Александр Дюма. Три мушкетера
-----------------------------------------------------------
Перевод В. Вальдман (ч.I, гл.1-XXI), Д. Лившиц (ч.I, гл.XXII-ХХХ).
Перевод Д. Лившиц (ч.II, гл.I-XXI), К. Ксаниной (ч.II, гл.XIV-ХХХVI)
Примечания С.Шкунаева
Изд: А.Дюма. Собрание сочинений. Т. 1. М.: Правда, 1991. С. 19-317
В круглых скобках () номера подстраничных примечаний переводчиков.
OCR: Проект "Общий Текст" TextShare.da.ru
Корректура, восстановление форматирования:
Справочная служба русского языка
по изданию: А.Дюма. Три мушкетера. М.: Худож. лит., 1975.
Корректура: Александр Стеркин
-----------------------------------------------------------
ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА,
где устанавливается, что в героях повести, которую мы будем иметь честь
рассказать нашим читателям, нет ничего мифологического, хотя имена их и
оканчиваются на "ос" и "ис".
Примерногодтомуназад,занимаясьв Королевской библиотеке
разысканиямидля моейисторииЛюдовика XIV, яслучайно напал на
"Воспоминания г-на д'Артаньяна", напечатанные - как большинство сочинений
того времени, когдаавторы, стремившиеся говорить правду, не хотели
отправиться затем на более или менее длительный срок в Бастилию, - в
Амстердаме, у Пьера Ружа. Заглавие соблазнило меня; я унес эти мемуары
домой, разумеется, с позволения хранителя библиотеки, и жадно на них
набросился.
Я не собираюсь подробно разбирать здесь это любопытное сочинение, а
только посоветую ознакомиться с ним тем моим читателям, которые умеют ценить
картины прошлого. Они найдут в этих мемуарах портреты, набросанные рукой
мастера, и, хотя эти беглые зарисовки в большинстве случаев сделаны на
дверях казармы и на стенах кабака, читатели тем не менее узнают в них
изображения Людовика XIII (*1), Анны Австрийской (*2), Ришелье (*3),
Мазарини и многих придворных того времени, изображения столь же верные, как
в истории г-на Анкетиля (*4).
Но, как известно, прихотливый ум писателя иной раз волнует то, чего не
замечают широкие круги читателей. Восхищаясь, как, без сомнения, будут
восхищаться и другие, уже отмеченными здесь достоинствами мемуаров, мы были,
однако, больше всего поражены одним обстоятельством, на которое никто до
нас, наверное, не обратил ни малейшего внимания.
Д'Артаньян рассказывает, что, когда он впервые явился к капитану
королевских мушкетеров г-ну де Тревилю, он встретил в его приемной трех
молодых людей, служивших в том прославленном полку, куда сам он добивался
чести быть зачисленным, и что их звали Атос, Портос и Арамис.
Признаемся, чуждые нашему слуху имена поразили нас, и нам сразу пришло
на ум, что это всего лишь псевдонимы, под которыми Д'Артаньян скрыл имена,
быть может знаменитые, если только носители этих прозвищ не выбрали их сами
в тот день, когда из прихоти, с досады или же по бедности они надели простой
мушкетерский плащ.
С тех пор мы не знали покоя, стараясь отыскать в сочинениях того
времени хоть какой-нибудь след этих необыкновенных имен, возбудивших в нас
живейшее любопытство.
Один только перечень книг, прочитанных нами с этой целью, составил бы
целую главу,что,пожалуй, было бы очень поучительно, но вряд ли
занимательно для наших читателей. Поэтому мы только скажем им, что в ту
минуту, когда, упав духом от столь длительных и бесплодных усилий, мы уже
решили бросить наши изыскания, мы нашли наконец, руководствуясь советами
нашего знаменитого и ученого друга Полена Париса (*5), рукопись in-folio,
помеченную. N 4772 или 4773, не помним точно, и озаглавленную: "Воспоминания
графа де Ла Фер о некоторых событиях, происшедших во Франции к концу
царствования короля Людовика XIII и в начале царствования короля Людовика
XIV".
Можно представитьсебе, как велика быланашарадость, когда,
перелистывая эту рукопись, нашу последнююнадежду, мы обнаружили на
двадцатой странице имя Атоса, на двадцать седьмой - имя Портоса, а на
тридцать первой - имя Арамиса.
Находкасовершеннонеизвестнойрукописи втакую эпоху, когда
историческая наука достигла столь высокой степени развития, показалась нам
чудом. Мы поспешили испросить разрешение напечатать ее, чтобы явиться
когда-нибудь с чужим багажом в Академию Надписей и Изящной Словесности, если
нам не удастся - что весьма вероятно - быть принятыми во Французскую
академию со своим собственным.
Такое разрешение, считаем своим долгом сказать это, было нам любезно
дано, что мы и отмечаем здесь, дабы гласно уличить во лжи недоброжелателей,
утверждающих, будто правительство, при котором мы живем, не очень-то
расположено к литераторам.
Мы предлагаем сейчас вниманию наших читателей первую часть этой
драгоценной рукописи, восстановив подобающее ей заглавие, и обязуемся, если
эта первая часть будет иметь тот успех, которого она заслуживает и в котором
мы не сомневаемся, немедленно опубликовать и вторую.
А пока что, так как восприемник является вторым отцом, мы приглашаем
читателя видеть в нас, а не в графе де Ла Фер источник своего удовольствия
или скуки.
Итак, мы переходим к нашему повествованию.
* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ * I. ТРИ ДАРА Г-НА Д'АРТАНЬЯНА-ОТЦА
В первый понедельник апреля 1625 года все население городка Мента, где
некогда родился автор "Романа о розе" (*6), казалось взволнованным так,
словно гугеноты (*7) собирались превратить его во вторую Ла-Рошель (*8).
Некоторые из горожан при виде женщин, бегущих в сторону Главной улицы, и
слыша крики детей, доносившиеся с порога домов, торопливо надевали доспехи,
вооружались кто мушкетом, ктобердышом,чтобыпридатьсебе более
мужественный вид, и устремлялись к гостинице "Вольный мельник", перед
которой собиралась густая и шумная толпа любопытных, увеличивавшаяся с
каждой минутой.
В те времена такие волнения были явлением обычным, и редкий день тот
или иной город не мог занести в свои летописи подобное событие. Знатные
господа сражались друг с другом; король воевал с кардиналом; испанцы вели
войну с королем. Но, кроме этой борьбы - то тайной, то явной, то скрытой, то
открытой, - были еще и воры, и нищие, и гугеноты, бродяги и слуги, воевавшие
со всеми. Горожане вооружались против воров, против бродяг, против слуг,
нередко - против владетельных вельмож, время от времени - против короля, но
против кардинала или испанцев - никогда. Именно в силу этой закоренелой
привычки в вышеупомянутый первый понедельник апреля 1625 года горожане,
услышав шум и не узрев ни желто-красных значков, ни ливрей слуг герцога де
Ришелье, устремились к гостинице "Вольный мельник".
И только там для всех стала ясна причина суматохи.
Молодой человек... Постараемся набросать его портрет: представьте себе
Дон-Кихота ввосемнадцать лет, Дон-Кихотабез доспехов, без лат и
набедренников, в шерстяной куртке, синий цвет которой приобрел оттенок,
средний между рыжими небесно-голубым. Продолговатоесмуглоелицо;
выдающиеся скулы - признак хитрости; челюстные мышцы чрезмерно развитые -
неотъемлемый признак, по которому можно сразу определить гасконца (*9), даже
если на нем нет берета, - а молодой человек был в берете, украшенном
подобием пера;взгляд открытый и умный;нос крючковатый, но тонко
очерченный; рост слишком высокий для юноши и недостаточный для зрелого
мужчины. Неопытный человек мог бы принять его за пустившегося в путь
фермерского сына, если бы не длинная шпага на кожаной портупее, бившаяся о
ноги своего владельца, когда он шел пешком, и ерошившая гриву его коня,
когда он ехал верхом.
Ибо у нашего молодого человека был конь, и даже столь замечательный,
что и впрямь был всеми замечен. Это был беарнский (*10) мерин лет
двенадцати, а то и четырнадцати от роду, желтовато-рыжей масти, с облезлым
хвостом и опухшими бабками. Конь этот, хоть и трусил, опустив морду ниже
колен, что освобождало всадника от необходимости натягивать мундштук, все же
способен был покрыть за день расстояние в восемь лье. Эти качества коня
были, к несчастью, настолько заслонены его нескладным видом и странной
окраской, что в те годы, когда все знали толк в лошадях, появление
вышеупомянутого беарнского мерина в Менге, куда он вступил с четверть часа
назад через ворота Божанси, произвело столь неблагоприятное впечатление, что
набросило тень даже и на самого всадника.
Сознание этого тем острее задевало молодого д'Артаньяна (так звали
этого нового Дон-Кихота, восседавшего на новом Росинанте), что он не пытался
скрыть от себя, насколько он - каким бы хорошим наездником он ни был -
должен выглядеть смешным на подобном коне. Недаром он оказался не в силах
подавить тяжелый вздох, принимая этот дар от д'Артаньяна-отца. Он знал, что
цена такому коню самое большее двадцать ливров. Зато нельзя отрицать, что
бесценны были слова, сопутствовавшие этому дару.
- Сын мой! - произнес гасконский дворянин с тем чистейшим беарнским
акцентом, от которого Генрих IV (*11) не мог отвыкнуть до конца своих дней.
- Сын мой, конь этот увидел свет в доме вашего отца лет тринадцать назад и
все эти годы служил нам верой и правдой, что должно расположить вас к нему.
Не продавайте его ни при каких обстоятельствах, дайте ему в почете и покое
умереть от старости. И, если вам придется пуститься на нем в поход, щадите
его, как вы щадили бы старого слугу. При дворе, - продолжал д'Артаньян-отец,
- в том случае, если вы будете там приняты, на что, впрочем, вам дает право
древность вашего рода, поддерживайте ради себя самого и ваших близких честь
вашего дворянского имени, которое более пяти столетий с достоинством носили
ваши предки. Под словом "близкие" я подразумеваю ваших родных и друзей. Не
покоряйтесь никому, за исключением короля и кардинала. Только мужеством -
слышите ли вы, единственно мужеством! - дворянин в наши дни может пробить
себе путь. Кто дрогнет хоть на мгновение, возможно, упустит случай, который
именно в это мгновение ему предоставляла фортуна. Вы молоды и обязаны быть
храбрым по двум причинам: во-первых, вы гасконец, и, кроме того, - вы мой
сын. Не опасайтесь случайностей и ищите приключений. Я дал вам возможность
научиться владеть шпагой. У вас железные икры и стальная хватка. Вступайте в
бой по любому поводу, деритесь на дуэли, тем более что дуэли воспрещены и,
следовательно, нужно быть мужественным вдвойне, чтобы драться. Я могу, сын
мой, дать вам с собою всего пятнадцать экю, коня и те советы, которые вы
только что выслушали. Ваша матушка добавит к этому рецепт некоего бальзама,
полученный ею от цыганки; этот бальзам обладает чудодейственной силой и
излечивает любые раны, кроме сердечных. Воспользуйтесь всем этим и живите
счастливо и долго... Мне остается прибавить еще только одно, а именно:
указать вам пример - не себя, ибо я никогда не бывал при дворе и участвовал
добровольцем только в войнах за веру. Я имею в виду господина де Тревиля,
который был некогда моим соседом. В детстве он имел честь играть с нашим
королем Людовиком Тринадцатым - да хранит его господь! Случалось, что игры
их переходили в драку, и в этих драках перевес оказывался не всегда на
стороне короля. Тумаки, полученные им, внушили королю большое уважение и
дружеские чувства к господину де Тревилю. Позднее, во время первой своей
поездки в Париж, господин де Тревиль дрался с другими лицами пять раз, после
смерти покойного короля и до совершеннолетия молодого - семь раз, не считая
войн и походов, а со дня совершеннолетия и до наших дней - раз сто! И
недаром, невзирая на эдикты, приказы и постановления, он сейчас капитан
мушкетеров, то есть цезарского легиона, который высоко ценит король и
которого побаивается кардинал. А он мало чего боится, как всем известно.
Кроме того, господин де Тревиль получает десять тысяч экю в год. И
следовательно, он весьма большой вельможа. Начал он так же, как вы. Явитесь
к нему с этим письмом, следуйте его примеру и действуйте так же, как он.
После этих слов г-н д'Артаньян-отец вручил сыну свою собственную шпагу,
нежно облобызал его в обе щеки и благословил.
При выходе из комнаты отца юноша увидел свою мать, ожидавшую его с
рецептом пресловутого бальзама, применять который, судя по приведенным выше
отцовским советам, ему предстояло часто. Прощание здесь длилось дольше и
было нежнее, чем с отцом, не потому, чтобы отец не любил своего сына,
который был единственным его детищем, но потому что г-н д'Артаньян был
мужчина и счел бы недостойным мужчины дать волю своему чувству, тогда как
г-жа д'Артаньян была женщина и мать. Она горько плакала, и нужно признать, к
чести г-на д'Артаньяна-младшего, что, как ни старался он сохранить выдержку,
достойную будущего мушкетера, чувства взяли верх, и он пролил много слез,
которые ему удалось - и то с большим трудом - лишь наполовину скрыть.
В тот же день юноша пустился в путь со всеми тремя отцовскими дарами,
состоявшими, как мы уже говорили, из пятнадцати экю, коня и письма к г-ну де
Тревилю. Советы, понятно, не в счет.
Снабженный таким напутствием, д'Артаньян как телесно, так и духовно
точь-в-точь походил на героя Сервантеса, с которым мы его столь удачно
сравнили, когда долг рассказчика заставил нас набросать его портрет.
Дон-Кихоту ветряные мельницы представлялись великанами, а стадо овец - целой
армией. Д'Артаньян каждую улыбку воспринимал как оскорбление, а каждый
взгляд - как вызов. Поэтому он от Тарба до Менга не разжимал кулака и не
менее десяти раз на день хватался за эфес своей шпаги. Все же его кулак не
раздробил никому челюсти, а шпага не покидала своих ножен. Правда, вид
злополучной клячи не раз вызывал улыбку на лицах прохожих, но, так как о
ребра коня билась внушительного размера шпага, а еще выше поблескивали
глаза, горевшие не столько гордостью, сколько гневом, прохожие подавляли
смех, а если уж веселость брала верх над осторожностью, старались улыбаться
одной половиной лица, словно древние маски. Так д'Артаньян, сохраняя
величественность осанки и весь запас запальчивости, добрался до злополучного
города Менга.
Но там, у самых ворот "Вольного мельника", сходя с лошади без помощи
хозяина, слуги иликонюха, которыепридержали бы стремя приезжего,
д'Артаньян в раскрытом окне второго этажа заметил дворянина высокого роста и
важного вида. Дворянин этот, с лицом надменным и неприветливым, что-то
говорил двум спутникам, которые, казалось, почтительно слушали его.
Д'Артаньян, по обыкновению, сразу же предположил, что речь идет о нем,
и напряг слух. На этот раз он не ошибся или ошибся только отчасти: речь шла
не о нем, а о его лошади. Незнакомец, по-видимому, перечислял все ее
достоинства, а так как слушатели, как я уже упоминал, относились к нему
весьма почтительно, то разражались хохотом при каждом его слове. Принимая во
внимание, что даже легкой улыбки было достаточно для того, чтобы вывести из
себя нашего героя, нетрудно себе представить, какое действие возымели на
него столь бурные проявления веселости.
Д'Артаньян преждевсего пожелал рассмотретьфизиономию наглеца,
позволившего себе издеваться над ним. Он вперил гордый взгляд в незнакомца и
увидел человека лет сорока, с черными проницательными глазами, с бледным
лицом, с крупным носом и черными, весьма тщательно подстриженными усами. Он
был в камзоле и фиолетовых штанах со шнурами того же цвета, без всякой
отделки, кроме обычных прорезей, сквозь которые виднелась сорочка. И штаны и
камзол, хотя и новые, были сильно измяты, как дорожные вещи, долгое время
пролежавшие в сундуке. Д'Артаньян все это уловил с быстротой тончайшего
наблюдателя, возможно также подчиняясь инстинкту, подсказывавшему ему, что
этот человек сыграет значительную роль в его жизни.
Итак, в то самое мгновение, когда д'Артаньян остановил свой взгляд на
человеке в фиолетовом камзоле, тот отпустил по адресу беарнского конька одно
из своих самых изощренных и глубокомысленных замечаний. Слушатели его
разразились смехом, и полицу говорившего скользнуло, явновопреки
обыкновению, бледное подобие улыбки. На этот раз не могло быть сомнений:
д'Артаньяну было нанесено настоящее оскорбление.
Преисполненный этого сознания, он глубже надвинул на глаза берет и,
стараясь подражать придворным манерам, которые подметил в Гаскони у знатных
путешественников, шагнул вперед, схватившись одной рукой за эфес шпаги и
подбоченясь другой. К несчастью, гнев с каждым мгновением ослеплял его все
больше, и он в конце концов вместо гордых и высокомерных фраз, в которые
собирался облечь свой вызов, был в состоянии произнести лишь несколько
грубых слов, сопровождавшихся бешеной жестикуляцией.
- Эй, сударь! - закричал он. - Вы! Да, вы, прячущийся за этим ставнем!
Соблаговолите сказать, над чем вы смеетесь, и мы посмеемся вместе!
Знатный проезжий медленно перевел взгляд с коня на всадника. Казалось,
он не сразу понял, что это к нему обращены столь странные упреки. Затем,
когда у него уже не могло оставаться сомнений, брови его слегка нахмурились,
ион,последовольно продолжительной паузы, ответил тоном, полным
непередаваемой иронии и надменности:
- Я не с вами разговариваю, милостивый государь.
- Но я разговариваю с вами! - воскликнул юноша, возмущенный этой смесью
наглости и изысканности, учтивости и презрения.
Незнакомец еще несколько мгновений не сводил глаз с д'Артаньяна, а
затем, отойдя от окна, медленно вышел из дверей гостиницы и остановился в
двух шагах от юноши, прямо против его коня. Его спокойствие и насмешливое
выражение лица еще усилили веселость его собеседников, продолжавших стоять у
окна.
Д'Артаньян при его приближении вытащил шпагу из ножен на целый фут.
- Эта лошадь в самом деле ярко-желтого цвета или, вернее, была когда-то
таковой, - продолжал незнакомец, обращаясь к своим слушателям, оставшимся у
окна, и словно не замечая раздражения д'Артаньяна, несмотря на то что
молодой гасконец стоял между ним и его собеседниками, - Этот цвет, весьма
распространенный в растительном мире, до сих пор редко отмечался у лошадей.
- Смеется над конем тот, кто не осмелится смеяться над его хозяином! -
воскликнул в бешенстве гасконец.
- Смеюсь я, сударь, редко, - произнес незнакомец. - Вы могли бы
заметить это по выражению моего лица. Но я надеюсь сохранить за собой право
смеяться, когда пожелаю.
- А я, - воскликнул Д'Артаньян, - не позволю вам смеяться, когда я
этого не желаю!
- В самом деле, сударь? - переспросил незнакомец еще более спокойным
тоном. - Что ж, это вполне справедливо.
И, повернувшись на каблуках, он направился к воротам гостиницы, у
которых Д'Артаньян, еще подъезжая, успел заметить оседланную лошадь.
Но не таков был Д'Артаньян, чтобы отпустить человека, имевшего дерзость
насмехаться над ним. Он полностью вытащил свою шпагу из ножен и бросился за
обидчиком, крича ему вслед:
- Обернитесь, обернитесь-ка, сударь, чтобы мне не пришлось ударить вас
сзади!
- Ударить меня? - воскликнул незнакомец, круто повернувшись на каблуках
и глядя на юношу столь же удивленно, сколь и презрительно. - Что вы, что вы,
милейший, вы, верно, с ума спятили!
И тут же, вполголоса и словно разговаривая с самим собой, он добавил:
- Вот досада! И какая находка для его величества, который всюду ищет
храбрецов, чтобы пополнить ряды своих мушкетеров...
Он еще не договорил, как д'Артаньян сделал такой яростный выпад, что,
не отскочи незнакомец вовремя, эта шутка оказалась бы последней в его жизни.
Незнакомец понял, что история принимает серьезный оборот, выхватил шпагу,
поклонился противнику и в самом деле приготовился к защите.
Но в этот самый миг оба его собеседника в сопровождении трактирщика,
вооруженныепалками, лопатамиикаминными щипцами,накинулисьна
д'Артаньяна, осыпая его градом ударов. Это неожиданное нападение резко
изменилотечение поединка, и противникд'Артаньяна, воспользовавшись
мгновением, когда тот повернулся, чтобы грудью встретить дождь сыпавшихся на
него ударов, все так же спокойно сунулшпагу обратно в ножны. Из
действующего лица, каким он чуть было не стал в разыгравшейся сцене, он
становился свидетелем - роль, с которой он справился с обычной для него
невозмутимостью.
- Черт бы побрал этих гасконцев! - все же пробормотал он. - Посадите-ка
его на этого оранжевого коня, и пусть убирается.
- Не раньше, чем я убью тебя, трус! - крикнул д'Артаньян, стоя лицом к
своим трем противникам и по мере сил отражая удары, которые продолжали
градом сыпаться на него.
- Гасконское бахвальство! - пробормотал незнакомец. - Клянусь честью,
эти гасконцы неисправимы! Что ж, всыпьте ему хорошенько, раз он этого хочет.
Когда он выдохнется, он сам скажет.
Но незнакомец еще не знал, с каким упрямцем он имеет дело. Д'Артаньян
был не таков, чтобы просить пощады. Сражение продолжалось поэтому еще
несколько секунд. Но наконец молодой гасконец, обессилев, выпустив из рук
шпагу, которая переломилась под ударом палки. Следующий удар рассек ему лоб,
и он упал, обливаясь кровью и почти потеряв сознание.
Как раз к этому времени народ сбежался со всех сторон к месту
происшествия. Хозяин, опасаясь лишних разговоров, с помощью своих слуг унес
раненого на кухню, где ему была оказана кое-какая помощь.
Незнакомец между тем, вернувшись к своему месту у окна, с явным
неудовольствиемпоглядывалнатолпу,котораясвоимприсутствием,
по-видимому, до чрезвычайности раздражала его.
- Ну, как поживает этот одержимый? - спросил он, повернувшись при звуке
раскрывшейся двери и обращаясь к трактирщику, который пришел осведомиться о
его самочувствии.
- Ваше сиятельство целы и невредимы? - спросил трактирщик.
- Целехонек, милейший мой хозяин. Но я желал бы знать, что с нашим
молодым человеком.
- Ему теперь лучше, - ответил хозяин. - Он было совсем потерял
сознание.
- В самом деле? - переспросил незнакомец.
- Но до этого он, собрав последние силы, звал вас, бранился и требовал
удовлетворения.
- Это сущий дьявол! - воскликнул незнакомец.
- О нет, ваше сиятельство, - возразил хозяин, презрительно скривив
губы. - Мы обыскали его, пока он был в обмороке. В его узелке оказалась
всего одна сорочка, а в кошельке - одиннадцать экю. Но, несмотря на это, он,
лишаясь чувств, все твердил, что, случись эта история в Париже, вы бы
раскаялись тут же на месте, а так вам раскаяться придется позже.
- Ну, тогда это, наверное, переодетый принц крови, - холодно заметил
незнакомец.
- Я счел нужным предупредить вас, ваше сиятельство, - вставил хозяин, -
чтобы вы были начеку.
- В пылу гнева он никого не называл?
- Как же, называл! Он похлопывал себя по карману иповторял:
"Посмотрим, что скажет господин де Тревиль, когда узнает, что оскорбили
человека, находящегося под его покровительством".
- Господин де Тревиль? - проговорил незнакомец, насторожившись. -
Похлопывал себя по карману, называя имя господина де Тревиля?.. Ну и как,
почтеннейший хозяин? Полагаю, что, пока наш молодой человек был без чувств,
вы не преминули заглянуть также и в этот кармашек. Что же в нем было?
- Письмо, адресованное господину де Тревилю, капитану мушкетеров.
- Неужели?
- Точь-в-точь как я имел честь докладывать вашему сиятельству.
Хозяин, не обладавший особой проницательностью, не заметил, какое
выражение появилось при этих словах на лице незнакомца. Отойдя от окна, о
косяк которого он до сих пор опирался, он озабоченно нахмурил брови.
- Дьявол! - процедил он сквозь зубы. - Неужели Тревиль подослал ко мне
этого гасконца? Уж очень он молод! Но удар шпагой - это удар шпагой, каков
бы ни был возраст того, кто его нанесет. А мальчишка внушает меньше
опасений. Случается, что мелкое препятствие может помешать достижению
великой цели.
Незнакомец на несколько минут задумался.
- Послушайте, хозяин! - сказал он наконец. - Не возьметесь ли вы
избавить меня от этого сумасброда? Убить его мне не позволяет совесть, а
между тем... - на лице его появилось выражение холодной жестокости, - а
между тем он мешает мне. Где он сейчас?
- В комнате моей жены, во втором этаже. Ему делают перевязку.
- Вещи и сумка при нем? Он не снял камзола?
- И камзол и сумка остались внизу, на кухне. Но раз этот юный сумасброд
вам мешает...
- Разумеется, мешает. Он создает в вашей гостинице суматоху, которая
беспокоит порядочных людей... Отправляйтесь к себе, приготовьте мне счет и
предупредите моего слугу.
- Как? Ваше сиятельство уже покидает нас?
- Это было вам известно и раньше. Я ведь приказав вам оседлать мою
лошадь. Разве мое распоряжение не исполнено?
- Исполнено. Ваше сиятельство может убедиться - лошадь оседлана и стоит
у ворот.
- Хорошо, тогда сделайте, как я сказал.
"Вот так штука! - подумал хозяин. - Уж не испугался ли он мальчишки?"
Но повелительный взгляд незнакомца остановил поток его мыслей. Он
подобострастно поклонился и вышел.
"Только бы этот проходимец не увидел миледи, - думая незнакомец. - Она
скоро должна проехать. Она даже запаздывает. Лучше всего мне будет верхом
выехать ей навстречу... Если б только я мог узнать, что написано в этом
письме, адресованном де Тревилю!.. "
И незнакомец, продолжая шептать что-то про себя, направился в кухню.
Трактирщик между тем, не сомневаясь в том, что именно присутствие
молодого человека заставляет незнакомца покинуть его гостиницу, поднялся в
комнату жены. Д'Артаньян уже вполне пришел в себя. Намекнув на то, что
полиция может к нему придраться, так как он затеял ссору со знатным
вельможей, - а в том, что незнакомец - знатный вельможа, трактирщик не
сомневался, - хозяин постарался уговорить д'Артаньяна, несмотря на слабость,
подняться и двинуться в путь. Д'Артаньян, еще полуоглушенный, без камзола, с
головой, обвязанной полотенцем, встал и, тихонько подталкиваемый хозяином,
начал спускаться с лестницы. Но первым, кого он увидел, переступив порог
кухни и случайно бросив взгляд в окно, был его обидчик, который спокойно
беседовал с кем-то, стоя у подножки дорожной кареты, запряженной парой
крупных нормандских коней.
Его собеседница, голова которой виднелась в рамке окна кареты, была
молодая женщина лет двадцати - двадцати двух. Мы уже упоминали о том, с
какой быстротой Д'Артаньян схватывал все особенности человеческого лица. Он
увидел, что дама была молода и красива. И эта красота том сильнее поразила
его, что она была совершенно необычна для Южной Франции, где д'Артаньян жил
до сих пор. Это была бледная белокурая женщина с длинными локонами,
спускавшимися до самых плеч, с голубыми томными глазами, с розовыми губками
и белыми, словно алебастр, руками. Она о чем-то оживленно беседовала с
незнакомцем.
- Итак, его высокопреосвященство приказывает мне - говорила дама.
- ...немедленно вернуться в Англию и оттуда сразу жеприслать
сообщение, если герцог покинет Лондон.
- А остальные распоряжения?
- Вы найдете их в этом ларце, который вскроете только по ту сторону
Ла-Манша.
- Прекрасно. Ну, а вы что намерены делать?
- Я возвращаюсь в Париж.
- Не проучив этого дерзкого мальчишку?
Незнакомец собирался ответить, но не успел и рта раскрыть, как
Д'Артаньян, слышавший весь разговор, появился на пороге.
- Этот дерзкий мальчишка сам проучит кого следует! - воскликнул он. - И
надеюсь, что тот, кого он собирается проучить, на этот раз не скроется от
него.
- Не скроется? - переспросил незнакомец, сдвинув брови.
- На глазах у дамы, я полагаю, вы не решитесь сбежать?
- Вспомните... - вскрикнула миледи, видя, что незнакомец хватается за
эфес своей шпаги, - вспомните, что малейшее промедление может все погубить!
- Вы правы, - поспешно произнес незнакомец. - Езжайте своим путем. Я
поеду своим.
И, поклонившись даме, он вскочил в седло, а кучер кареты обрушил град
ударов кнута на спины своих лошадей. Незнакомец и его собеседница во весь
опор помчались в противоположные стороны.
- А счет, счет кто оплатит? - завопил хозяин, расположение которого к
гостю превратилось в глубочайшее презрение при виде того, как он удаляется,
не рассчитавшись.
- Заплати, бездельник! - крикнул, не останавливаясь, всадник своему
слуге, который швырнул к ногам трактирщика несколько серебряных монет и
поскакал вслед за своим господином.
- Трус! Подлец! Самозваный дворянин! - закричал д'Артаньян, бросаясь, в
свою очередь, вдогонку за слугой.
Но юноша был еще слишком слаб, чтобы перенести такое потрясение. Не
успел он пробежать и десяти шагов, как в ушах у него зазвенело, голова
закружилась, кровавое облако заволокло глаза, и он рухнул среди улицы, все
так продолжая кричать:
- Трус! Трус! Трус!
- Действительно, жалкий трус! - проговорил хозяин, приближаясь к
д'Артаньяну и стараясь лестью заслужить доверие бедного юноши и обмануть
его, как цапля в басне (*12) обманывает улитку.
- Да, ужасный трус, - прошептал д'Артаньян. - Но зато она какая
красавица!
- Кто она? - спросил трактирщик.
- Миледи, - прошептал д'Артаньян и вторично лишился чувств.
- Ничего не поделаешь, - сказал хозяин. - Двоих я упустил. Зато я могу
быть уверен, что этот пробудет несколько дней. Одиннадцать экю я все же
заработаю.
Мы знаем, что одиннадцать экю - это было все, что оставалось в кошельке
д'Артаньяна.
Трактирщик рассчитывал, что его гость проболеет одиннадцать дней, платя
по одному экю в день, но он не знал своего гостя. На следующий день
д'Артаньян поднялся в пять часов утра, сам спустился в кухню, попросил
достать ему кое-какие снадобья, точный список которых не дошел до нас, к
тому еще вина, масла, розмарину и, держа в руке рецепт, данный ему матерью,
изготовил бальзам, которым смазал свои многочисленные раны, сам меняя
повязки и не допуская к себе никакого врача. Вероятно, благодаря целебному
свойству бальзама и благодаря отсутствию врачей д'Артаньян в тот же вечер
поднялся на ноги, а на следующий день был уже совсем здоров.
Но, расплачиваясь за розмарин, масло и вино - единственное, что
потребил за этот день юноша, соблюдавший строжайшую диету, тогда как буланый
конек поглотил, по утверждению хозяина, в три раза больше, чем можно было
предположить, считаясь с его ростом, - д'Артаньян нашел у себя в кармане
только потертый бархатный кошелек с хранившимися в нем одиннадцатью экю.
Письмо, адресованное г-ну де Тревилю, исчезло.
Сначала юношаискал письмо тщательно и терпеливо. Раз двадцать
выворачивал карманы штанов и жилета, снова и снова ощупывал свою дорожную
сумку. Но, убедившись окончательно, что письмо исчезло, он пришел в такую
ярость, что чуть снова не явилась потребность в вине и душистом масле, ибо,
видя, как разгорячился молодой гость, грозивший в пух и прах разнести все в
этом заведении, если не найдут его письма, хозяин вооружился дубиной, жена -
метлой, а слуги - теми самыми палками, которые уже были пущены ими в ход
вчера.
- Письмо, письмо с рекомендацией! - кричал д'Артаньян. - Подайте мне
мое письмо, тысяча чертей! Или я насажу вас на вертел, как рябчиков!
К несчастью, некое обстоятельство препятствовало юноше осуществить свою
угрозу. Как мы уже рассказывали, шпага его была сломана пополам в первой
схватке, о чем он успел совершенно забыть. Поэтому, сделав попытку выхватить
шпагу, он оказался вооружен лишь обломком длиной в несколько дюймов, который
трактирщик аккуратно засунул в ножны, припрятав остаток клинка в надежде
сделать из него шпиговальную иглу.
Это обстоятельство не остановило бы, вероятно, нашего пылкого юношу,
если бы хозяин сам не решил наконец, что требование гостя справедливо.
- А в самом деле, - произнес он, опуская дубинку, - куда же делось
письмо?
- Да, где же это письмо? - закричал д'Артаньян. - Предупреждаю вас: это
письмо к господину де Тревилю, и оно должно найтись. А если оно не найдется,
господин де Тревиль заставит его найти, поверьте!
Эта угроза окончательно запугала хозяина. После короля и кардинала имя
г-на де Тревиля, пожалуй, чаще всего упоминалось не только военными, но и
горожанами. Был еще, правда, отец Жозеф (*13), но его имя произносилось не
иначе как шепотом: так велик был страх перед "серым преосвященством", другом
кардинала Ришелье.
Отбросив дубинку, знаком приказав жене бросить метлу, а слугам - а -
палки, трактирщик сам подал добрый пример и занялся поисками письма.
- Разве в это письмо были вложены какие-нибудь ценности? - спросил он
после бесплодных поисков.
- Еще бы! - воскликнул гасконец, рассчитывавший на это письмо, чтобы
пробить себе путь при дворе. - В нем заключалось все мое состояние.
- Испанские боны? - осведомился хозяин.
- Боны на получение денег из личного казначейства его величества, -
ответил д'Артаньян, который, рассчитывая с помощью этого письма поступить на
королевскую службу, счел, что имеет право, не солгав, дать этот несколько
рискованный ответ.
- Черт возьми! - воскликнул трактирщик в полном отчаянии.
- Но это неважно... - продолжал д'Артаньян со свойственным гасконцу
апломбом, - это неважно, и деньги - пустяк. Само письмо - вот единственное,
что имело значение. Я предпочел бы потерять тысячу пистолей, чем утратить
это письмо!
С тем же успехом он мог бы сказать и "двадцать тысяч", но его удержала
юношеская скромность.
Внезапно словно луч света сверкнул в мозгу хозяина, который тщетно
обыскивал все помещение.
- Письмо вовсе не потеряно! - сказал он.
- Что? - вскрикнул д'Артаньян.
- Нет. Оно похищено у вас.
- Но кем похищено?
- Вчерашним неизвестным дворянином. Он спускался в кухню, где лежал ваш
камзол. Он оставался там один. Бьюсь об заклад, что это дело его рук!
- Вы думаете? - неуверенно произнес д'Артаньян.
Ведь ему лучше, чем кому-либо, было известно, что письмо это могло
иметь значение только для него самого, и он не представлял себе, чтобы
кто-нибудь мог на него польститься. Несомненно, что никто из находившихся в
гостинице проезжих, никто из слуг не мог бы извлечь какие-либо выгоды из
этого письма.
- Итак, вы сказали, что подозреваете этого наглого дворянина? -
переспросил д'Артаньян.
- Я говорю вам, что убежден в этом, - подтвердил хозяин. - Когда я
сказал ему, что вашей милости покровительствует господин де Тревиль и что
при вас даже письмо к этому достославному вельможе, он явно забеспокоился,
спросил меня, где находится это письмо, и немедленно же сошел в кухню, где,
как ему было известно, лежал ваш камзол.
- Тогда похититель - он! - воскликнул д'Артаньян. - Я пожалуюсь
господину де Тревилю, а господин де Тревиль пожалуется королю!
Затем, с важностью вытащив из кармана два экю, он протянул их хозяину,
который, сняв шапку, проводил его до ворот. Тут он вскочил на своего
желто-рыжего коня, который без дальнейшихприключений довезего до
Сент-Антуанских ворот города Парижа. Там д'Артаньян продал коня за три экю -
цена вполне приличная, если учесть, что владелец основательно загнал его к
концу путешествия. Поэтому барышник, которому д'Артаньян уступил коня за
вышеозначенную сумму, намекнул молодому человеку, что на такую неслыханную
цену он согласился, только прельстившись необычайной мастью лошади.
Итак, д'Артаньян вступил в Париж пешком, неся под мышкой свой узелок, и
бродил по улицам до тех пор,пока ему не удалось снятькомнату,
соответствующую его скудным средствам. Эта комната представляла собой
подобие мансарды и находилась на улице Могильщиков, вблизи Люксембурга.
Внеся задаток, д'Артаньян сразу же перебрался в свою комнату и весь
остаток дня занимался работой: обшивал свой камзол и штаны галуном, который
мать спорола с почти совершенно нового камзола г-на д'Артаньяна-отца и
потихоньку отдала сыну. Затем он сходил на набережную Железного Лома и дал
приделать новый клинок к своей шпаге. После этого он дошел до Лувра и у
первого встретившегося мушкетера справился, где находится дом г-на де
Тревиля. Оказалось, что дом этот расположен на улице Старой Голубятни, то
есть совсем близко от места, где поселился д'Артаньян, - обстоятельство,
истолкованное им как предзнаменование успеха.
Затем, довольный своим поведением в Менге, не раскаиваясь в прошлом,
веря в настоящее и полный надежд на будущее, он лег и уснул богатырским
сном.
Как добрый провинциал, он проспал до девяти утра и, поднявшись,
отправился к достославному г-ну де Тревилю, третьему лицу в королевстве,
согласно суждению г-на д'Артаньяна-отца.
II. ПРИЕМНАЯ Г-НА ДЕ ТРЕВИЛЯ
Господин де Труавиль - имя, которое еще продолжают носить его родичи в
Гаскони, или де Тревиль, как он в конце концов стал называть себя в Париже,
- путь свой и в самом деле начал так же, как д'Артаньян, то есть без единого
су в кармане, но с тем запасом дерзости, остроумия и находчивости, благодаря
которому даже самый бедный гасконский дворянчик, питающийся лишь надеждами
на отцовское наследство, нередко добивался большего, чем самый богатый
перигорский или беррийский дворянин, опиравшийся на реальные блага. Его
дерзкая смелость, его еще более дерзкая удачливость в такое время, когда
удары шпаги сыпались как град, возвели его на самую вершину лестницы,
именуемой придворным успехом, по которой он взлетел, шагая через три
ступеньки.
Он был другом короля, как всем известно, глубоко чтившего память своего
отца, Генриха IV. Отец г-на де Тревиля так преданно служил ему в войнах
против Лиги (*14), что за недостатком наличных денег, - а наличных денег всю
жизнь не хватало беарнцу, который все долги свои оплачивал остротами,
единственным, чего ему не приходилось занимать, - что за недостатком
наличных денег, как мы уже говорили, король разрешил ему после взятия Парижа
включить в свой герб льва на червленом поле с девизом: "Fidelis et fortis"
(Верный и сильный (лат.)). То была большая честь, но малая прибыль. И,
умирая, главный соратник великого Генриха оставил в наследство сыну всего
только шпагу своюидевиз. Благодаряэтомунаследствуи своему
незапятнанному имени г-н де Тревиль был принят ко двору молодого принца, где
он так доблестно служил своей шпагой и был так верен неизменному девизу, что
Людовик XIII, один из лучших фехтовальщиков королевства, обычно говорил,
что, если бы кто-нибудь из его друзей собрался драться на дуэли, он
посоветовал бы ему пригласить в секунданты первым его, а вторым - г-на де
Тревиля, которому, пожалуй, даже следовало бы отдать предпочтение.
Людовик XIII питал настоящую привязанность к де Тревилю - правда,
привязанность королевскую, эгоистическую, но все же привязанность. Дело в
том, что в эти трудные времена высокопоставленные лица вообще стремились
окружить себя людьми такого склада, как де Тревиль. Много нашлось бы таких,
которые могли считать своим девизом слово "сильный" - вторую часть надписи в
гербе де Тревилей, но мало кто из дворян мог претендовать на эпитет
"верный", составлявший первую часть этой надписи. Тревиль это право имел. Он
был один из тех редких людей,что умеют повиноваться слепо и без
рассуждений, как верные псы, отличаясь сообразительностью и крепкой хваткой.
Глаза служили ему для того, чтобы улавливать, не гневается ли на кого-нибудь
король, а рука - чтобы разить виновника: какого-нибудь Бема или Моревера,
Польтро де Мере или Витри. Тревилю до сих пор недоставало только случая,
чтобы проявить себя, но он выжидал его, чтобы ухватить за вихор, лишь только
случай подвернется. Недаром Людовик XIII и назначил де Тревиля капитаном
своих мушкетеров, игравших для него ту же роль, что ординарная стража для
Генриха III и шотландская гвардия для Людовика XI.
Кардинал, со своей стороны, в этом отношении не уступал королю. Увидев,
какой грозной когортой избранных окружил себя Людовик XIII, этот второй или,
правильнее, первый властитель Франции также пожелал иметь свою гвардию.
Поэтому он обзавелся собственными мушкетерами, как Людовик XIII обзавелся
своими, и можно было наблюдать, как эти два властелина-соперника отбирали
для себя во всех французских областях и даже в иностранных государствах
людей, прославившихся своими ратными подвигами. Случалось нередко, что
Ришелье и Людовик XIII по вечерам за партией в шахматы спорилио
достоинствах своих воинов. Каждый из них хвалился выправкой и смелостью
последних и, на словах осуждая стычки и дуэли, втихомолку подбивал своих
телохранителей к дракам. Победа или поражение их мушкетеров доставляли им
непомерную радость или подлинное огорчение. Так, по крайней мере, повествует
в своих мемуарах человек, бывший участником большого числа этих побед и
некоторых поражений.
Тревиль угадал слабую струнку своего повелителя и этому был обязан
неизменным,длительным расположением короля,которыйне прославился
постоянством в дружбе. Вызывающий вид, с которым он проводил парадным маршем
своих мушкетеров перед кардиналом Арманом дю Плесси Ришелье, заставлял в
гневе щетиниться седые усы его высокопреосвященства. Тревиль до тонкости
владел искусством войны того времени, когда приходилось жить либо за счет
врага, либо за счет своих соотечественников; солдаты его составляли легион
сорвиголов, повиновавшихся только ему одному.
Небрежно одетые, подвыпившие, исцарапанные, мушкетеры короля, или,
вернее, мушкетеры г-на де Тревиля шатались по кабакам, по увеселительным
местам и гульбищам, орали, покручивая усы, бряцая шпагами и с наслаждением
задирая телохранителей кардинала, когда те встречались им на дороге. Затем
из ножен с тысячью прибауток выхватывалась шпага. Случалось, их убивали, и
они падали, убежденные, что будут оплаканы и отомщены; чаще же случалось,
что убивали они, уверенные, что им не дадут сгнить в тюрьме: г-н де Тревиль,
разумеется, вызволит их. Эти люди на все голоса расхваливали г-на де
Тревиля, которого обожали, и, хоть все они были отчаянные головы, трепетали
перед ним, как школьники перед учителем, повиновались ему по первому слову и
готовы были умереть, чтобы смыть с себя малейший его упрек.
Господин де Тревиль пользовался вначале этим мощным рычагом на пользу
королю и его приверженцам, позже - на пользу себе и своим друзьям. Впрочем,
ни из каких мемуаров того времени не явствует, чтобы даже враги, - а их было
у него немало как среди владевших пером, так и среди владевших шпагой, -
чтобы даже враги обвиняли этого достойного человека в том, будто он брал
какую-либо мзду за помощь, оказываемую его верными солдатами. Владея
способностью вести интригу не хуже искуснейших интриганов, он оставался
честным человеком. Более того: несмотря на изнурительные походы, на все
тяготы военной жизни, он был отчаянным искателем веселых приключений,
изощреннейшим дамским угодником, умевшим при случае щегольнуть изысканным
мадригалом. О его победах над женщинами ходило столько же сплетен, сколько
двадцатью годами раньше о сердечных делах Бассомпьера (*15), - а это кое-что
значило. Капитан мушкетеров вызывал восхищение, страх и любовь, другими
словами - достиг вершин счастья и удачи.
Людовик XIV поглотил все мелкие созвездия своего двора, затмив их своим
ослепительным сиянием, тогда как отец его - солнце, pluribus impar (Многим
не равное (лат.)), - предоставлял каждому из своих любимцев, каждому из
приближенных сиять собственным блеском. Кроме утреннего приема у короля и у
кардинала, в Париже происходило больше двухсот таких "утренних приемов",
пользовавшихся особым вниманием. Среди них утренний прием у де Тревиля
собирал наибольшее число посетителей.
Двор его особняка, расположенного на улице Старой Голубятни, походил на
лагерь уже с шести часов утра летом и с восьми часов зимой. Человек
пятьдесят или шестьдесят мушкетеров, видимо, сменявшихся время от времени, с
тем чтобы число их всегда оставалось внушительным, постоянно расхаживали по
двору, вооруженные до зубов и готовые на все. По лестнице, такой широкой,
что современный строитель на занимаемом ею месте выстроил бы целый дом,
сновали вверх и вниз старухи, искавшие каких-нибудь милостей, приезжие из
провинции дворяне, жаждущие зачисления в мушкетеры, и лакеи в разноцветных,
шитых золотом ливреях, явившиеся сюда с посланиями от своих господ. В
приемной на длинных, расположенных вдоль стен скамьях сидели избранные, то
есть те, кто был приглашен хозяином. С утра и до вечера в приемной стоял
несмолкаемый гул, в то время как де Тревиль в кабинете, прилегавшем к этой
комнате, принимал гостей, выслушивал жалобы, отдавал приказания и, как
король со своего балкона в Лувре, мог, подойдя к окну, произвести смотр
своим людям и вооружению.
В тот день, когда д'Артаньян явился сюда впервые, круг собравшихся
казался необычайно внушительным, особенно в глазах провинциала. Провинциал,
правда, был гасконец, и его земляки в те времена пользовались славой людей,
которых трудно чем-либо смутить. Пройдя через массивные ворота, обитые
длинными гвоздями с квадратными шляпками, посетитель оказывался среди толпы
вооруженных людей. Люди эти расхаживали по двору, перекликались, затевали то
ссору, то игру. Чтобы пробить себе путь сквозь эти бушующие людские волны,
нужно было быть офицером, вельможей или хорошенькой женщиной.
Наш юноша с бьющимся сердцем прокладывал себе дорогу сквозь эту
толкотню и давку, прижимая к худым ногам непомерно длинную шпагу, не отнимая
руки от края широкополой шляпы и улыбаясь жалкой улыбкой провинциала,
старающегося скрыть свое смущение. Миновав ту или иную группу посетителей,
он вздыхал с некоторым облегчением, но ясно ощущал, что присутствующие
оглядываются ему вслед, и впервые в жизни д'Артаньян, у которого до сих пор
всегда было довольно хорошее мнение о своей особе, чувствовал себя неловким
и смешным.
У самой лестницы положение стало еще затруднительнее. На нижних
ступеньках четверо мушкетеров забавлялись веселой игрой, в то время как
столпившиеся на площадке десять или двенадцать их приятелей ожидали своей
очереди, чтобы принять участие в забаве. Один из четверых, стоя ступенькой
выше прочих и обнажив шпагу, препятствовал или старался препятствовать
остальным троим подняться по лестнице. Эти трое нападали на него, ловко
орудуя шпагой.
Д'Артаньян сначала принял эти шпаги за фехтовальные рапиры, полагая,
что острие защищено. Но вскоре, по некоторым царапинам на лицах участников
игры, понял, что клинки были самым тщательным образом отточены и заострены.
При каждой новой царапине не только зрители, но и сами пострадавшие
разражались бурным хохотом.
Мушкетер, занимавший в эту минуту верхнюю ступеньку, блестяще отбивался
от своих противников. Вокруг них собралась толпа. Условия игры заключались в
том, что при первой же царапине раненый выбывал из игры и его очередь на
аудиенцию переходила к победителю. За какие-нибудь пять минут трое оказались
задетыми: у одного была поцарапана рука, у другого - подбородок, у третьего
- ухо, причем защищавший ступеньку не был задет ни разу. Такая ловкость,
согласно условиям, вознаграждалась продвижением на три очереди.
Как ни трудно было удивить нашего молодого путешественника или, вернее,
заставить его показать, что он удивлен, все же эта игра поразила его. На его
родине, в том краю, где кровь обычно так легко ударяет в голову, для вызова
на дуэль все же требовался хоть какой-нибудь повод. Гасконада четверых
игроков показалась ему самой необычайной из всех, о которых ему когда-либо
приходилось слышать даже в самой Гаскони. Ему почудилось, что он перенесся в
пресловутую страну великанов, куда впоследствии попал Гулливер и где
натерпелся такого страха. А между тем до цели было еще далеко: оставались
верхняя площадка и приемная.
На площадке уже не дрались - там сплетничали о женщинах, а в приемной -
о дворе короля. На площадке Д'Артаньян покраснел, в приемной затрепетал. Его
живое и смелое воображение, делавшее его в Гаскони опасным для молоденьких
горничных, а подчас и для их молодых хозяек, никогда, даже в горячечном
бреду, не могло бы нарисовать ему и половины любовных прелестей и даже
четверти любовных подвигов, служивших здесь темой разговора и приобретавших
особую остроту от тех громких имен и сокровеннейших подробностей, которые
при этом перечислялись. Ноесли на площадкебыл нанесен удар его
добронравию, то в приемной поколебалось его уважение к кардиналу. Здесь
Д'Артаньян, к своему великому удивлению, услышал, как критикуют политику,
заставлявшую трепетать всю Европу; нападкам подвергалась здесь и личная
жизнь кардинала, хотя за малейшую попытку проникнуть в нее, как знал
Д'Артаньян, пострадало столько могущественных и знатных вельмож. Этот
великий человек, которого так глубоко чтил г-н д'Артаньян-отец, служил здесь
посмешищем для мушкетеров г-на де Тревиля. Одни потешались над его кривыми
ногами и сутулой спиной; кое-кто распевал песенки о его возлюбленной, г-же
д'Эгильон, и о его племяннице, г-же де Комбалэ, адругие тутже
сговаривались подшутить над пажами и телохранителями кардинала, - все это
представлялось д'Артаньяну немыслимым и диким.
Но, если в эти едкие эпиграммы по адресу кардинала случайно вплеталось
имя короля, казалось - чья-то невидимая рука на мгновение прикрывала эти
насмешливые уста. Разговаривавшие в смущении оглядывались, словно опасаясь,
что голоса их проникнут сквозь стену в кабинет г-на де Тревиля. Но почти
тотчас же брошенный вскользьнамек переводил снова разговор на его
высокопреосвященство, голоса снова звучали громко, и ни один из поступков
великого кардинала не оставался в тени.
"Всех этих людей, - с ужасом подумал Д'Артаньян, - неминуемо засадят в
Бастилию и повесят. А меня заодно с ними: меня сочтут их соучастником, раз я
слушал и слышал их речи. Что сказал бы мой отец, так настойчиво внушавший
мне уважение к кардиналу, если б знал, что я нахожусь в обществе подобных
вольнодумцев! "
Д'Артаньян поэтому, как легко догадаться, не решался принять участие в
разговоре. Но он глядел во все глаза и жадно слушал, напрягая все свои пять
чувств, лишь бы ничего не упустить. Несмотря на все уважение к отцовским
советам, он, следуя своим влечениям и вкусам, был склонен скорее одобрять,
чем порицать, происходившее вокруг него.
Принимая, однако, во внимание, что он был совершенно чужой среди этой
толпы приверженцев г-на де Тревиля и его впервые видели здесь, к нему
подошли узнать о цели его прихода. Д'Артаньян скромно назвал свое имя и,
ссылаясь на то, что он земляк г-на де Тревиля, поручил слуге, подошедшему к
нему с вопросом, исходатайствовать для него у г-на де Тревиля несколько
минут аудиенции. Слуга покровительственным тоном обещал передать его просьбу
в свое время.
Несколько оправившись от первоначального смущения, д'Артаньян мог
теперь на досуге приглядеться к одежде и лицам окружающих.
Центром одной из самых оживленных групп был рослый мушкетерс
высокомерным лицом и в необычном костюме, привлекавшем к нему общее
внимание. На нем был не форменный мундир, ношение которого, впрочем, не
считалось обязательным в те времена - времена меньшей свободы, но большей
независимости, - а светло-голубой, порядочно выцветший и потертый камзол,
поверх которого красовалась роскошная перевязь, шитая золотом и сверкавшая,
словно солнечные блики на воде в ясный полдень. Длинный плащ алого бархата
изящно спадал с его плеч, только спереди позволяя увидеть ослепительную
перевязь, на которой висела огромных размеров шпага.
Этот мушкетер только что сменился с караула, жаловался на простуду и
нарочно покашливал. Вот поэтому-то ему и пришлось накинуть плащ, как он
пояснял, пренебрежительно роняя слова и покручивая ус, тогда как окружающие,
и больше всех д'Артаньян, шумно восхищались шитой золотом перевязью.
- Ничего не поделаешь, - говорил мушкетер, - это входит в моду. Это
расточительство, я и сам знаю, но модно. Впрочем, надо ведь куда-нибудь
девать родительские денежки.
- Ах, Портос, - воскликнул один из присутствующих, - не старайся нас
уверить, что этой перевязью ты обязан отцовским щедротам! Не преподнесла ли
ее тебе дама под вуалью, с которой я встретил тебя в воскресенье около ворот
Сент-Оноре?
- Нет, клянусь честью и даю слово дворянина, что я купил ее на
собственные деньги, - ответил тот, кого называли Портосом.
- Да, - заметил один из мушкетеров, - купил точно так, как я - вот этот
новый кошелек: на те самые деньги, которые моя возлюбленная положила мне в
старый.
- Нет, право же, - возразил Портос, - и я могу засвидетельствовать, что
заплатил за нее двенадцать пистолей.
Восторженные возгласы усилились, но сомнение оставалось.
- Разве не правда, Арамис? - спросил Портос, обращаясь к другому
мушкетеру.
Этот мушкетер был прямой противоположностью тому, который к нему
обратился, назвав его Арамисом. Это был молодой человек лет двадцати двух
или двадцати трех, с простодушным и несколько слащавым выражением лица, с
черными глазами и румянцем на щеках, покрытых, словно персик осенью,
бархатистым пушком. Тонкие усы безупречно правильной линией оттеняли верхнюю
губу. Казалось, он избегал опустить руки из страха, что жилы на них могут
вздуться. Время от времени он пощипывал мочки ушей, чтобы сохранить их
нежную окраску и прозрачность. Говорил он мало и медленно, часто кланялся,
смеялся бесшумно, обнажая красивые зубы, за которыми, как и за всей своей
внешностью, по-видимому, тщательно ухаживал. На вопрос своего друга он
ответил утвердительным кивком.
Это подтверждение устранило, по-видимому, все сомнения насчет чудесной
перевязи. Ею продолжали любоваться, но говорить о ней перестали, и разговор,
постепенно подчиняясь неожиданным ассоциациям, перешел на другую тему.
- Какого вы мнения о том, что рассказывает конюший господина де Шале
(*16)? - спросил другой мушкетер, не обращаясь ни к кому в отдельности, а ко
всем присутствующим одновременно.
- Что же он рассказывает? - с важностью спросил Портос.
- Он рассказывает, что в Брюсселе встретилсяс Рошфором, этим
преданнейшим слугой кардинала. Рошфор был в одеянии капуцина, и, пользуясь
таким маскарадом, этот проклятый Рошфор провел господина де Лэга, как
последнего болвана.
- Как последнего болвана, - повторил Портос. - Но правда ли это?
- Я слышал об этом от Арамиса, - заявил мушкетер.
- В самом деле?
- Ведь вам это прекрасно известно, Портос, - произнес Арамис. - Я
рассказывал вам об этом вчера. Не стоит к этому возвращаться.
- "Не стоит возвращаться"! - воскликнул Портос. - Вы так полагаете? "Не
стоит возвращаться"! Черт возьми, как вы быстро решаете!.. Как!.. Кардинал
выслеживает дворянина, он с помощью предателя, разбойника, висельника
похищает у него письма и, пользуясь все тем же шпионом, на основании этих
писем добивается казни Шале под нелепым предлогом, будто бы Шале собирался
убить короля и женить герцога Орлеанского на королеве! Никто не мог найти
ключа к этой загадке. Вы, к общему удовлетворению, сообщаете нам вчера
разгадку тайны и, когда мы еще не успели даже опомниться, объявляете нам
сегодня: "Не стоит к этому возвращаться"!
- Ну что ж, вернемся к этому, раз вы так желаете, - терпеливо
согласился Арамис.
- Будь я конюшим господина де Шале, - воскликнул Портос, - я бы проучил
этого Рошфора!
- А вас проучил бы Красный Герцог, - спокойно заметил Арамис.
- Красный Герцог... Браво, браво! Красный Герцог!.. - закричал Портос,
хлопая в ладоши и одобрительно кивая. - Красный Герцог - это великолепно. Я
постараюсь распространить эту остроту, будьте спокойны. Вот так остряк этот
Арамис!.. Как жаль,что вы не имели возможности последовать своему
призванию, дорогой мой! Какой очаровательный аббат получился бы из вас!
- О, это только временная отсрочка, - заметил Арамис. - Когда-нибудь я
все же буду аббатом. Вы ведь знаете, Портос, что я в предвидении этого
продолжаю изучать богословие.
- Он добьется своего, - сказал Портос. - Рано или поздно, но добьется.
- Скорее рано, - ответил Арамис.
- Он ждет только одного, чтобы снова облачиться в сутану, которая висит
у него в шкафу позади одежды мушкетера! - воскликнул один из мушкетеров.
- Чего же он ждет? - спросил другой.
- Он ждет, чтобы королева подарила стране наследника.
- Незачем, господа, шутить по этому поводу, - заметил Портос. -
Королева, слава богу, еще в таком возрасте, что это возможно.
- Говорят, что лорд Бекингэм (*17) во Франции!.. - воскликнул Арамис с
лукавым смешком, который придавал этим как будто невинным словам некий
двусмысленный оттенок.
- Арамис, друг мой, на этот раз вы не правы, - перебил его Портос, - и
любовь к остротам заставляет вас перешагнуть известную границу. Если б
господин де Тревиль услышал, вам бы не поздоровилось за такие слова.
- Не собираетесь ли вы учить меня, Портос? - спросил Арамис, в кротком
взгляде которого неожиданно сверкнула молния.
- Друг мой, - ответил Портос, - будьте мушкетером или аббатом, но не
тем и другим одновременно. Вспомните, Атос на днях сказал вам: вы едите из
всех кормушек... Нет-нет, прошу вас, не будем ссориться. Это ни к чему. Вам
хорошо известно условие, заключенное между вами, Атосом и мною. Вы ведь
бываете у госпожи д'Эгильон и ухаживаете за ней; вы бываете у госпожи де
Буа-Траси, кузины госпожи де Шеврез, и, как говорят, состоите у этой дамы в
большой милости. О господа, вам незачем признаваться в своих успехах, никто
не требует от вас исповеди - кому не ведома ваша скромность! Но раз уж вы,
черт возьми, обладаете даром молчания, не забывайте о нем, когда речь идет о
ее величестве. Пусть болтают что угодно и кто угодно о короле и кардинале,
по королева священна, и если уж о ной говорят, то пусть говорят одно
хорошее.
- Портос, вы самонадеянны, как Нарцисс (*18), заметьте это, - произнес
Арамис. - Вам ведь известно, что я не терплю поучений и готов выслушивать их
только от Атоса. Что же касается вас, милейший, то ваша чрезмерно роскошная
перевязь не внушает особого доверия к вашим благородным чувствам. Я стану
аббатом, если сочту нужным. Пока что я мушкетер и, как таковой, говорю все,
что мне вздумается. Сейчас мне вздумалось сказать вам, что вы мне надоели.
- Арамис!
- Портос!
- Господа!.. Господа!.. - послышалось со всех сторон.
- Господин де Тревиль ждет господина д'Артаньяна! - перебил их лакей,
распахнув дверь кабинета.
Дверь кабинета, пока произносились эти слова, оставалась открытой, и
все сразу умолкли. И среди этой тишины молодой гасконец пересек приемную и
вошел к капитану мушкетеров, от души радуясь, что так своевременно избежал
участия в развязке этой странной ссоры.
III. АУДИЕНЦИЯ
Господин де Тревиль был в самом дурном расположении духа. Тем не менее
он учтиво принял молодого человека, поклонившегося ему чуть ли не до земли,
и с улыбкой выслушал его приветствия. Беарнский акцент юноши напомнил ему
молодость и родные края - воспоминания, способныев любом возрасте
порадовать человека. Но тут же, подойдя к дверям приемной и подняв руку как
бы в знак того, что он просит разрешения у д'Артаньяна сначала покончить с
остальными, а затем уже приступить к беседе с ним, он трижды крикнул, с
каждым разом повышая голос так, что в нем прозвучала вся гамма интонаций -
от повелительной до гневной:
- Атос! Портос! Арамис!
Оба мушкетера, с которыми мы уже успели познакомиться и которым
принадлежали два последних имени, сразу же отделились от товарищей и вошли в
кабинет, дверь которого захлопнулась за ними, как только они перешагнули
порог. Их манера держаться, хотя они и не были вполне спокойны, своей
непринужденностью, исполненной одновременно и достоинства и покорности,
вызвала восхищение д'Артаньяна, видевшего в этих людях неких полубогов, а в
их начальнике - Юпитера-Громовержца, готового разразиться громом и молнией.
Когда оба мушкетера вошли и дверь за ними закрылась, когда гул
разговоров в приемной, которым вызов мушкетеров послужил, вероятно, новой
пищей, опять усилился, когда, наконец, г-н де Тревиль, хмуря брови, три или
четыре раза прошелся молча по кабинету мимо Портоса и Арамиса, которые
стояли безмолвно, вытянувшись, словно на смотру, он внезапно остановился
против них и, окинув их с ног до головы гневным взором, произнес:
- Известно ли вам, господа, что мне сказал король, и не далее как вчера
вечером? Известно ли вам это?
- Нет, - после короткого молчания ответствовали оба мушкетера. - Нет,
сударь, нам ничего не известно.
- Но мы надеемся, что вы окажете нам честь сообщить об этом, - добавил
Арамис в высшей степени учтиво и отвесил изящный поклон.
- Он сказал мне, что впредь будет подбирать себе мушкетеров из
гвардейцев господина кардинала.
- Из гвардейцев господина кардинала? Как это так? - воскликнул Портос.
- Он пришел к заключению, что его кисленькое винцо требует подбавки
доброго вина.
Оба мушкетера вспыхнули до ушей. Д'Артаньян не знал, куда ему деваться,
и готов был провалиться сквозь землю.
- Да, да! - продолжал г-н де Тревиль, все более горячась. - И его
величество совершенно прав, ибо, клянусь честью, господа мушкетеры играют
жалкую роль при дворе! Господин кардинал вчера вечером за игрой в шахматы
соболезнующим тоном, который очень задел меня, принялся рассказывать, что
эти проклятые мушкетеры, эти головорезы - он произносил эти слова с особой
насмешкой, которая понравилась мне еще меньше, - эти рубаки, добавил он,
поглядываянаменясвоими глазами дикой кошки, задержалисьпозже
разрешенного часа в кабачке на улице Феру. Его гвардейцы, совершавшие обход,
- казалось, он расхохочется мне в лицо, - были принуждены задержать этих
нарушителей ночного покоя. Тысяча чертей! Вы знаете, что это значит?
Арестовать мушкетеров! Вы были в этой компании... да, вы, не отпирайтесь,
вас опознали, и кардинал назвал ваши имена. Я виноват, виноват, ведь я сам
подбираю себе людей. Вот хотя бы вы, Арамис: зачем вы выпросили у меня
мушкетерский камзол, когда вам так к лицу была сутана? Ну а вы, Портос...
вам такая роскошная золотая перевязь нужна, должно быть, чтобы повесить на
ней соломенную шпагу? А Атос... Я не вижу Атоса. Где он?
- Сударь, - с грустью произнес Арамис, - он болен, очень болен.
- Болен? Очень болен, говорите вы? А чем он болен?
- Опасаются, что у него оспа, сударь, - сказал Портос, стремясь
вставить и свое слово. - Весьма печальная история: эта болезнь может
изуродовать его лицо.
- Оспа?.. Вот так славную историю вы тут рассказываете, Портос! Болеть
оспой в его возрасте! Нет, нет!.. Он, должно быть, ранен... или убит... Ах,
если б я мог знать!.. Тысяча чертей! Господа мушкетеры, я не желаю, чтобы
мои люди шатались по подозрительным местам, затевали ссоры на улицах и
пускали в ход шпаги в темных закоулках! Я не желаю в конце концов, чтобы мои
люди служили посмешищем для гвардейцев господина кардинала! Эти гвардейцы -
спокойные ребята, порядочные, ловкие. Их не за что арестовывать, да, кроме
того, они и не дали бы себя арестовать. Я в этом уверен! Они предпочли бы
умереть на месте, чем отступить хоть на шаг. Спасаться, бежать, удирать - на
это способны только королевские мушкетеры!
Портос и Арамис дрожали от ярости. Они готовы были бы задушить г-на де
Тревиля, если бы в глубине души не чувствовали, что только горячая любовь к
ним заставляет его так говорить. Они постукивали каблуками о ковер, до крови
кусали губы и изо всех сил сжимали эфесы шпаг.
В приемной слышали, что вызывали Атоса, Портоса и Арамиса, и по голосу
г-на де Тревиля угадали, что он сильно разгневан. Десяток голов, терзаемых
любопытством, прижался к двери в стремлении не упустить ни слова, и лица
бледнели от ярости, тогда как уши, прильнувшие к скважине, не упускали ни
звука, а уста повторяли одно за другим оскорбительные слова капитана, делая
их достоянием всех присутствующих. В одно мгновение весь дом, от дверей
кабинета и до самого подъезда, превратился в кипящий котел.
- Вот как! Королевские мушкетеры позволяют гвардейцам кардинала себя
арестовывать! - продолжал г-нде Тревиль, в глубине души не менее
разъяренный, чем его солдаты, отчеканивая слова и, словно удары кинжала,
вонзая их в грудь своих слушателей. - Вот как! Шесть гвардейцев кардинала
арестовывают шестерых мушкетеров его величества! Тысяча чертей! Я принял
решение. Прямо отсюда я отправляюсь в Лувр и подаю в отставку, отказываюсь
от звания капитана мушкетеров короля и прошу назначить меня лейтенантом
гвардейцев кардинала. А если мне откажут, тысяча чертей, я сделаюсь аббатом!
При этих словах ропот за стеной превратился в бурю. Всюду раздавались
проклятия и богохульства. Возгласы: "Тысяча чертей!", "Бог и все его
ангелы!", "Смерть и преисподняя!" - повисли в воздухе. Д'Артаньян глазами
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000