- Да в смысле водворения моего соперника в доме господина Данглара...
- Какого соперника?
- Как какого? Да Андреа Кавальканти, которому вы покровительствуете!
- Оставьте глупые шутки, виконт; я нисколько не покровительствую Анд-
реа, во всяком случае не у господина Данглара.
- И я упрекнул бы вас за это, если бы молодой человек нуждался в пок-
ровительстве. Но, к счастью для меня, он в этом не нуждается.
- Как, вам разве кажется, что он ухаживает?
- Ручаюсь вам: он закатывает глаза, как воздыхатель, и распевает, как
влюбленный; он грезит о руке надменной Эжени. Смотрите, я заговорил сти-
хами! Честное слово, я в этом неповинен. Но все равно, я повторяю: он
грезит о руке надменной Эжени.
- Не все ли это равно, если думают только о вас?
- Не скажите, дорогой граф; обе были со мной суровы.
- Как так обе?
- Очень просто: мадемуазель Эжени едва удостаивала меня ответом, а
мадемуазель д'Армильи, ее наперсница, мне вовсе не отвечала.
- Да, но отец обожает вас, - сказал Монте-Кристо.
- Он? Наоборот, он всадил мне в сердце тысячу кинжалов; правда, кин-
жалов с лезвием, уходящим в рукоятку, какие употребляют на сцене, но сам
он их считает настоящими.
- Ревность - признак любви.
- Да, но я не ревную.
- Зато он ревнует.
- К кому? К Дебрэ?
- Нет, к вам.
- Ко мне? Держу пари, что не пройдет недели, как он велит меня не
принимать.
- Ошибаетесь, дорогой виконт.
- Чем вы докажете?
- Вам нужны доказательства?
- Да.
- Я уполномочен просить графа де Морсер явиться с окончательным пред-
ложением к барону.
- Кем уполномочены?
- Самим бароном.
- Но, дорогой граф, - сказал Альбер так вкрадчиво, как только мог, -
ведь вы этого не сделаете, правда?
- Ошибаетесь, Альбер, я это сделаю, я обещал.
- Ну вот, - со вздохом сказал Альбер, - похоже, что вы непременно хо-
тите меня женить.
- Я хочу быть со всеми в хороших отношениях. Но, кстати о Дебрэ; я
его больше не встречаю у баронессы.
- Они поссорились.
- С баронессой?
- Нет, с бароном.
- Так он что-нибудь заметил?
- Вот это мило!
- А вы думаете, он подозревал? - спросил МонтеКристо с очаровательной
наивностью.
- Ну и ну! Да откуда вы явились, дорогой граф?
- Из Конго, скажем.
- Это еще не так далеко.
- Откуда мне знать нравы парижских мужей?
- Ах, дорогой граф, мужья везде одинаковы; раз вы изучили эту челове-
ческую разновидность в какой-нибудь одной стране, вы знаете всю их поро-
ду.
- Но тогда из-за чего Данглар и Дебрэ могли рассориться? Они как буд-
то так хорошо ладили, - сказал Монте-Кристо, снова изображая наивность.
- В том-то и дело, здесь уже начинаются тайны Изиды, а в них я не
посвящен. Когда Кавальканти-сын станет членом их семьи, вы его спросите.
Экипаж остановился.
- Вот мы и приехали, - сказал Монте-Кристо, - сейчас только половина
одиннадцатого, зайдите ко мне.
- С большим удовольствием.
- Мой экипаж отвезет вас потом домой.
- Нет, спасибо, моя карета должна была ехать следом.
- Да, вот она, - сказал Монте-Кристо, выходя из экипажа.
Они вошли в дом; гостиная была освещена, и они прошли туда.
- Подайте нам чаю, Батистен, - приказал МонтеКристо.
Батистен молча вышел из комнаты. Через две секунды он вернулся, неся
уставленный всем необходимым поднос, который, как это бывает в волшебных
сказках, словно явился из-под земли.
- Знаете, - сказал Альбер, - меня восхищает не ваше богатство, - быть
может, найдутся люди и богаче вас; не ваш ум, - если Бомарше был и не
умнее вас, то во всяком случае столь же умен; но меня восхищает ваше
умение заставить служить себе - безмолвно, в ту же минуту, в ту же се-
кунду, как будто по вашему звонку угадывают, чего вы хотите, и как будто
то, чего вы захотите, всегда наготове.
- В этом есть доля правды. Мои привычки хорошо изучены. Вот сейчас
увидите; не угодно ли вам чего-нибудь за чаем?
- Признаться, я не прочь покурить.
Монте-Кристо подошел к звонку и ударил один раз.
Через секунду открылась боковая дверь, и появился Али, неся две длин-
ные трубки, набитые превосходным латакиэ.
- Это прямо чудо, - сказал Альбер.
- Вовсе нет, это очень просто, - возразил Монте-Кристо. - Али знает,
что за чаем или кофе я имею привычку курить; он знает, что я просил чаю,
знает, что я вернулся вместе с вами, слышит, что я зову его, догадывает-
ся - зачем, и так как на его родине трубка - первый знак гостеприимства,
то он вместо одного чубука и приносит два.
- Да, конечно, всему можно дать объяснение, и все же только вы
один... Но что это?
И Морсер кивнул на дверь, из-за которой раздавались звуки, напоминаю-
щие звуки гитары.
- Я вижу, дорогой виконт, вы сегодня обречены слушать музыку; не ус-
пели вы избавиться от рояля мадемуазель Данглар, как попадаете на лютню
Гайде.
- Гайде! Чудесное имя! Неужели не только в поэмах лорда Байрона есть
женщины, которых зовут Гайде?
- Разумеется; во Франции это имя встречается очень редко; но в Алба-
нии и Эпире оно довольно обычно; оно означает целомудрие, стыдливость,
невинность; такое же имя, как те, которые у вас дают при крещении.
- Что за прелесть! - сказал Альбер. - Хотел бы я, чтобы паши францу-
женки назывались мадемуазель Доброта, мадемуазель Тишина, мадемуазель
Христианское Милосердие! Вы только подумайте, если бы мадемуазель Данг-
лар звали не Клэр-Мари-Эжени, а мадемуазель Целомудрие-Скромность-Невин-
ность Данглар! Вот был бы эффект во время оглашения!
- Сумасшедший! - сказал граф. - Не говорите такие вещи так громко,
Гайде может услышать.
- Она рассердилась бы на это?
- Нет, конечно, - сказал граф надменным тоном.
- Она добрая? - спросил Альбер.
- Это не доброта, а долг; невольница не может сердиться на своего
господина.
- Ну, теперь вы сами шутите! Разве еще существуют невольницы?
- Конечно, раз Гайде моя невольница.
- Нет, правда, вы все делаете не так, как другие люди, и все, что у
вас есть, не такое, как у всех! Невольница графа Монте-Кристо! Во Фран-
ции - это положение. При том, как вы сорите золотом, такое место должно
приносить сто тысяч экю в год.
- Сто тысяч экю! Бедная девочка имела больше. Она родилась среди сок-
ровищ, перед которыми сокровища "Тысячи и одной ночи" - просто пустяки.
- Так она в самом деле княжна?
- Вот именно, и одна из самых знатных в своей стране.
- Я так и думал. Но как же случилось, что знатная княжна стала не-
вольницей?
- А как случилось, что тиран Дионисий стал школьным учителем? Жребий
войны, дорогой виконт, прихоть судьбы.
- А ее происхождение - тайна?
- Для всех - да; но не для вас, дорогой виконт, потому что вы мой
друг и будете молчать, если пообещаете, правда?
- Даю вам честное слово!
- Вы слыхали историю янинского паши?
- Али-Тебелина? Конечно, ведь мой отец приобрел свое состояние у него
на службе.
- Да, правда, я забыл.
- А какое отношение имеет Гайде к Али-Тебелину?
- Она всего-навсего его дочь.
- Как, она дочь Али-паши?
- И прекрасной Василики.
- И она ваша невольница?
- Да.
- Как же так?
- Да так. Однажды я проходил по константинопольскому базару и купил
ее.
- Это великолепно! С вами, дорогой граф, не живешь, а грезишь. Скажи-
те, можно попросить вас, хоть это и очень нескромно...
- Я слушаю вас.
- Но раз вы показываетесь с ней, вывозите ее в Оперу...
- Что же дальше?
- Так я могу попросить вас об этом?
- Можете просить меня о чем угодно.
- Тогда, дорогой граф, представьте меня вашей княжне.
- Охотно. Но только при двух условиях.
- Заранее принимаю их.
- Во-первых, вы никогда никому не расскажете об этом знакомстве.
- Отлично. (Альбер поднял руку.) Клянусь в этом!
- Во-вторых, вы ей не скажете ни слова о том, что ваш отец был на
службе у ее отца.
- Клянусь и в этом.
- Превосходно, виконт; вы будете помнить обе свои клятвы, не правда
ли?
- О граф! - воскликнул Альбер.
- Отлично. Я знаю, что вы человек чести.
Граф снова ударил по звонку; вошел Али.
- Предупреди Гайде, - сказал ему граф, - что я приду к ней пить кофе,
и дай ей понять, что я прошу у нее разрешения представить ей одного из
моих друзей.
Али поклонился и вышел.
- Итак, условимся: никаких прямых вопросов, дорогой виконт. Если вы
хотите что-либо узнать, спрашивайте у меня, а я спрошу у нее.
- Условились.
Али появился в третий раз и приподнял драпировку в знак того, что его
господин и Альбер могут войти.
- Идемте, - сказал Монте-Кристо.
Альбер провел рукой по волосам и подкрутил усы, а граф снова взял в
руки шляпу, надел перчатки и прошел с Альбером в покои, которые, как
верный часовой, охранял Али и немного дальше, как пикет, три французских
горничных под командой Мирто.
Гайде ждала их в первой комнате, гостиной, широко открыв от удивления
глаза: в первый раз к ней являлся какой-то мужчина, кроме Монте-Кристо;
она сидела па диване, в углу, поджав под себя ноги и устроив себе как бы
гнездышко из великолепных полосатых, покрытых вышивкой восточных шелков.
Около нее лежал инструмент, звуки которого выдали ее присутствие. Она
была прелестна.
Увидев Монте-Кристо, она приподнялась со своей особенной улыбкой - с
улыбкой дочери и возлюбленной; Монте-Кристо подошел и протянул ей руку,
которой она, как всегда, коснулась губами.
Альбер остался стоять у двери, захваченный этой странной красотой,
которую он видел впервые и о которой во Франции не имели никакого предс-
тавления.
- Кого ты привел ко мне? - по-гречески спросила девушка у Монте-Крис-
то. - Брата, друга, просто знакомого или врага?
- Друга, - ответил на том же языке Монте-Кристо.
- Как его зовут?
- Граф Альбер; это тот самый, которого я в Риме вызволил из рук раз-
бойников.
- На каком языке ты желаешь, чтобы я говорила с ним?
Монте-Кристо обернулся к Альберу.
- Вы знаете современный греческий язык? - спросил он его.
- Увы, даже и древнегреческого не знаю, дорогой граф, - сказал
Альбер. - Никогда еще у Гомера и Платона не было такого неудачного и,
осмелюсь даже сказать, такого равнодушного ученика, как я.
- В таком случае, - заговорила Гайде, доказывая этим, что она поняла
вопрос Монте-Кристо и ответ Альбера, - я буду говорить по-французски или
по-итальянски, если только мой господин желает, чтобы я говорила.
Монте-Кристо секунду подумал.
- Ты будешь говорить по-итальянски, - сказал он.
Затем обратился к Альберу:
- Досадно, что вы по знаете ни новогреческого, ни древнегреческого
языка, ими Гайде владеет в совершенстве. Бедной девочке придется гово-
рить с вами по-итальянски, из-за этого вы, быть может, получите ложное
представление о ней.
Он сделал знак Гайде.
- Добро пожаловать, друг, пришедший вместе с моим господином и пове-
лителем, - сказала девушка на прекрасном тосканском наречии, с тем неж-
ным римским акцентом, который делает язык Данте столь же звучным, как
язык Гомера. - Али, кофе и трубки!
И Гайде жестом пригласила Альбера подойти ближе, тогда как Али уда-
лился, чтобы исполнить приказание своей госпожи. Монте-Кристо указал
Альберу на складной стул, сам взял второй такой же, и они подсели к низ-
кому столику, на котором вокруг кальяна лежали живые цветы, рисунки и
музыкальные альбомы.
Али вернулся, неся кофе и чубуки; Батистену был запрещен вход в эту
часть дома. Альбер отодвинул трубку, которую ему предложил нубиец.
- Берите, берите, - сказал Монте-Кристо, - Гайде почти так же цивили-
зованна, как парижанка; сигара была бы ей неприятна, потому что она не
выносит дурного запаха; но восточный табак - это благовоние, вы же знае-
те.
Али удалился.
Кофе был уже налит в чашки; но только для Альбера была все же постав-
лена сахарница: Монте-Кристо и Гайде пили этот арабскийнапиток
по-арабски, то есть без сахара. Гайде протянула руку, взяла кончиками
своих тонких розовых пальцев чашку из японского фарфора и поднесла ее к
губам с простодушным удовольствием ребенка, который пьет или ест что-ни-
будь, что очень любит.
В это время две служанки внесли подносы с мороженым и шербетом и пос-
тавили их на два предназначенных для этого маленьких столика.
- Мой дорогой хозяин, и вы, синьора, - сказал поитальянски Альбер, -
простите мне мое изумление. Я совершенно ошеломлен, и есть отчего; пере-
до мной открывается Восток, подлинный Восток, какого я, к сожалению, ни-
когда не видал, по о котором я грезил. И это в самом сердце Парижа!
Только что я слышал, как проезжали омнибусы и звенели колокольчики тор-
говцев лимонадом... Ах, синьора, почему я не умою говорить по-гречески!
Ваша беседа вместе с этой волшебной обстановкой, - это был бы такой
вечер, что я сохранил бы его в памяти на всю жизнь.
- Я достаточно хорошо говорю по-итальянски и могу с вами разговари-
вать, - спокойно отвечала Гайде. - И я постараюсь, чтобы вы чувствовали
себя на Востоке, раз он вам нравится.
- О чем мне можно говорить? - шепотом спросил Альбер графа.
- Да о чем угодно: о ее родине, о ее юности, о ее воспоминаниях; или,
если вы предпочитаете, о Риме, о Неаполе или о Флоренции.
- Ну, не стоило бы искать общества гречанки, чтобы говорить с ней о
том, о чем можно говорить с парижанкой, - сказал Альбер. - Разрешите мне
поговорить с ней о Востоке.
- Пожалуйста, дорогой Альбер, это будет ей всего приятнее.
Альбер обратился к Гайде:
- В каком возрасте вы покинули Грецию, синьора?
- Мне было тогда пять лет, - ответила Гайде.
- И вы помните свою родину?
- Когда я закрываю глаза, передо мной встает все, что я когда-то ви-
дела. У человека два зрения: взор тела и взор души. Телесное зрение
иногда забывает, по духовное помнит всегда.
- А с какого времени вы себя помните?
- Я едва умела ходить; моя мать Василики - имя Василики означает
царственная, - прибавила девушка, подымая голову, - моя мать брала меня
за руку, и мы обе, закутанные в покрывала, положив в кошелек все золотые
монеты, какие у нас были, шли просить милостыню для заключенных; мы го-
ворили: "Благотворящий бедному дает взаймы Господу..." [58] Когда коше-
лек наполнялся доверху, мы возвращались во дворец и, не говоря отцу, все
эти деньги, которые нам подавали, принимая нас за бедных, отсылали мо-
настырскому игумену, а он распределял их между заключенными.
- А сколько вам было тогда лет?
- Три года, - сказала Гайде.
- И вы помните все, что делалось вокруг вас, начиная с трехлетнего
возраста?
- Все.
- Граф, - сказал шепотом Альбер, - разрешите синьоре рассказать нам
что-нибудь из своей жизни. Вы запретили мне говорить с ней о моем отце,
но, может быть, она сама что-нибудь о нем расскажет, а вы не можете себе
представить, как мне было бы приятно услышать его имя из таких прекрас-
ных уст.
Монте-Кристо обернулся к Гайде и, подняв бровь, чтобы обратить ее
особое внимание на то, что он ей скажет, произнес по-гречески:
- Отца судьбу, но не имя предателя и не предательство, поведай нам.
Гайде тяжело вздохнула, и темное облако легло на ее ясное чело.
- Что вы ей сказали? - шепотом спросил Морсер.
- Я снова предупредил ее, что вы наш друг и что ей незачем таиться от
вас.
- Итак, - сказал Альбер, - ваше первое воспоминание - о том, как вы
собирали милостыню для заключенных; какое же следующее?
- Следующее? Я вижу себя под сенью сикомор, на берегу озера; его дро-
жащее зеркало я как сейчас различаю сквозь листву. Прислонившись к само-
му старому и ветвистому дереву, сидит на подушках мой отец; моя мать ле-
жит у его ног, а я, маленькая, играю белой бородой, спадающей ему на
грудь, и заткнутым за пояс кинжалом, рукоять которого осыпана алмазами.
Время от времени к нему подходит албанец и говорит ему несколько слов; я
не обращаю на них никакого внимания, а отец отвечает, никогда не меняя
голоса: "Убейте его" или "Я его прощаю!"
- Как странно, - сказал Альбер, - слышать такие вещи из уст молодой
девушки не на подмостках театра и говорить себе: это не вымысел. Но как
же вам после такого поэтического прошлого, после таких волшебных далей
нравится Франция?
- Я нахожу, что это прекрасная страна, - сказала Гайде, - но я вижу
Францию такой, как она есть, потому что смотрю на нее глазами взрослой
женщины; а моя родина, на которую я глядела глазами ребенка, кажется мне
всегда окутанной то лучезарным, то мрачным облаком в зависимости от то-
го, видят ли ее мои глаза милой родиной или местом горьких страданий.
- Вы так молоды, синьора, - сказал Альбер, невольно отдавая дань пош-
лости, - когда же вы успели страдать?
Гайде обратила свой взор на Монте-Кристо, который, подавая ей неуло-
вимый знак, шепнул по гречески:
- Расскажи.
- Ничто не накладывает такой отпечаток на душу, как первые воспомина-
ния, а кроме тех двух, о которых я вам сейчас рассказала, все остальные
воспоминания моей юности полны печали.
- Говорите, говорите, синьора! - сказал Альбер. - Поверьте, для меня
невыразимое счастье слушать вас.
Гайде печально улыбнулась.
- Так вы хотите, чтобы я рассказала и о других своих воспоминаниях? -
спросила она.
- Умоляю вас об этом.
- Что ж, хорошо. Мне было четыре года, когда однажды вечером меня
разбудила мать. Мы жили тогда во дворце в Янине; она подняла меня с по-
душек, на которых я спала, и, когда я открыла глаза, я увидела, что она
плачет.
Она не сказала мне ни слова, взяла меня на руки и понесла.
Видя ее слезы, я тоже хотела заплакать.
"Молчи, дитя", - сказала она.
Часто бывало, что, несмотря на материнские ласки или угрозы, я, кап-
ризная, как все дети, продолжала плакать; но на этот раз в голосе моей
бедной матери звучал такой ужас, что я в ту же секунду замолчала.
Она быстро несла меня.
Тут я увидела, что мы спускаемся по широкой лестнице; впереди нас
шли, вернее, бежали служанки моей матери, неся сундуки, мешочки, украше-
ния, драгоценности, кошельки с золотом.
Вслед за женщинами шли десятка два телохранителей с длинными ружьями
и пистолетами, одетых в тот костюм, который вы во Франции знаете с тех
пор, как Греция снова стала независимой страной.
- Поверьте мне, - продолжала Гайде, качая головой и бледнея при одном
воспоминании, - было что-то зловещее в этой длинной веренице рабов и
служанок, которые еще не вполне очнулись от сна, - по крайней мере мне
они казались сонными, быть может, потому, что я сама не совсем просну-
лась.
По лестнице пробегали гигантские тени, их отбрасывало колтыхающееся
пламя смоляных факелов.
"Поспешите!" - сказал чей-то голос из глубины галереи.
Все склонились перед этим голосом, как клонятся колосья, когда над
полями проносится ветер.
Я вздрогнула, услышав этот голос.
Это был голос моего отца.
Он шел последним, в своих роскошных одеждах, держа в руке карабин,
подарок вашего императора; опираясь на своего любимца Селима, он гнал
нас перед собой, как гонит пастух перепуганное стадо.
- Мой отец, - сказала Гайде, высоко подняв голову, - был великий че-
ловек, паша Янины; Европа знала его под именем Али-Тебелина, и Турция
трепетала перед ним.
Альбер невольно вздрогнул, услышав эти слова, произнесенные с невыра-
зимой гордостью и достоинством.
В глазах девушки сверкнуло что-то мрачное, пугающее, когда она, по-
добно пифии, вызывающей призрак, воскресила кровавую тень человека, ко-
торого ужасная смерть так возвеличила в глазах современной Европы.
- Вскоре, - продолжала Гайде, - шествие остановилось; мы были внизу
лестницы, на берегу озера. Мать, тяжело дыша, прижимала меня к груди; за
нею я увидела отца, он бросал по сторонам тревожные взгляды.
Перед нами спускались четыре мраморные ступени, у нижней покачивалась
лодка.
С того места, где мы стояли, видна была темная громада, подымающаяся
из озера; это был замок, куда мы направлялись.
Мне казалось, может быть, из-за темноты, что до него довольно далеко.
Мы сели в лодку. Я помню, что весла совершенно бесшумно касались во-
ды; я наклонилась, чтобы посмотреть на них; они были обернуты поясами
наших паликаров.
Кроме гребцов, в лодке находились только женщины, мой отец, мать, Се-
лим и я.
Паликары остались на берегу и стали на колени в самом низу лестницы,
чтобы в случае погони воспользоваться тремя верхними ступенями как прик-
рытием.
Наша лодка неслась как стрела.
"Почему лодка плывет так быстро? - спросила я у матери.
"Тише, дитя, - сказала она, - это потому, что мы бежим".
Я ничего не понимала. Зачем бежать моему отцу, такому всемогущему?
Перед ним всегда бежали другие, и его девизом было:
Они ненавидят меня, значит, боятся.
Но теперь мой отец действительно спасался бегством. После он сказал
мне, что гарнизон янинского замка устал от продолжительной службы...
Тут Гайде выразительно взглянула на Монте-Кристо, глаза которого с
этой минуты не отрывались от се лица. И она продолжала медленно, как это
делают, когда чтонибудь сочиняют или пропускают.
- Вы сказали, синьора, - подхватил Альбер, который с величайшим вни-
манием слушал ее рассказ, - что янинский гарнизон устал от продолжи-
тельной службы...
- И сговорился с сераскиром Куршидом, которого султан послал, чтобы
захватить моего отца. Тогда мой отец, предварительно отправив к султану
французского офицера, которому он всецело доверял, решил скрыться в за-
ранее построенной маленькой крепости, которую он называл катафюгион, что
означает убежище.
- А вы помните имя этого офицера, синьора? - спросил Альбер.
Монте-Кристо обменялся с Гайде быстрым, как молния, взглядом; Альбер
не заметил этого.
- Нет, - сказала она, - я забыла имя; но, может быть, я потом вспомню
и тогда скажу вам.
Альбер уже собирался назвать имя своего отца, но Монте-Кристо предос-
терегающе поднял палец; Альбер вспомнил свою клятву и ничего не сказал.
- Вот к этому убежищу мы и плыли, - продолжала Гайде.
- Украшенный арабесками нижний этаж, террасы которого поднимались над
самой водой, и второй этаж, выходящий окнами на озеро, вот и все, что
видно было, когда подплывали к этому маленькому дворцу.
Но под нижним этажом, уходя в глубь острова, тянулось подземелье, ог-
ромная пещера. Туда и провели мою мать, меня и наших служанок; там лежа-
ли в одной огромной куче шестьдесят тысяч кошельков и двести бочонков; в
кошельках было на двадцать пять миллионов золотых монет, а в бочонках
тридцать тысяч фунтов пороху.
Около этих бочонков встал Селим, о котором я вам уже говорила, люби-
мец моего отца; день и ночь он стоял на страже, держа в руке копье с
зажженным фитилем на конце; ему был дан приказ все взорвать - убежище,
телохранителей, пашу, женщин и золото - по первому знаку моего отца.
Я помню, что наши невольницы, зная об этом ужасном соседстве, моли-
лись, стонали и плакали дни и ночи напролет.
У меня перед глазами всегда стоит этот молодой воин, бледный, с чер-
ными глазами; и, когда ко мне прилетит ангел смерти, я, наверно, узнаю в
нем Селима.
Не знаю, сколько времени мы провели так; в те дни я еще не имела
представления о времени; иногда, очень редко, мой отец звал нас, мать и
меня, на террасу дворца; это были радостные часы для меня: в подземелье
я видела только стонущие тени и пылающее копье Селима. Мой отец, сидя у
большого отверстия, мрачно вглядывался в далекий горизонт, следя за каж-
дой черной точкой, появлявшейся на глади озера; мать, полулежа возле не-
го, клала голову на его плечо, а я играла у его ног и с детским удивле-
нием, от которого все вокруг кажется больше, чем на самом деле, любова-
лась отрогами Пинда на горизонте, замками Янины, белыми и стройными,
встающими из голубых вод озера, массивами темной зелени, которая издали
кажется мхом, лишаями на горных утесах, а вблизи оказывается гигантскими
пиниями и огромными миртами.
Однажды утром мой отец послал за нами; он был довольно спокоен, по
бледнее, чем обыкновенно.
"Потерпи еще, Василики, сегодня всему наступит конец; сегодня должен
прибыть фирман повелителя, и моя судьба будет решена. Если я получу пол-
ное прощение, мы с торжеством вернемся в Янину; если вести будут дурные,
мы бежим сегодня же ночью".
"Но если они не дадут нам бежать?" - сказала моя мать.
"Не беспокойся, - сказал, улыбаясь, Али, - Селим со своим пылающим
копьем отвечает мне за них. Они очень хотели бы, чтобы я умер, но не с
тем, чтобы умереть вместе со мной".
Моя мать отвечала лишь вздохами на эти слова утешения, которые отец
говорил не от сердца.
Она приготовила ему воды со льдом, которую он пил не переставая, по-
тому что со времени бегства его снедала жгучая лихорадка; она надушила
его седую бороду и зажгла ему трубку, за вьющимся дымом которой он иног-
да рассеянно следил целыми часами.
Вдруг он сделал такое резкое движение, что я испугалась.
Затем, не отводя взгляда от точки, привлекшей его внимание, он велел
подать подзорную трубу.
Моя мать передала ему трубу; лицо ее стало белее гипсовой колонны, к
которой она прислонилась.
Я видела, как рука отца задрожала.
"Лодка!.. две!.. три!.. - прошептал он, - четыре!.."
Я помню, как он встал, схватил ружье и насыпал порох на полку своих
пистолетов.
"Василики, - сказал он моей матери, и видно было, как он дрожит, -
наступила минута, которая решит нашу участь; через полчаса мы узнаем от-
вет великого властелина. Спустись с Гайде в подземелье".
"Я не хочу покидать вас, - сказала Василики, - если вам суждена
смерть, господин мой, я хочу умереть вместе с вами".
"Идите туда, где Селим!" - крикнул мой отец.
"Прощайте, мой повелитель!" - покорно прошептала моя мать и склони-
лась, как бы уже встречая смерть.
"Уведите Василики", - сказал мой отец своим паликарам.
Но я, на минуту забытая, подбежала и протянула к нему руки; он увидел
меня, нагнулся и прикоснулся губами к моему лбу.
Этот поцелуй был последний, и он поныне горит на моем челе!
Спускаясь, мы видели, сквозь виноград террасы, лодки: они все росли
и, еще недавно похожие на черные точки, казались уже птицами, несущимися
по воде.
Тем временем двадцать паликаров, сидя у ног моего отца, скрытые пери-
лами, следили налитыми кровью глазами за приближением этих судов и дер-
жали наготове свои длинные ружья, выложенные перламутром и серебром; по
полу было разбросано множество патронов; мой отец то и дело смотрел на
часы и тревожно шагал взад и вперед.
Вот что осталось в моей памяти, когда я уходила от отца, получив от
него последний поцелуй.
Мы с матерью спустились в подземелье. Селим попрежнему стоял на своем
посту; он печально улыбнулся нам. Мы принесли с другого конца пещеры по-
душки и сели около Селима; когда грозит большая опасность, стремишься
быть ближе к преданному сердцу, а я, хоть была совсем маленькая, я
чувствовала, что над нами нависло большое несчастье...
Альбер часто слышал, - не от своего отца, который никогда об этом не
говорил, но от посторонних, - о последних минутах янинского визиря, чи-
тал много рассказов о его смерти. Но эта повесть, ожившая во взоре и го-
лосе Гайде, эта взволнованная и скорбная элегия потрясла его невыразимым
очарованием и ужасом.
Гайде, вся во власти ужасных воспоминаний, на миг замолкла; голова
ее, как цветок, склоняющийся пред бурей, поникла на руку, а затуманенные
глаза, казалось, еще видели на горизонте зеленеющий Пипд и голубые воды
янинского озера, волшебное зеркало, в котором отражалась нарисованная ею
мрачная картина.
Монте-Кристо смотрел на нее с выражением бесконечного участия и жа-
лости.
- Продолжай, дитя мое, - сказал он по-гречески.
Гайде подняла голову, словно голос Монте-Кристо пробудил ее от сна, и
продолжала:
- Было четыре часа; но, хотя снаружи был ясный, сияющий день, в под-
земелье стоял густой мрак.
В пещере была только одна светящаяся точка, подобная одинокой звез-
дочке, дрожащей в глубине черного неба: факел Селима.
Моя мать молилась: она была христианка.
Селим время от времени повторял священные слова:
"Велик аллах!"
Все же мать еще сохраняла некоторую надежду. Спускаясь в подземелье,
она, как ей показалось, узнала того француза, который был послан в Конс-
тантинополь и которому мой отец всецело доверял, так как знал, что воины
французского султана обычно благородные и великодушные люди. Она подошла
поближе к лестнице и прислушалась.
"Они приближаются, - сказала она, - ах, только бы они несли мир и
жизнь!"
"Чего ты боишься, Василики? - ответил Селим мягко, ласково и в то же
время гордо. - Если они не принесут мира, мы подарим им смерть".
Он оправлял пламя на своем копье, и это движение делало его похожим
на Диониса древнего Крита.
Но я, маленькая и глупая, боялась этого мужества, которое мне каза-
лось жестоким и безумным, страшилась этой ужасной смерти в воздухе и
пламени.
Моя мать испытывала то же самое, и я чувствовала, как она дрожит.
"Боже мой, мамочка, - воскликнула я, - неужели мы сейчас умрем?"
И, услышав мои слова, невольницы начали еще громче стонать и мо-
литься.
"Сохрани тебя бог, дитя, - сказала мне Василики, - дожить до такого
дня, когда ты сама пожелаешь смерти, которой страшишься сегодня".
Потом она едва слышно спросила Селима:
"Какой приказ дал тебе господин?"
"Если он пошлет мне свой кинжал, - значит, султан отказывает ему в
прощении, и я все взрываю, если он пришлет свое кольцо - значит, султан
прощает его, и я сдаю пороховой погреб".
"Друг, - сказала моя мать, - если господин пришлет кинжал, не дай нам
умереть такой ужасной смертью; мы подставим тебе горло, убей нас этим
самым кинжалом".
"Да, Василики", - спокойно ответил Селим.
Вдруг до нас долетели громкие голоса; мы прислушались; это были крики
радости. Наши паликары выкрикивали имя француза, посланного в Константи-
нополь; было ясно, что он привез ответ великого властелина и что этот
ответ благоприятен.
- И вы все-таки не помните этого имени? - сказал Морсер, готовый ожи-
вить его в памяти рассказчицы.
Монте-Кристо сделал ему знак.
- Я не помню, - отвечала Гайде. - Шум все усиливался; раздались приб-
лижающиеся шаги: кто-то спускался в подземелье.
Селим держал копье наготове.
Вскоре какая-то тень появилась в голубоватом сумраке, который созда-
вали у входа в подземелье слабые отблески дневного света.
"Кто ты? - крикнул Селим. - Но кто бы ты ни был, ни шагу дальше!"
"Слава султану! - ответила тень. - Визирь Али получил полное помило-
вание: ему не только дарована жизнь, но возвращены все его сокровища и
все имущество".
Моя мать радостно вскрикнула и прижала меня к своему сердцу.
"Постой! - сказал ей Селим, видя, что она уже бросилась к выходу. -
Ты же знаешь, я должен получить кольцо".
"Это правда", - сказала моя мать; и она упала на колени и подняла ме-
ня к небу, словно моля бога за меня, она хотела, чтобы я была ближе к
нему.
И снова Гайде умолкла, охваченная таким волнением, что на ее бледном
лбу выступили капли пота, а задыхающийся голос, казалось, не мог выр-
ваться из пересохшего горла.
Монте-Кристо налил в стакан немного ледяной воды и, подавая ей, ска-
зал ласково, но все же с повелительной ноткой в голосе:
- Будь мужественна, дитя мое!
Гайде вытерла глаза и лоб и продолжала:
- Тем временем наши глаза, привыкшие к темноте, узнали посланца паши;
это был наш друг.
Селим тоже узнал его, но храбрый юноша не забыл приказ: повиноваться.
"От чьего имени пришел ты?" - спросил он.
"Я пришел от имени нашего господина, Али-Тебелина".
"Если ты пришел от имени Али, тебе должно быть известно, что ты дол-
жен передать мне".
"Да, - отвечал посланец, - и я принес тебе его кольцо".
И он поднял руку над головой; но он стоял слишком далеко, и было не-
достаточно светло, чтобы Селим с того места, где мы стояли, мог разли-
чить и узнать предмет, который тот ему показывал.
"Я не вижу, что у тебя в руке", - сказал Селим.
"Подойди, - сказал посланный, - или я подойду к тебе".
"Ни то, ни другое, - отвечал молодой войн, - положи то, что ты мне
показываешь, там, где ты стоишь, чтобы на него упал луч света, и отойди
подальше, пока я не посмотрю на него".
"Хорошо", - сказал посланный.
И он отошел, положив на указанное ему место то, что держал в руке.
Наши сердца трепетали; нам казалось, что это действительно кольцо. Но
было ли это кольцо моего отца?
Селим, не выпуская из рук зажженный факел, подошел, наклонился, оза-
ренный лучом света, и поднял кольцо с земли.
"Кольцо господина, - сказал он, целуя его, - хорошо!"
И повернув факел к земле, он наступил на него ногой и погасил.
Посланец испустил крик радости и хлопнул в ладоши. По этому сигналу
вбежали четыре воина сераскира Куршида, и Селим упал, пронзенный пятью
кинжалами.
Тогда, опьяненные своим преступлением, хотя еще бледные от страха,
они ринулись в подземелье, разыскивая, нет ли где огня, и хватаясь за
мешки с золотом.
Тем временем мать схватила меня на руки и, легкая и проворная, побе-
жала по известным только нам переходам к потайной лестнице, ведшей в
верхнюю часть убежища, где царила страшная суматоха.
Залы были полны чодоарами Куршида - нашими врагами.
В ту секунду, когда моя мать уже собиралась распахнуть дверь, прогре-
мел грозный голос паши.
Моя мать припала лицом к щели между досками; перед моими глазами слу-
чайно оказалось отверстие, и я заглянула в него.
"Что нужно вам?" - говорил мой отец людям, которые держали бумагу с
золотыми буквами.
"Мы хотим сообщить тебе волю его величества, - сказал один из них. -
Ты видишь этот фирман?"
"Да, вижу", - сказал мой отец.
"Так прочти; он требует твоей головы".
Мой отец ответил раскатом хохота, более страшным, чем всякая угроза.
Он все еще смеялся, спуская курки двух своих пистолетов. Грянули два
выстрела, и два человека упали мертвыми.
Паликары, лежавшие ничком вокруг моего отца, вскочили и открыли
огонь; комната наполнилась грохотом, пламенем и дымом.
В тот же миг и с другой стороны началась пальба, и пули начали проби-
вать доски рядом с нами.
О, как прекрасен, как величествен был визирь Али-Тебелин, мой отец,
среди пуль, с кривой саблей в руке, с лицом, почерневшим от пороха! Как
перед ним бежали враги!
"Селим! Селим! - кричал он. - Хранитель огня, исполни свой долг!"
"Селим мертв, - ответил чей-то голос, как будто исходивший со дна
убежища, - а ты, господин мой Али, ты погиб!"
В тот же миг раздался глухой залп, и пол вокруг моего отца разлетелся
на куски.
Чодоары стреляли сквозь пол. Три или четыре паликара упали, сраженные
выстрелами снизу, и тела их были изрешечены пулями.
Мой отец зарычал, вцепился пальцами в пробоины от пуль и вырвал из
пола целую доску.
Но тут из этого отверстия грянуло двадцать выстрелов, и огонь, выры-
ваясь, словно из кратера вулкана, охватил обивку стен и пожрал ее.
Среди этого ужасающего шума, среди этих страшных криков два самых
громких выстрела, два самых раздирающих крика заставили меня похолодеть
от ужаса. Эти два выстрела смертельно ранили моего отца, и это он дважды
закричал так страшно.
И все же он остался стоять, схватившись за окно. Моя мать изо всех
сил дергала дверь, чтобы вбежать и умереть вместе с ним, но дверь была
заперта изнутри.
Вокруг него корчились в предсмертных судорогах паликары; двое или
трое из них, не раненые или раненные легко, выскочили в окна.
И в это время треснул весь пол, разбиваемый ударами снизу. Мой отец
упал на одно колено; в тот же миг протянулось двадцать рук, вооруженных
саблями, пистолетами, кинжалами, двадцать ударов обрушились зараз на од-
ного человека, и мой отец исчез в огненном вихре, зажженном этими рыча-
щими дьяволами, словно ад разверзся у него под ногами.
Я почувствовала, что падаю на землю: моя мать потеряла сознание.
Гайде со стоном уронила руки на колонн и взглянула на графа, словно
спрашивая, доволен ли он ее послушанием.
Граф встал, подошел к ней, взял ее за руку и сказал по-гречески:
- Отдохни, милая, и воспрянь духом. Помни, что есть бог, карающий
предателей.
- Какая ужасная история, граф, - сказал Альбер, сильно напуганный
бледностью Гайде, - я очень упрекаю себя за свое жестокое любопытство.
- Ничего, - ответил Монте-Кристо и, положив руку на опущенную голову
девушки, добавил: - У Гайде мужественное сердце, и, рассказывая о своих
несчастьях, она иногда находила в этом облегчение.
- Это оттого, повелитель, что мои несчастья напоминают мне о твоих
благодеяниях, - живо сказала Гайде.
Альбер взглянул на нее с любопытством; она еще ничего не сказала о
том, что ему больше всего хотелось узнать: каким образом она стала не-
вольницей графа.
В глазах графа и в глазах Альбера Гайде прочла одно и то же желание.
Она продолжала:
- Когда мать моя пришла в себя, мы очутились перед сераскиром.
"Убейте меня, - сказала она, - но пощадите честь вдовы Али".
"Обращайся не ко мне", - сказал Куршид.
"А к кому же?"
"К твоему новому господину".
"Кто же это?"
"Вот он".
- И Куршид указал нам на одного из тех, кто более всего способствовал
гибели моего отца, - продолжала Гайде, гневно сверкнув глазами.
- Таким образом, - спросил Альбер, - вы стали собственностью этого
человека?
- Нет, - отвечала Гайде, - он не посмел оставить нас у себя, он про-
дал нас работорговцам, направлявшимся в Константинополь. Мы прошли всю
Грецию и прибыли полумертвые к воротам императорского дворца. Перед
дворцом собралась толпа любопытных; она расступилась, давая нам дорогу.
Моя мать посмотрела в том направлении, куда были устремлены все взгляды,
и вдруг вскрикнула и упала, указывая мне рукой на голову, торчавшую на
копье над воротами.
Под этой головой были написаны следующие слова: "Вот голова Али-Тебе-
лина, янинского паши".
Плача, пыталась я поднять мою мать; она была мертва!
Меня отвели на базар; меня купил богатый армянин. Он воспитал меня,
дал мне учителей, а когда мне минуло тринадцать лет, продал меня султану
Махмуду.
- У которого, - сказал Монте-Кристо, - я откупил ее, как уже говорил
вам, Альбер, за такой же изумруд, как тот, в котором я держу лепешки га-
шиша.
- О, ты добр, ты велик, мой господин, - сказала Гайде, целуя руки
Монте-Кристо, - и я счастлива, что принадлежу тебе!
Альбер был ошеломлен всем, что он услышал.
- Допивайте же свой кофе, - сказал ему граф, - рассказ окончен.
* ЧАСТЬ ПЯТАЯ *
I. НАМ ПИШУТ ИЗ ЯНИНЫ
Франц вышел из комнаты Нуартье такой потрясенный и растерянный, что
даже Валентине стало жаль его.
Вильфор, который за все время тягостной сцены пробормотал лишь нес-
колько бессвязных слов и затем поспешно удалился в свой кабинет, получил
два часа спустя следующее письмо:
"После того, что обнаружилось сегодня, г-н Нуартье де Вильфор едва ли
допускает мысль о родственных отношениях между его семьей и семьей Фран-
ца д'Эпине. Франц д'Эпипе с ужасом думает о том, что г-н де Вильфор, по-
видимому осведомленный об оглашенных сегодня событиях, не предупредил
его об этом сам".
Тот, кто видел бы в эту минуту королевского прокурора, согбенного под
тяжестью удара, мог бы предположить, что Вильфор этого удара не ожидал;
и в самом деле, Вильфор никогда не думал, чтобы его отец мог дойти до
такой откровенности, вернее, беспощадности. Правда, г-н Нуартье, мало
считавшийся с мнением сына, не нашел нужным осведомить его об этом собы-
тии, и Вильфор всегда думал, что генерал де Кепель, или, если угодно,
барон д'Эпипе, погиб от руки убийцы, а не в честном поединке.
Это жестокое письмо всегда столь почтительного молодого человека было
убийственно для самолюбия Вильфора.
Едва успел он пройти в свой кабинет, как к нему вошла жена.
Уход Франца, которого вызвал к себе г-н Нуартье, настолько всех уди-
вил, что положение г-жи де Вильфор, оставшейся в обществе нотариуса и
свидетелей, становилось все затруднительнее. Наконец, она решительно
встала и вышла из комнаты, заявив, что пойдет узнать, в чем дело.
Вильфор сообщил ей только, что после происшедшего между ним, Нуартье
и д'Эпине объяснения брак Валентины и Франца состояться не может.
Невозможно было объявить это ожидавшим; поэтому г-жа де Вильфор, вер-
нувшись в гостиную, сказала, что с г-ном Нуартье случилось нечто вроде
удара, так что подписание договора придется отложить на несколько дней.
Это известие, хоть и совершенно ложное, так странно дополняло два од-
нородных случая в этом доме, что присутствующие удивленно переглянулись
и молча удалились.
Тем временем Валентина, счастливая и испуганная, нежно поцеловав бес-
помощного старика, одним ударом разбившего цепи, которые она уже считала
нерасторжимыми, попросила разрешения уйти к себе и отдохнуть. Нуартье
взглядом отпустил ее.
Но вместо того чтобы подняться к себе, Валентина, выйдя из комнаты
деда, пошла по коридору и через маленькую дверь выбежала в сад. Среди
всей этой смены событий сердце ее сжималось от тайной тревоги. С минуты
на минуту она ждала, что появится Моррель, бледный и грозный, как Ре-
венсвуд в "Ламмермурской невесте".
Она вовремя подошла к решетке. Максимилиан, увидав, как Франц уехал с
кладбища вместе с Вильфором, догадался о том, что должно произойти, и
поехал следом. Он видел, как Франц вошел в дом, потом вышел и через не-
которое время снова вернулся с Альбером и Шато-Рено. Таким образом, у
него уже не было никаких сомнений. Тогда он бросился в огород, готовый
на все и не сомневаясь, что Валентина при первой возможности прибежит к
нему.
Он не ошибся; заглянув в щель, он увидал Валентину, которая, не при-
нимая обычных мер предосторожности, бежала прямо к воротам.
Едва увидев ее, он успокоился; едва она заговорила, он подпрыгнул от
радости.
- Спасены! - воскликнула Валентина.
- Спасены! - повторил Моррель, не веря своему счастью. - Но кто же
нас спас?
- Дедушка. Всегда любите его, Моррель!
Моррель поклялся любить старика всей душой; и ему нетрудно было дать
эту клятву, потому что в эту минуту он не только любил его, как друга
или отца, он поклонялся ему, как божеству.
- Но как это произошло? - спросил Моррель. - Что он сделал.
Валентина уже готова была все рассказать, но вспомнила, что за всем
этим скрывается страшная тайна, которая принадлежит не только ее деду.
- Когда-нибудь я вам все расскажу, - сказала она.
- Когда же?
- Когда буду вашей женой.
Такими словами можно было заставить Морреля согласиться на все; поэ-
тому он покорно удовольствовался услышанным и даже согласился немедленно
уйти, но только при условии, что увидится с Валентиной на следующий день
вечером.
Валентина обещала. Все изменилось для нее, и ей было легче поверить
теперь, что она выйдет за Максимилиана, чем час тому назад поверить, что
она не выйдет за Франца.
Тем временем г-жа де Вильфор поднялась к Нуартье.
Нуартье, как всегда, встретил ее мрачным и строгим взглядом.
- Сударь, - обратилась она к нему, - мне незачем говорить вам, что
свадьба Валентины расстроилась, раз все это произошло именно здесь.
Нуартье был невозмутим.
- Но вы не знаете, - продолжала г-жа де Вильфор, - что я всегда была
против этого брака и он устраивался помимо меня.
Нуартье посмотрел на свою невестку, как бы ожидая объяснения.
- А так как теперь этот брак, которого вы не одобряли, расторгнут, я
являюсь к вам с просьбой, с которой ни мой муж, ни Валентина не могут к
вам обратиться.
Нуартье вопросительно посмотрел на нее.
- Я пришла просить вас, - продолжала г-жа де Вильфор, - и только я
одна имею на это право, потому что я одна ничего от этого не выигрываю,
- чтобы вы вернули своей внучке не любовь, - она всегда ей принадлежала,
- но ваше состояние.
В глазах Нуартье выразилось колебание; по-видимому, он искал причин
этой просьбы и не находил их.
- Могу ли я надеяться, сударь, - сказала г-жа де Вильфор, - что ваши
намерения совпадают с моей просьбой?
- Да, - показал Нуартье.
- В таком случае, сударь, - сказала г-жа де Вильфор, - я ухожу от вас
счастливая и благодарная.
И, поклонившись старику, она вышла из комнаты.
На следующий же день Нуартье вызвал нотариуса. Первое завещание было
уничтожено и составлено новое, по которому он оставлял все свое состоя-
ние Валентине с тем условием, что его с ней не разлучат.
Нашлись люди, которые подсчитали, что мадемуазель де Вильфор, наслед-
ница маркиза и маркизы де Сен-Меран и к тому же вернувшая себе милость
своего деда, в один прекрасный день станет обладательницей почти трехсот
тысяч ливров годового дохода.
Между тем граф Монте-Кристо посетил графа де Морсер, и тот, чтобы до-
казать Данглару свою готовность, нарядился в парадный генерал-лейте-
нантский мундир со всеми орденами и велел подать свой лучший выезд.
Он отправился на улицу Шоссе-д'Антен и велел доложить о себе Дангла-
ру, который как раз подводил свой месячный баланс.
В последнее время, чтобы застать Данглара в хорошем расположении ду-
ха, лучше было выбирать другую минуту.
При виде старого друга Данглар принял величественный вид и выпрямился
в кресле.
Морсер, обычно столь чопорный, старался, напротив, быть веселым и
приветливым. Почти уверенный в том, что его предложение будет встречено
с радостью, он отбросил всякую дипломатию и сразу приступил к делу.
- Я к вам, барон, - сказал он. - Мы с вами уже давно ходим вокруг да
около наших старых планов...
Морсер ждал, что при этих словах лицо барона просияет, потому что
именно своему долгому молчанию он приписывал его хмурый вид; но, напро-
тив, как ни странно, это лицо стало еще более бесстрастным и холодным.
Вот почему Морсер остановился на середине своей фразы.
- Какие планы, граф? - спросил банкир, словно не понимая, о чем идет
речь.
- Вы большой педант, дорогой барон, - сказал граф. - Я упустил из ви-
ду, что церемониал должен быть проделан по всем правилам. Ну что ж, про-
шу прощенья. Ведь у меня один только сын, и так как я впервые собираюсь
его женить, то я новичок в этом деле, извольте, я повинуюсь.
И Морсер, принужденно улыбаясь, встал, отвесил Данглару глубокий пок-
лон и сказал:
- Барон, я имею честь просить руки мадемуазель Эжени Данглар, вашей
дочери, для моего сына, виконта Альбера де Морсер.
Но вместо того чтобы встретить эти слова благосклонно, как имел право
надеяться Морсер, Данглар нахмурился и, не приглашая графа снова сесть,
сказал:
- Прежде чем дать вам ответ, граф, мне необходимо подумать.
- Подумать, - возразил изумленный Морсер.- Разве у вас не было време-
ни подумать? Ведь восемь лет прошло с тех пор, как мы с вами впервые за-
говорили об этом браке.
- Каждый день возникают новые обстоятельства, граф,- отвечал Данг-
лар,- они вынуждают людей менять уже принятые решения.
- Что это значит? - спросил Морсер.- Я вас не понимаю, барон!
- Я хочу сказать, сударь, что вот уже две недели, как новые обстоя-
тельства...
- Позвольте,- сказал Морсер,- зачем нам разыгрывать эту комедию?
- Какую комедию?
- Объяснимся начистоту.
- Извольте.
- Вы виделись с графом Монте-Кристо?
- Я вижу его очень часто,- важно сказал Данглар,мы с ним друзья.
- Ив одну из последних встреч вы ему сказали, что вас удивляет моя
забывчивость, моя нерешительность касательно этого брака.
- Совершенно верно.
- Так вот, как видите, с моей стороны нет ни забывчивости, ни нереши-
тельности, напротив, я явился просить вас выполнить ваше обещание.
Данглар ничего не ответил.
- Может быть, вы успели передумать,- прибавил Морсер, - или вы меня
вызвали на этот шаг, чтобы иметь удовольствие унизить меня?
Данглар понял, что, если он будет продолжать разговор в том же тоне,
это может грозить ему неприятностями.
- Граф, - сказал он, - вы имеете полное право удивляться моей сдер-
жанности, я вполне вас понимаю. Поверьте, я сам очень этим огорчен, но
меня вынуждают к этому весьма серьезные обстоятельства.
- Все это отговорки, сударь, - возразил граф, - другой на моем месте,
быть может, и удовлетворился бы ими, но граф де Морсер - не первый
встречный. Когда он является к человеку и напоминает ему о данном слове,
и этот человек не желает свое слово сдержать, то он имеет право требо-
вать хотя бы объяснения.
Данглар был трусом, но не хотел казаться им; тон Морсера задел его за
живое.
- Объяснение у меня, конечно, имеется, - возразил он.
- Что вы хотите сказать?
- Я хочу сказать, что хотя объяснение у меня и имеется, но дать его
нелегко.
- Но согласитесь, - сказал Морсер, - что я не могу удовольствоваться
вашими недомолвками; во всяком случае для меня ясно, что вы отвергаете
родственный союз между нами.
- Нет, сударь, - ответил Данглар, - я только откладываю свое решение.
- Но не думаете же вы, что я подчинюсь вашей прихоти и буду смиренно
ждать, пока вы мне вернете свое благоволение?
- В таком случае, граф, если вам не угодно ждать, будем считать, что
наши планы не осуществились.
Граф до боли закусил губу, чтобы не дать воли своему высокомерному и
вспыльчивому нраву, он понимал, что при данных обстоятельствах он один
окажется в смешном положении Он направился было к двери, но вдруг разду-
мал и вернулся.
Тень прошла по его чину, выражение оскорбленной гордости сменилось
признаками смутного беспокойства.
- Послушайте, дорогой Данглар, - сказал он, - мы с вами знакомы не
первый год и должны немного считаться друг с другом Я прошу вас объяс-
ниться. Должен же я по крайней мере знать, какое злополучное обстоятель-
ство заставило вас изменить свое отношение к моему сыну.
- Это ни в какой мере не касается лично виконта, вот все, что я могу
вам сказать, - отвечал Данглар, к которому вернулась его наглость, когда
он увидел, что Морсер несколько смягчился.
- А кого это касается? - побледнев, спросил Морсер изменившимся голо-
сом.
Данглар, от которого не ускользнуло его волнение, посмотрел на него
более уверенным взглядом, чем обычно.
- Будьте благодарны мне за то, что я не выражаюсь яснее, - сказал он.
Нервная дрожь, вызванная, вероятно, сдерживаемым гневом, охватила
Морсера.
- Я имею право, - ответил он, делая над собой усилие, - и я требую,
чтобы вы объяснились. Может быть, вы имеете что-нибудь против госпожи де
Морсер? Может быть, вы считаете, что я недостаточно богат? Может быть,
мои взгляды не сходны с вашими?..
- Ни то, ни другое, ни третье, - сказал Данглар, - это было бы неп-
ростительно с моей стороны, потому что, когда я давал слово, я все это
знал. Не допытывайтесь. Я очень сожалею, что так встревожил вас. По-
верьте, лучше оставим это. Примем среднее решение: ни разрыв, ни обяза-
тельство. Зачем спешить? Моей дочери семнадцать лет, вашему сыну двад-
цать один. Подождем. Пусть пройдет время, может быть, то, что сегодня
нам кажется неясным, завтра станет слишком ясным; бывает, что в один
день опровергается самая убийственная клевета.
- Клевета? - воскликнул Морсер, смертельно бледнея. - Так меня окле-
ветали?
- Повторяю вам, граф, не требуйте объяснений.
- Итак, сударь, я должен молча снести отказ?
- Он особенно тягостен для меня, сударь. Да, мне он тяжелее, чем вам,
потому что я надеялся иметь честь породниться с вами, а несостоявшийся
брак всегда бросает большую тень на невесту, чем на жениха.
- Хорошо, сударь, прекратим этот разговор, - сказал Морсер.
И, яростно комкая перчатки, он вышел из комнаты.
Данглар отметил про себя, что Морсер ни разу не решился спросить, не
из-за него ли самого Данглар берет назад свое слово.
Вечером он долго совещался с несколькими друзьями; Кавальканти, кото-
рый все время находился с дамами в гостиной, последним покинул его дом.
На следующий день, едва проснувшись, Данглар спросил газеты; как
только их принесли, он, отбросив остальные, схватился за "Беспристраст-
ный голос".
Редактором этой газеты был Бошан.
Данглар поспешно сорвал бандероль, нетерпеливо развернул газету, с
пренебрежением пропустил передовую и, дойдя до хроники, со злобной улыб-
кой прочитал заметку, начинавшуюся словами: Нам пишут из Янины.
- Отлично, - сказал он, прочитав ее, - вот маленькая статейка о пол-
ковнике Фернане, которая, по всей вероятности, избавит меня от необходи-
мости давать какие-либо объяснения графу де Морсер.
В это же время, а именно в девять часов утра, Альбер де Морсер, весь
в черном, застегнутый на все пуговицы, бледный и взволнованный, явился в
дом на Елисейских Полях.
- Граф вышел с полчаса тому назад, - сказал привратник.
- А Батистена он взял с собой? - спросил Морсер.
- Нет, господин виконт.
- Позовите Батистена, я хочу с ним поговорить.
Привратник пошел за камердинером и через минуту вернулся вместе с
ним.
- Друг мой, - сказал Альбер, - прошу простить мою настойчивость, но я
хотел лично от вас узнать, действительно ли графа нет дома.
- Да, сударь, - отвечал Батистен.
- Даже для меня?
- Я знаю, насколько граф всегда рад вас видеть, и я никогда не посмел
бы поставить вас на одну доску с другими.
- И ты прав, мне нужно его видеть по важному делу. Скоро ли он вер-
нется?
- Думаю, что скоро: он заказал завтрак на десять часов.
- Отлично, я пройдусь по Елисейским Полям и в десять часов вернусь
сюда; если граф вернется раньше меня, передай, что я прошу его подождать
меня.
- Будет исполнено, сударь.
Альбер оставил у ворот графа наемный кабриолет, в котором он приехал,
и отправился пешком.
Когда он проходил мимо Аллеи Вдов, ему показалось, что у тира Госсе
стоит экипаж графа; он подошел и узнал кучера.
- Граф в тире? - спросил его Морсер.
- Да, сударь, - ответил кучер.
В самом деле, еще подходя к тиру, Альбер слышал выстрелы.
Он вошел. В палисаднике он встретил служителя.
- Простите, господин виконт, - сказал тот, - но не угодно ли вам нем-
ного подождать?
- Почему, Филипп? - спросил Альбер; он был завсегдатаем тира, и нео-
жиданное препятствие удивило его.
- Потому что то лицо, которое сейчас упражняется, абонирует весь тир
для себя одного и никогда не стреляет при других.
- И даже при вас, Филипп?
- Вы видите, сударь, я стою здесь.
- А кто заряжает пистолеты?
- Его слуга.
- Нубиец?
- Негр.
- Так и есть.
- Вы знаете этого господина?
- Я пришел за ним; это мой друг.
- В таком случае другое дело. Я скажу ему.
И Филипп, подстрекаемый любопытством, прошел в тир. Через секунду на
пороге появился Монте-Кристо.
- Простите, дорогой граф, что я врываюсь к вам сюда, - сказал Альбер.
- Но прежде всего должен вам сказать, что ваши слуги не виноваты: это я
сам так настойчив. Я был у вас, мне сказали, что вы отправились на про-
гулку, но к десяти часам вернетесь завтракать. Я тоже решил до десяти
погулять и случайно увидал ваш экипаж.
- Из этого я с удовольствием заключаю, что вы приехали позавтракать
со мной.
- Благодарю, мне сейчас не до завтрака; быть может, позже мы и по-
завтракаем, но только в несколько неприятной компании!
- Что такое, не понимаю?
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000