но былые мечтания о том,
что он составит славу семьи, станет ее гордостью, героем домашнего очага,
все эти прекрасные надежды погибли безвозвратно. Его легкомыслие пугало
настолько, что от него скрывали убежище Давида. Ева, не уступавшая ласкам
любопытного Люсьена, которому не терпелось увидеться с братом, была не
прежняя Ева из Умо, для которой достаточно было одного взгляда Люсьена, и
она повиновалась беспрекословно. Люсьен говорил, что он исправит нанесенный
им вред, хвалился, что спасет Давида. Ева отвечала ему: "Не вмешивайся
лучше! Где тебе тягаться с такими записными мошенниками и крючкотворами, как
наши противники?" Люсьен качал головой, точно бы говорил: "Я тягался с
парижанами..." Сестра отвечала ему взглядом: "И был побежден".
"Меня разлюбили,- думал Люсьен,- Так, значит, семья, как и свет, любит
только удачников". И на второй же день по возвращении домой, при попытке
объяснить себе причины недоверия к нему матери и сестры, поэт предался, если
не враждебным, то все же горьким думам. Он прилагал к этой патриархальной,
провинциальной жизни мерило жизни парижской, забывая, что самая скудость
существования этой терпеливой и достойной семьи была творением его рук. "Они
мешанки, они не могут понять меня!" - говорил он про себя, тем самым возводя
преграду между собою и сестрой, матерью, Давидом. Да и мог ли он теперь
обольстить их своим характером, баснословными обещаниями?
Ева и г-жа Шардон со свойственной им чуткостью, обострившейся еще под
ударами стольких бедствий, читали тайные мысли Люсьена, они чувствовали, что
он судит их, что он от них отдаляется. "Как изменил его Париж!" - говорили
они между собою. Короче, они пожинали плоды себялюбия, взращенного ими же. И
с той и с другой стороны эта закваска должна была прийти в состояние
брожения, и, конечно, забродила, особенно у Люсьена, хотя он и чувствовал
себя виновным. Что касается Евы, она была
именно из тей сестер, которые готовы сказать виновному брату: "Прости
мне твои грехи..." Когда душевное согласие столь полно, как то было на заре
жизни между Евой и Люсьеном, всякое посягательство на этот идеальный союз
чувств - смертельно. Там, где противники помирятся, даже подравшись на
шпагах, любящие расходятся безвозвратно из-за одного взгляда, из-за одного
слова. В воспоминании о жизни сердца, ничем не омраченной, кроется тайна
разрывов, часто необъяснимых. Можно жить с недоверием в сердце, если прошлое
не являет картины чистого, безоблачного чувства; но для двух существ,
некогда столь связанных душевно, совместная жизнь становится невыносимой,
когда всякий взгляд, всякое слово требует осторожности. Потому-то великие
поэты вынуждают умирать Павла и Виргинию" едва они выходят из отрочества.
Воображаете ли вы себе Павла и Виргинию поссорившимися?.. И к чести Евы и
Люсьена следуетсказать,чтоматериальныеинтересы, стольсильно
пострадавшие, не растравляли их ран: как у безупречной сестры, так и у
виновного братавсе основывалось начувстве, сталобыть, малейшее
недоразумение, легкая размолвка, какой-нибудь промах со стороны Люсьена
могли их разлучить или вызвать одну из тех ссор, которые непоправимо
разрушают семью. В денежных делах все как-то улаживается, но чувства
неумолимы.
На другой день Люсьен получил номер ангулемской газеты и побледнел от
удовольствия, увидев, что его особе посвящена одна из передовых статей в
этой почтенной газетке, напоминавшей провинциальные академии, которые, по
выражению Вольтера, как благовоспитанная девица, никогда не вызывают о себе
толков.
"Пусть Франш-Конте гордится тем, что он дал жизнь Виктору Гюго, Шарлю
Нодье и Кювье; Бретань - Шатобриану и Ламенне; Нормандия - Казимиру
Делавиню; Турень - автору "Элоа". Отныне Ангумуа, где уже при Людовике XIII
знаменитый Гез, более известный под именем де Бальзака, обосновался и стал
нашим соотечественником, не придется завидовать ни этим провинциям, ни
Лимузену, который дал нам Дюпюитрена, ни Оверни, родине Монлозье, ни Бордо,
которому посчастливилось видеть рождение стольких великих людей! Отныне и у
нас есть свой поэт! Автор прекрасных сонетов под названием "Маргаритки"
сочетал славу поэта со славой прозаика, ибо ему мы обязаны великолепным
романом "Лучник Карла IX". Co временем наши внуки будут гордиться своим
земляком
Люсьеном Шардоном, соперником Петрарки!!!" (В провинциальных газетах
того времени восклицательные знаки напоминали крики hurra1, сопровождающие
speech2 на meeting3 в Англии. "Несмотря на блестящие успехи в Париже, наш
Юный поэт вспомнил, что дом де Баржетонов был колыбелью его славы, что
ангулемская аристократия рукоплескала его первым поэтическим опытам, что
супруга графа дю Шатле, префекта нашею департамента, поощряла его первые
шаги на поприще служения Музам, и вот он опять среди нас!.. Все предместье
Умо взволновалось, узнав, что вчера вернулся наш Люсьен де Рюбампре. Весть о
его возвращении возбудила всеобщий живейший интерес, и, конечно, Ангулем не
позволит опередить себя Умо в чествовании, которое, как гласит молва,
ожидает того, кто в парижской прессе и литературе был столь блистательным
представителем нашего города. Люсьен - поэт католиков и роялистов -
пренебрег яростью своей прежней партии; он, говорят, воротился на родину
отдохнуть от тягот борьбы, которая изнурила бы и атлета, а они люди более
выносливые, нежели тюэтические и мечтательные натуры.
Мы приветствуем в высшей степени мудрую мысль, поданную, как говорят,
графиней дю Шатле, возвратить нашему великому поэту титул и имя славного
рода де Рюбампре, единственной представительницей которого является госпожа
Шардон, его мать. Стремление оживить блеском новых талантов и новой славы
угасающие древние роды есть новое доказательство постоянногожелания
бессмертного творца Хартии претворить в жизнь девиз: Единение и забвение.
Наш поэт остановился у своей сестры, госпожи Сешар".
В отделе ангулемской хроники была помещена следующая заметка:
"Наш префект, граф дю Шатле, уже назначенный камергером двора его
величества, только что пожалован званием государственного советника.
Вчера все представители власти посетили господина префекта.
Графиня дю Шатле принимает у себя по четвергам.
Мэр Эскарба, господин де Негрпелис, представитель младшейветви
д'Эспар, отец госпожи дю Шатле, недавно
1 Ура (англ.).
2 Спич (англ.).
3 Митинг (англ.).
пожалованный графскимтитулом, званием пэра Франции и командора
королевского ордена Людовика Святого, по слухам, получает пост председателя
большой избирательной коллегии на ближайших выборах в Ангулеме".
- Взгляни-ка,- сказал Люсьен, подавая сестре газету. Ева, внимательно
прочитав статью, задумалась и молча вернула листок Люсьену.- Что ты
скажешь?..- спросил Люсьен, удивленный ее сдержанностью, можно сказать,
равнодушием.
- Друг мой,- отвечала она,- эта газета принадлежит Куэнте, они полные
хозяева в выборе статей, и только префектура и епископство могут оказать на
них давление. Полагаешь ли ты, что твой бывший соперник, нынешний префект,
настолько великодушен, что станет петь тебе такие хвалы? Неужто ты забыл,
что ведь это братья Куэнте преследуют нас, прикрываясь именем Метивье?
Несомненно, они хотят затравить Давида и воспользоваться плодами его
открытий. От кого бы ни исходила эта статья, она меня беспокоит. Ты
возбуждал тут только ненависть и зависть; на тебя тут клеветали, оправдывая
пословицу: Нет пророка в своем отечестве, и вдруг все меняется, точно по
волшебству!..
- Ты не знаешь, как тщеславны провинциальные города,- отвечал Люсьен.-
В одном южном городке жители торжественно встречали у городских ворот
молодого человека, получившего первую награду на конкурсном экзамене,
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000