Вильфор сделал еще несколько шагов вперед и на диване увидел своего
сына.
Ребенок, вероятно, заснул.
Несчастного охватила невыразимая радость; луч света озарил ад, где он
корчился в нестерпимой муке.
Он перешагнет через труп, войдет в комнату, возьмет ребенка на руки и
бежит с ним, далеко, далеко.
Это был уже не прежний Вильфор, который в своем утонченном лицемерии
являл образец цивилизованного человека; это был смертельно раненный
тигр, который ломает зубы, в последний раз сжимая страшную пасть.
Он боялся уже не предрассудков, а призраков. Он отступил на шаг и пе-
репрыгнул через труп, словно это был пылающий костер.
Он схватил сына на руки, прижал к груди, тряс его, звал по имени;
мальчик не отвечал. Вильфор прильнул жадными губами к его лицу, лицо бы-
ло холодное и мертвенно-бледное; он ощупал окоченевшее тело ребенка,
приложил руку к его сердцу: сердце не билось.
Ребенок был мертв.
Вчетверо сложенная бумажка упала на ковер.
Вильфор, как громом пораженный, опустился на колени; ребенок выс-
кользнул из его безжизненных рук и покатился к матери.
Вильфор поднял листок, узнал руку своей жены и жадно пробежал его.
Вот что он прочел:
"Вы знаете, что я была хорошей матерью: ради своего сына я стала
преступницей.
Хорошая мать не расстается со своим сыном!"
Вильфор не верил своим глазам, Вильфор не верил своему рассудку. Он
подполз к телу Эдуарда и еще раз осмотрел его с тем вниманием, с каким
львица разглядывает своего мертвого львенка.
Из его груди вырвался душераздирающий крик.
- Бог! - простонал он. - Опять бог!
Вид обеих жертв ужасал его, он чувствовал, что задыхается в одино-
честве, в этой пустоте, заполненной двумя трупами.
Еще недавно его поддерживала ярость, этот великий дар сильных людей,
его поддерживало отчаяние, последняя доблесть погибающих, побуждавшая
Титанов брать приступом небо, Аякса - грозить кулаками богам.
Голова Вильфора склонилась под непосильным бременем; он поднялся с
колен, провел дрожащей рукой по слипшимся от пота волосам; он, никогда
не знавший жалости, в изнеможении побрел к своему престарелому отцу,
чтобы хоть кому-то поведать свое горе, перед кем-то излить свою муку.
Он спустился по знакомой нам лестнице и вошел к Нуартье.
Когда Вильфор вошел, Нуартье со всем вниманием и дружелюбием, какое
только мог выразить его взгляд, слушал аббата Бузони, спокойного и хлад-
нокровного, как всегда.
Вильфор, увидав аббата, поднес руку ко лбу. Прошлое нахлынуло на не-
го, словно грозная волна, которая вздымает больше пены, чем другие.
Он вспомнил, как он был у аббата через два дня после обеда в Отейле и
как аббат явился к нему в день смерти Валентины.
- Вы здесь, сударь! - сказал он. - Вы всегда приходите вместе со
смертью?
Бузони выпрямился, увидав искаженное лицо Вильфора, его исступленный
взгляд, он понял, что скандал в зале суда уже разразился; о дальнейшем
он не знал.
- Я приходил молиться у тела вашей дочери, - отвечал Бузони.
- А сегодня зачем вы пришли?
- Я пришел сказать вам, что вы заплатили мне свой долг сполна. Отныне
я буду молить бога, чтобы он удовольствовался этим, как и я.
- Боже мой, - воскликнул Вильфор, отступая на шаг, - этот голос... вы
не аббат Бузони!
- Нет.
Аббат сорвал с себя парик с тонзурой, тряхнул головой, и длинные чер-
ные волосы рассыпались по плечам, обрамляя его мужественное лицо.
- Граф Монте-Кристо! - воскликнул ошеломленный Вильфор.
- И даже не он, господин королевский прокурор, вспомните, поройтесь в
своей памяти.
- Этот голос! Где я его слышал?
- Вы его слышали в Марселе, двадцать три года тому назад, в день ва-
шего обручения с Рене де Сен-Меран. Поищите в своих папках с делами.
- Вы не Бузони? Вы не Монте-Кристо? Боже мой, так это вы мой враг -
тайный, неумолимый, смертельный! Я причинил вам какое-то зло в Марселе,
горе мне!
- Да, ты угадал, - сказал граф, скрестив руки на груди. - Вспомни,
вспомни!
- Но что же я тебе сделал? - воскликнул Вильфор, чьи мысли заметались
на том пороге, где разум и безумие сливаются в тумане, который уже не
сон, но еще не пробуждение. - Что я тебе сделал? Говори!
- Ты осудил меня на чудовищную, медленную смерть, ты убил моего отца,
ты вместе со свободой отнял у меня любовь и вместе с любовью счастье!
- Да кто же ты? Кто?
- Я призрак несчастного, которого ты похоронил в темнице замка Иф.
Когда этот призрак вышел из могилы, бог скрыл его под маской графа Мон-
те-Кристо и осыпал его алмазами и золотом, чтобы доныне ты не узнал его.
- Я узнаю тебя, узнаю! - произнес королевский прокурор. - Ты...
- Я Эдмон Дантес!
- Ты Эдмон Дантес! - вскричал королевский прокурор, хватая графа за
руку. - Так идем!
И он повлек его к лестнице; удивленный Монте-Кристо последовал за
ним, не зная, куда его ведет королевский прокурор, и предчувствуя повое
несчастье.
- Смотри, Эдмон Дантес! - сказал Вильфор, указывая графу на трупы же-
ны и сына. - Смотри! Ты доволен?..
Монте-Кристо побледнел, как смерть; он понял, что в своем мщении
преступил границы; он понял, что теперь он уже не смеет сказать:
- Бог за меня и со мною.
Ужас оледенил его душу; он бросился к ребенку, приподнял ему веки,
пощупал пульс и, схватив его на руки, выбежал с ним в комнату Валентины
и запер за собой дверь.
- Мой сын! - закричал Вильфор. - Он похитил тело моего сына! Горе,
проклятие, смерть тебе!
И он хотел ринуться за Монте-Кристо, но как во сне его ноги словно
вросли в пол, глаза его едва не вышли из орбит, скрюченные пальцы все
глубже впивались в грудь, пока из-под ногтей не брызнула кровь, жилы на
висках вздулись, череп готов был разорваться под напором клокочущих мыс-
лей, и море пламени затопило мозг.
Это оцепенение длилось несколько минут, и, наконец, непроглядный мрак
безумия поглотил Вильфора.
Он вскрикнул, дико захохотал и бросился вниз по лестнице.
Четверть часа спустя дверь комнаты Валентины отворилась, и на пороге
появился граф МонтеКристо.
Он был бледен, взор его померк, грудь тяжело дышала; черты его всегда
спокойного благородного лица были искажены страданием.
Он держал в руках ребенка, которого уже ничто не могло вернуть к жиз-
ни.
Монте-Кристо стал на одно колено, благоговейно опустил ребенка на ко-
вер подле матери и положил его голову к ней на грудь.
Потом он встал, вышел из комнаты и, встретив на лестнице одного из
слуг, спросил:
- Где господин Вильфор?
Слуга молча указал рукой на сад.
Монте-Кристо спустился с крыльца, пошел в указанном направлении и
среди столпившихся слуг увидел Вильфора, который, с заступом в руках,
ожесточенно рыл землю.
- Нет, не здесь, - говорил он, - нет, не здесь.
И рыл дальше.
Монте-Кристо подошел к нему и едва слышно, почти смиренно произнес:
- Вы потеряли сына, сударь, но у вас осталась...
Вильфор, не слушая, перебил его.
- Я его найду, - сказал он, - не говорите мне, что его здесь нет, я
его найду, хоть бы мне пришлось искать его до Страшного суда.
Монте-Кристо отшатнулся.
- Он сошел с ума! - сказал он.
И, словно страшась, что на него обрушатся стены этого проклятого до-
ма, он выбежал на улицу, впервые усомнившись - имел ли он право посту-
пить так, как поступил.
- Довольно, довольно, - сказал он, - пощадим последнего!
Придя домой, Монте-Кристо застал у себя Морреля; он бродил по комна-
там, как безмолвный призрак, который ждет назначенного ему богом часа,
чтобы вернуться в свою могилу.
- Приготовьтесь, Максимилиан, - сказал ему с улыбкой Монте-Кристо, -
завтра мы покидаем Париж.
- Разве вам здесь больше нечего делать? - спросил Моррель.
- Нечего, - отвечал Монте-Кристо, - боюсь, что я и так сделал слишком
много.
XV. ОТЪЕЗД
События последних недель взволновали весь Париж. Эмманюель и его же-
на, сидя в маленькой гостиной на улице Меле, обсуждали их с вполне по-
нятным недоумением; они чувствовали какую-то связь между тремя внезапны-
ми и непредвиденными катастрофами, поразившими Морсера, Данглара и
Вильфора.
Максимилиан, который пришел их навестить, слушал их или, вернее, при-
сутствовал при их беседе, погруженный в ставшее для него привычным рав-
нодушие.
- Право, Эмманюель, - говорила Жюли, - кажется, будто эти люди, еще
вчера такие богатые, такие счастливые, строя свое богатство и свое
счастье, забыли заплатить дань злому року; и вот, совсем как в сказке
Перро, вдруг явилась злая фея, которую не пригласили на свадьбу или па
крестины, чтобы отомстить за эту забывчивость.
- Какой разгром! - говорил Эмманюель, думая о Морсере и Дангларе.
- Какое горе! - говорила Жюли, думая о Валентине, которую женское
чутье не позволяло ей назвать вслух в присутствии брата.
- Если их покарал бог, - говорил Эмманюель, - значит, он - высшее ми-
лосердие - не нашел в прошлом этих людей ничего, что заслуживало бы
смягчения кары; значит, эти люди были прокляты.
- Ты судишь слишком смело, Эмманюель, - сказала Жюли. - Если бы в ту
минуту, когда мой отец уже держал в руке пистолет, кто-нибудь сказал,
как ты сейчас: "Этот человек заслужил свою участь", - разве он не ошибся
бы?
- Да, по бог не допустил, чтобы наш отец погиб, как не допустил, что-
бы Авраам принес в жертву своего сына; как и патриарху, он послал нам
ангела, который остановил смерть на полпути.
Едва он успел произнести эти слова, как раздался звон колокольчика.
Это привратник давал знать о посетителе.
Почти тотчас же отворилась дверь, и на пороге появился граф Мон-
те-Кристо.
Жюли и Эмманюель встретили его радостными возгласами.
Максимилиан поднял голову и снова опустил ее.
- Максимилиан, - сказал граф, делая вид, что не замечает его холод-
ности, - я приехал за вами.
- За мной? - переспросил Моррель, как бы очнувшись от сна.
- Да, - сказал Монте-Кристо, - ведь решено, что вы едете со мной, и я
предупредил вас еще вчера, чтобы вы были готовы.
- Я готов, - сказал Максимилиан, - я зашел проститься с ними.
- А куда вы едете, граф? - спросила Жюли.
- Сначала в Марсель, сударыня.
- В Марсель? - повторила Жюли.
- Да, и я похищаю вашего брата.
- Граф, верните его нам исцеленным, - сказала Жюли.
Моррель отвернулся, чтобы скрыть краску, залившую его лицо.
- А вы заметили, что он болен? - спросил граф.
- Да, и я боюсь, не скучно ли ему с нами.
- Я постараюсь его развлечь, - сказал граф.
- Я к вашим услугам, сударь, - сказал Максимилиан. - Прощайте, доро-
гие мои; прощай, Эмманюель; прощай, Жюли!
- Как, ты уже прощаешься? - воскликнула Жюли. - Разве вы сейчас еде-
те? а вещи? а паспорта?
- Всегда легче расстаться сразу, - сказал Монте-Кристо, - я уверен,
что Максимилиан обо всем уже позаботился, как я его просил.
- Паспорт у меня есть, и вещи мои уложены, - сказал Моррель беззвуч-
но, спокойным голосом.
- Отлично, - сказал, улыбаясь, Монте-Кристо, - вот что значит военная
точность.
- И вы нас так и покинете? - сказала Жюли. - Уже сейчас? Вы мне пода-
рите нам ни дня, ни даже часа?
- Мой экипаж у ворот, сударыня; через пять дней я должен быть в Риме.
- Но разве Максимилиан едет в Рим? - спросил Эмманюель.
- Я еду туда, куда графу угодно будет меня везти, - сказал с грустной
улыбкой Максимилиан. - Я принадлежу ему еще на месяц.
- Почему он это говорит с такой горечью, граф?
- Ваш брат едет со мной, - мягко сказал граф, - поэтому не тре-
вожьтесь за него.
- Прощай, сестра! - повторил Максимилиан. - Прощай, Эмманюель!
- У меня сердце разрывается, когда я вижу, какой он стал безразличный
ко всему, - сказала Жюли. - Ты чтото от нас скрываешь, Максимилиан!
- Вот увидите, - сказал Монте-Кристо, - он вернется к вам веселый,
смеющийся и радостный.
Максимилиан бросил на Монте-Кристо почти презрительный, почти гневный
взгляд.
- Едем! - сказал граф.
- Но раньше, чем вы уедете, граф, - сказала Жюли, я хочу высказать
вам все то, что прошлый раз...
- Сударыня, - возразил граф, беря ее руки в свои, - все, что вы мне
скажете, будет меньше того, что я могу прочесть в ваших глазах, меньше
того, что вам говорит ваше сердце и что мое сердце слышит. Мне бы следо-
вало поступить, как благодетелю из романа, и уехать, не повидавшись с
вами; но такая добродетель выше моих сил, потому что я человек слабый и
тщеславный; я радуюсь, когда встречаю нежный, растроганный взор моих
ближних. Теперь я уезжаю, и я даже настолько себялюбив, что говорю вам:
не забывайте меня, друзья мои, - ибо, вероятно, мы с вами больше никогда
не увидимся.
- Никогда больше не увидимся! - воскликнул Эмманюель, между тем как
крупные слезы покатились по щекам Жюли. - Никогда больше не увидим вас!
Так вы не человек, а божество, которое спустилось на землю, чтобы сотво-
рить добро, а теперь возвращается на небо?
- Не говорите этого, - поспешно возразил Монте-Кристо, - никогда не
говорите, друзья мои; боги не совершают зла, боги останавливаются там,
где хотят остановиться; случай не властен над ними, напротив, они сами
повелевают случаем. Нет, Эмманюель, я человек, и ваше восхищение столь
же кощунственно, сколь не заслужено мною.
И граф, с сожалением покидая этот мирный дом, где обитало счастье,
прильнул губами к руке Жюли, бросившейся в его объятья, и протянул дру-
гую руку Эмманюелю; потом кивнул Максимилиану, все такому же безучастно-
му и удрученному.
- Верните моему брату радость! - шепнула Жюли на ухо графу.
Монте-Кристо пожал ей руку, как одиннадцать лет тому назад, на лест-
нице, ведущей в кабинет арматора Морреля.
- Вы по-прежнему верите Синдбаду-Мореходу? - спросил он ее, улыбаясь.
- Да.
- В таком случае, ни о чем не печальтесь, уповайте на бога.
Как мы уже сказали, у ворот ждала почтовая карета, четверка резвых
лошадей, встряхивая гривами, нетерпеливо била копытами о землю.
У крыльца ждал Али, задыхающийся, весь в поту, словно после долгого
бега.
- Ну, что, - спросил его по-арабски граф, - был ты у старика?
Али кивнул головой.
- И ты развернул перед ним письмо, как я тебе велел?
Невольник снова склонил голову.
- И что же он сказал или, вернее, что же он сделал?
Али повернулся к свету, чтобы его господин мог его лучше видеть, и,
старательно и искусно подражая мимике старика, закрыл глаза, как это де-
лал Нуартье, когда хотел сказать: да.
- Отлично, он согласен, - сказал Монте-Кристо, - едем!
Едва он произнес это слово, лошади рванулись, и изпод копыт брызнул
целый дождь искр.
Максимилиан молча забился в угол.
Прошло полчаса; вдруг карета остановилась: граф дернул за шелковый
шнурок, привязанный к пальцу Али.
Нубиец соскочил с козел, отворил дверцу, и граф вышел.
Ночь сверкала звездами. Монте-Кристо стоял на вершине холма Вильжюиф,
на плоской возвышенности, откуда виден весь Париж, похожий на темное мо-
ре, в котором, как фосфоресцирующие волны, переливаются миллионы огней;
да, волны, по более бурные, неистовые, изменчивые, более яростные и алч-
ные, чем волны разгневанного океана, не ведающие покоя, вечно сталкиваю-
щиеся, вечно вспененные, вечно губительные!..
По знаку графа экипаж отъехал на несколько шагов, и он остался один.
Скрестив руки, Монте-Кристо долго смотрел на это горнило, где накаля-
ются, плавятся и отливаются все мысли, которые, устремляясь из этой кло-
кочущей бездны, волнуют мир. Потом, насытив свой властный взор зрелищем
этого Вавилона, который очаровывает и благочестивых мечтателей и насмеш-
ливых материалистов, он склонил голову и молитвенно сложил руки.
- Великий город, - прошептал он, - еще и полгода не прошло, как я
ступил на твою землю. Я верю, что божья воля привела меня сюда, и я по-
кидаю тебя торжествующий; тайну моего пребывания в твоих стенах я дове-
рил богу, и он единый читал в моем сердце: он единый знает, что я ухожу
без ненависти и без гордыни, но не без сожалений; он единый знает, что я
не ради себя и не ради суетных целей пользовался дарованным мне могу-
ществом. Великий город, в твоем трепещущем лоне обрел я то, чего искал;
как терпеливый рудокоп, я изрыл твои недра, чтобы извлечь из них зло;
теперь мое дело сделано: назначение мое исполнено; теперь ты уже не мо-
жешь дать мне ни радости, ни горя. Прощай, Париж, прощай!
Он еще раз, подобный гению ночи, окинул взором обширную равнину; за-
тем, проведя рукой по лбу, сел в карету, дверца за ним захлопнулась, и
карета исчезла по ту сторону холма в вихре пыли и стуке колес.
Они проехали два лье, не обменявшись ни единым словом. Моррель был
погружен в свои думы; Монте-Кристо долго смотрел на него.
- Моррель, - спросил он наконец, - вы не раскаиваетесь, что поехали
со мной?
- Нет, граф; но расстаться с Парижем...
- Если бы я думал, что счастье ждет вас в Париже, я бы не увез вас
оттуда.
- В Париже покоится Валентина, и расстаться с Парижем значит вторично
потерять со.
- Максимилиан, - сказал граф, - друзья, которых мы лишились, покоятся
не в земле, но в пашем сердце, так хочет бог, дабы они всегда были с на-
ми. У меня есть два друга, которые всегда со мной; одному я обязан
жизнью, другому - разумом. Их дух живет в моем сердце. Когда меня, одо-
левают сомнения, я советуюсь с этими друзьями, и если мне удалось сде-
лать немного добра, то лишь благодаря их советам. Прислушайтесь к голосу
вашего сердца, Моррель, и спросите его, хорошо ли, что вы так непривет-
ливы со мной.
- Друг мой, - сказал Максимилиан, - голос моего сердца полон скорби и
сулит мне одни страдания.
- Слабые духом всегда все видят через траурную вуаль; душа сама соз-
дает свои горизонты; ваша душа сумрачна, это она застилает ваше небо ту-
чами.
- Быть может, вы и правы, - сказал Максимилиан.
И он снова впал в задумчивость.
Путешествие совершалось с той чудесной быстротой, которая была во
власти графа; города на их пути мелькали, как тени; деревья, колеблемые
первыми порывами осеннего ветра, казалось, мчались им навстречу, словно
взлохмаченные гиганты, и мгновенно исчезали. На следующее утро они при-
были в Шалон, где их ждал пароход графа; не теряя ни минуты, карету пог-
рузили на пароход: путешественники взошли на борт.
Пароход был создан для быстрого хода; он напоминал индейскую пирогу;
его два колеса казались крыльями, и он скользил по воде, словно перелет-
ная птица; даже Морреля опьяняло это стремительное движение, и временами
развевавший его волосы ветер едва не разгонял тучи на его челе.
По мере того как они отдалялись от Парижа, лицо графа светлело, про-
яснялось, от него исходила почти божественная ясность. Он казался изг-
нанником, возвращающимся на родину.
Скоро их взорам открылся Марсель, белый, теплый, полный жизни Мар-
сель, младший брат Тира и Карфагена, их наследник на Средиземном море;
Марсель, который, становясь старше, все молодеет. Для обоих были полны
воспоминаний и круглая башня, и форт св. Николая, и ратуша, и гавань с
каменными набережными, где они оба играли детьми.
По обоюдному желанию, они вышли на улице Каннебьер.
Какой-то корабль уходил в Алжир; тюки, пассажиры, заполнявшие палубу,
толпа родных и друзей, прощания, возгласы и слезы - зрелище, всегда вол-
нующее, даже для тех, кто видит его ежедневно, - вся эта сутолока не
могла отвлечь Максимилиана от мысли, завладевшей им с той минуты, как
нога его ступила на широкие плиты набережной.
- Смотрите, - сказал он, беря Монте-Кристо под руку, - вот на этом
месте стоял мой отец, когда "Фараон" входил в порт; вот здесь этот чест-
нейший человек, которого вы спасли от смерти и позора, бросился в мои
объятья; я до сих пор чувствую на лице его слезы; и плакал не он один,
многие плакали, глядя на нас.
Монте-Кристо улыбнулся.
- Я стоял там, - сказал он, указывая на угол одной из улиц.
Не успел он договорить, как в том направлении, куда он указывал, раз-
дался горестный стон, и они увидели женщину, которая махала рукой одному
из пассажиров отплывающего корабля. Лицо ее было скрыто вуалью; Мон-
те-Кристо следил за ней с таким волнением, что Моррель не мог бы не за-
метить этого, если бы его взгляд не был устремлен на палубу.
- Смотрите! - воскликнул Моррель. - Этот молодой человек в военной
форме, который машет рукой, это Альбер де Морсер!
- Да, - сказал Монте-Кристо, - я тоже узнал его.
- Как? Вы ведь смотрели в другую сторону.
Граф улыбнулся, как он всегда улыбался, когда не хотел отвечать.
И глаза его снова обратились на женщину под вуалью; она исчезла за
углом.
Тогда он обернулся.
- Дорогой друг, - сказал он Максимилиану, - нет ли у вас здесь како-
го-нибудь дела?
- Я навещу могилу отца, - глухо ответил Моррель.
- Хорошо, ступайте и ждите меня там; я приду туда.
- Вы уходите?
- Да... мне тоже нужно посетить святое для меня место.
Моррель слабо пожал протянутую руку графа, затем грустно кивнул голо-
вой и направился в восточную часть города.
Монте-Кристо подождал, пока Максимилиан скрылся из глаз, и пошел к
Мельянским аллеям, где стоял тот скромный домик, с которым наши читатели
познакомились в начале нашего повествования.
Дом этот все так же осеняли ветвистые листья аллеи, служившей местом
прогулок марсельцам; он весь зарос диким виноградом, оплетающим своими
черными корявыми стеблями его каменные стены, пожелтевшие под пламенными
лучами южного солнца. Две стертых каменных ступеньки вели к входной две-
ри, сколоченной из трех досок, которые ежегодно расходились, но не знали
ни глины, ни краски, и терпеливо ждали осеннюю сырости, чтобы снова сой-
тись.
Этот дом, прелестный, несмотря на свою ветхость, веселый, несмотря на
свой невзрачный вид, был тот самый, в котором некогда жил старик Дантес.
Но старик занимал мансарду, а в распоряжение Мерседес граф предоставил
весь дом.
Сюда и вошла женщина в длинной вуали, которую Монте-Кристо видел на
пристани; в ту минуту, когда он показался из-за угла, она закрывала за
собой дверь, так что едва он ее настиг, как она снова исчезла.
Он хорошо был знаком с этими стертыми ступенями; он лучше всех знал,
как открыть эту старую дверь: щеколда поднималась при помощи гвоздя с
широкой головкой.
И он вошел, не постучавшись, не предупредив никого о своем приходе,
вошел, как друг, как хозяин.
За домом находился залитый солнечным светом и теплом маленький садик,
тот самый, где в указанном месте Мерседес нашла деньги, которые граф по-
ложил туда якобы двадцать четыре года тому назад; с порога входной двери
были видны первые деревья этого садика.
Переступив этот порог, Монте-Кристо услышал вздох, похожий на рыда-
ние; он взглянул в ту сторону, откуда донесся вздох, и среди кустов вир-
гинского жасмина с густой листвой и длинными пурпурными цветами увидал
Мерседес; она сидела на скамье и плакала.
Она откинула вуаль и, одна под куполом небес, закрыв руками лицо, да-
ла волю рыданиям и вздохам, которые она так долго сдерживала в при-
сутствии сына.
Монте-Кристо сделал несколько шагов; под его ногой захрустел песок.
Мерседес подняла голову и испуганно вскрикнула.
- Сударыня, - сказал граф, - я уже не властен дать вам счастье, но я
хотел бы принести вам утешение; примете ли вы его от меня, как от друга?
- Да, я очень несчастна, - отвечала Мерседес, - одна на свете... У
меня оставался только сын, и он меня покинул.
- Он хорошо сделал, сударыня, - возразил граф, - у него благородное
сердце. Он понял, что каждый человек должен принести дань отечеству; од-
ни отдают ему свой талант, другие свой труд; одни отдают свои бессонные
ночи, другие - свою кровь. Оставаясь с вами, он растратил бы около вас
свою ставшую бесполезной жизнь, и он не мог бы примириться с вашими
страданиями. Бессилие озлобило бы его: борясь со своими невзгодами, ко-
торые он сумеет обратить в удачу, он станет сильным и могущественным.
Дайте ему воссоздать свое и ваше будущее, сударыня; смею вас уверить,
что оно в верных руках.
- Счастьем, которое вы ему пророчите и которое я от всей души молю
бога ему даровать, мне уж не придется насладиться, - сказала бедная жен-
щина, грустно качая головой. - Столько разбито во мне и вокруг меня, что
я чувствую себя на краю могилы. Вы хорошо сделали, граф, что помогли мне
возвратиться туда, где я была так счастлива; умирать надо там, где знал
счастье.
- Ваши горькие слова, сударыня, - сказал Монте-Кристо, - жгут мне
сердце, жгут тем сильнее, что вы справедливо ненавидите меня; я виновник
всех ваших страданий; почему вы, вместо того чтобы обвинять, не жалеете
меня? Вы причинили бы мне еще горшую боль...
- Ненавидеть вас, обвинять вас, Эдмон?.. Ненавидеть, обвинять челове-
ка, который пощадил жизнь моего сына, - ведь правда, у вас было жестокое
намерение отнять у господина де Морсер сына, которым он так гордился?
Взгляните на меня, и вы увидите, есть ли в моем лице хоть тень укора.
Граф поднял свой взор и остановил ею на Мерседес, которая протягивала
ему обе руки.
- Взгляните на меня, - продолжала она с бесконечной грустью, - красо-
та моя померкла, и в моих глазах уже нет блеска, прошло то время, когда
я приходила с улыбкой к Эдмону Дантесу, который ждал меня там, у окна
мансарды, где жил его старый отец... С тех пор протекло много тягостных
дней, они вырыли пропасть между мной и прошлым. Обвинять вас, Эдмон, вас
ненавидеть, мой друг? Нет! Я себя ненавижу и себя обвиняю! Я во всем ви-
новата, - воскликнула она, сжимая руки. - Как жестоко я наказана!.. У
меня была вера, невинность, любовь - эти три дара, которыми небо наделя-
ет ангелов, а я, несчастная, я усомнилась в бою!
Монте-Кристо молча протянул ей руку.
- Нет, мой Друг, - сказала она, мягко отнимая свою руку, - не дотра-
гивайтесь до меня. Вы меня пощадили, а между тем из всех, кого вы пока-
рали, я одна не заслуживала пощады. Все остальные действовали из нена-
висти, алчности, себялюбия; я же - из малодушия. У них была цель, а я -
я испугалась. Нет, не пожимайте мою руку, Эдмон; я чувствую, вы хотите
сказать мне доброе слово, - не нужно, поберегите его для другой, я его
недостойна. Взгляните... (она совсем откинула вуаль) мои волосы поседели
от горя; мои глаза пролили столько слез, что они окружены лиловыми теня-
ми; лоб мой избороздили морщины. А вы, Эдмон, все такой же молодой, кра-
сивый, гордый. Это оттого, что в вас была вера, в вас было мужество, вы
уповали на бога, и бог поддержал вас. А я была малодушна, я отреклась;
господь меня покинул, - и вот что стало со мной.
Мерседес зарыдала; сердце ее разрывалось от боли воспоминаний.
Монте-Кристо взял ее руку и почтительно поцеловал; но она сама по-
чувствовала, что в этом поцелуе не было огня, словно он был запечатлен
на мраморной руке святой.
- Есть такие обреченные жизни, - продолжала она, - первая же ошибка
разбивает все их будущее. Я вас считала умершим, и я должна была тоже
умереть; что пользы, что я в сердце своем неустанно оплакивала вас? В
тридцать девять лет я стала старухой - и только. Что пользы, что,
единственная из всех узнав вас, я спасла жизнь моему сыну? Разве не
должна я была спасти также человека, которого я выбрала себе в мужья,
как бы ни велика была его вина? А я дала ему умереть. Больше того! Я са-
ма приблизила его смерть своим бездушием, своим презрением, не думая, не
желая думать о том, что он из-за меня стал клятвопреступником и предате-
лем! Что пользы, наконец, что я приехала с моим сыном сюда, раз я его
покинула, отпустила его одного, отдала его смертоносной Африке? Да, я
была малодушна! Я отреклась от своей любви, и, как все отступники, я
приношу несчастье тем, кто окружает меня.
- Нет, Мерседес, - сказал Монте-Кристо, - вы не должны судить себя
так строго. Вы благородная, святая женщина, вы обезоружили меня силой
своего горя; но за мной, незримый, неведомый, гневный, стоял господь,
чьим посланным я был, и он не захотел остановить брошенную мною молнию.
Клянусь богом, пред которым я уже десять лет каждый день повергаюсь ниц,
призываю его в свидетели, что я пожертвовал вам своей жизнью и, вместе с
жизнью, всеми своими замыслами! Но, Мерседес, и я говорю это с гор-
достью, я был нужен богу, и он вернул меня к жизни. Вдумайтесь в прош-
лое, вдумайтесь в настоящее, постарайтесь предугадать будущее и скажите:
разве я не орудие всевышнего? В самых ужасных несчастьях, в самых жесто-
ких страданиях, забытый всеми, кто меня любил, гонимый теми, кто меня не
знал, я прожил половину жизни; и вдруг, после заточения, одиночества,
лишений - воздух, свобода, богатство; богатство столь ослепительное,
волшебное, столь неимоверное, что я должен был поверить, что бог посыла-
ет мне его для великих деяний. С тех пор я нес это богатство как служе-
ние; с тех пор меня уже ничто не прельщало в этой жизни, в которой вы,
Мерседес, порой находили сладость; я не знал ни часа отдыха; какая-то
сила влекла меня вперед; словно я был огненным облаком, проносящимся по
небу, чтобы испепелить проклятые богом города. Подобно тем отважным ка-
питанам, которые снаряжают свой корабль в тяжелый путь, в опасный поход,
я собирал припасы, готовил оружие, приучал свое тело к самым тяжким ис-
пытаниям, приучал душу к самым сильным потрясениям, чтобы моя рука умела
убивать, мои глаза - созерцать страдания, мои губы - улыбаться пря самых
ужасных зрелищах; из доброго, доверчивого, не помнящего зла я сделался
мстительным, скрытным, злым или, вернее, бесстрастным, как глухой и сле-
пой рок. Тогда я вступил на уготованный мне путь, я пересек прост-
ранства, я достиг цели; горе тем, кого я встретил на своем пути.
- Довольно, - сказала Мерседес, - довольно, Эдмон! Поверьте, что если
я, единственная из всех, вас узнала, то я одна могла и понять вас. И ес-
ли бы вы встретили меня на своем пути и разбили, как стеклянный сосуд, я
и тогда не могла бы не восхищаться вами, Эдмон! Как между мной и прошлым
лежит пропасть, так лежит пропасть между вами и остальными людьми; и
всего мучительнее для меня сравнивать вас с другими; ибо нет никого на
свете равного вам, никого, кто был бы подобен вам. Теперь проститесь со
мной, Эдмон, и расстанемся.
- Раньше чем мы расстанемся, скажите мне, что я могу для вас сделать,
Мерседес? - спросил МонтеКристо.
- Я хочу только одного, Эдмон: чтобы мой сын был счастлив.
- Молите бога, который один держит в своей руке жизнь людей, чтобы он
отвел от него смерть; об остальном я позабочусь.
- Благодарю вас, Эдмон.
- А вы, Мерседес?
- Мне ничего не нужно, я живу меж двух могил; одна - это могила Эдмо-
на Дантеса, уже давно умершего; я его любила! Моим поблекшим губам не
пристало произносить это слово, но мое сердце ничего не забыло, и ни за
какие блага мира я бы не отдала эту память сердца. В другой могиле лежит
человек, которого Эдмон Дантес убил; я оправдываю это убийство, но мой
долг молиться за убитого.
- Ваш сын будет счастлив, - повторил граф.
- Тогда и я буду счастлива, насколько это для меня возможно.
- Но... все же... как вы будете жить?
Мерседес печально улыбнулась.
- Если я скажу, что буду жить здесь так, как прежняя Мерседес, тру-
дом, вы этому не поверите; теперь я умею только молиться, но мне и нет
необходимости работать; зарытый вами клад нашелся в том самом месте, ко-
торое вы указали; люди будут любопытствовать, кто я, что я здесь делаю,
на какие средства я живу, но не все ли мне равно! Это касается только
бога, вас и меня.
- Мерседес, - сказал граф, - я говорю это вам по в укор, но вы при-
несли слишком большую жертву, отказавшись от всего того состояния, кото-
рое приобрел граф де Морсер и половина которого принадлежала вам по пра-
ву.
- Я догадываюсь о том, что вы хотите мне предложить, по я не могу
этого принять. Эдмон, мой сын мне не позволил бы.
- Поэтому я и не осмелюсь ничего сделать для вас, не заручившись
одобрением Альбера. Я узнаю его желания и подчинюсь им. Но если он сог-
ласится на то, что я предлагаю сделать, вы не воспротивитесь?
- Вы должны знать, Эдмон, что я уже не в силах рассуждать; я не спо-
собна принимать решений, кроме единственного - никогда ничего не решать.
Господь наслал па меня бури, которые сломили мою волю. Я бессильна в его
руках, как воробей в когтях орла. Раз я еще живу - значит, такова его
воля.
- Берегитесь, сударыня, - сказал Монте-Кристо, - не так поклоняются
богу! Бог требует, чтобы его понимали и разумно принимали его могущест-
во; вот почему он и дал вам свободную волю.
- Нет! - воскликнула Мерседес. - Не говорите так! Если бы я думала,
что бог дал мне свободную волю, что спасло бы меня от отчаяния?
Монте-Кристо слегка побледнел и опустил голову, подавленный страстной
силой этого горя.
- Вы не хотите сказать мне: до свидания? - произнес он, протягивая ей
руку.
- Напротив, я говорю вам: до свидания, - возразила Мерседес, торжест-
венно указывая ему на небо, - вы видите, во мне еще живет надежда.
И, пожав дрожащей рукой руку графа, Мерседес бросилась на лестницу и
скрылась.
Тогда Монте-Кристо медленно вышел из дома и снова направился к гава-
ни.
Но Мерседес не видела, как он удалялся, хоть и стояла у окна мансар-
ды, где жил старик Дантес. Глаза ее искали вдали корабль, уносивший ее
сына в открытое море.
Правда, губы ее невольно, чуть слышно шептали:
- Эдмон! Эдмон!
XVI. ПРОШЛОЕ
Граф с щемящей тоской в сердце вышел из этого дома, где он оставил
Мерседес, которую, быть может, видел в последний раз.
После смерти маленького Эдуарда в Монте-Кристо произошла глубокая пе-
ремена. Он шел долгим, извилистым путем мщения, и, когда достиг вершины,
бездна сомнения внезапно разверзлась перед ним.
Более того: разговор с Мерседес пробудил в его душе такие воспомина-
ния, которые он жаждал побороть.
Монте-Кристо был не из тех людей, которые подолгу предаются меланхо-
лии: это нища для заурядного ума, черпающего в ней мнимую ориги-
нальность, но она пагубна для сильных натур. Граф сказал себе, что если
он сомневается и чуть ли не порицает себя, - значит, в его расчеты вкра-
лась какая-то ошибка.
"Я неверно сужу о прошлом, - говорил он себе, - я не мог так грубо
ошибиться. Неужели я поставил себе безумную цель? Неужели я десять лет
шел по ложному пути? Неужели зодчему довольно было одного часа, чтобы
убедиться в том, что создание рук его, в которое он вложил все свои на-
дежды, - если и не невозможно, то по меньшей мере кощунственно?
Я не могу допустить этой мысли, она сведет меня с ума.
Прошлое представляется мне в ложном свете, потому что я смотрю на не-
го слишком издалека. Когда идешь вперед, прошлое, подобно пейзажу, исче-
зает по мере того, как проходишь мимо. Я словно поранил себя во сне; я
вижу кровь, я чувствую боль, но не помню, как получил эту рану.
Ты, возрожденный к жизни, богатый сумасброд, грезящий наяву, всемогу-
щий провидец, всесильный миллионер, возвратись на мгновение к мрачному
зрелищу жалкой и голодной жизни, пройди снова тот путь, на который тебя
обрекла судьба, куда тебя привело злосчастье, где тебя ждало отчаяние;
слишком много алмазов, золота и наслаждения сверкает на поверхности того
зеркала, в которое Монте-Кристо смотрит на Дантеса; спрячь эти алмазы,
запятнай это золото, сотри эти лучи; богач, вспомни бедняка; свободный,
вспомни узника; воскресший, вспомни мертвеца".
Погруженный в такие думы, Монте-Кристо шел по улице Коссри. Это была
та самая улица, по которой двадцать четыре года тому назад его везла
безмолвная стража; эти дома, теперь веселые и оживленные, были в ту ночь
темны и молчаливы.
- Это те же дома, - шептал Монте-Кристо, - но только тогда была ночь,
а сейчас светлый день; солнце все освещает и всему придает радостный
вид.
Он спустился по улице Сен-Лоран на набережную и подошел к Управлению
порта; здесь его тогда посадили в баркас.
Мимо шла лодка под холщовым тентом; Монте-Кристо окликнул лодочника,
и тот поспешил к нему, предвидя щедрое вознаграждение.
Погода была чудесная, прогулка восхитительная. Солнце, алое, пылаю-
щее, спускалось к горизонту, воспламеняя волны; по морю, гладкому, как
зеркало, иногда пробегала рябь - это рыба, преследуемая невидимым вра-
гом, выскакивала из воды, ища спасения в чуждой стихии; вдали скользили
белые и легкие, как чайки, рыбачьи лодки, направляющиеся в Мартиг, и
торговые суда, везущие груз на Корсику или в Испанию.
Но граф не замечал ни безоблачного неба, ни скользящих лодок, ни все
заливающего золотого света. Завернувшись в плащ, он вспоминал одну за
другой все вехи своего страшного пути: одинокий огонек, светившийся в
Каталанах, грозный силуэт замка Иф, указавший ему, куда его везут,
борьбу с жандармами, когда он хотел броситься в море, свое отчаяние,
когда он почувствовал себя побежденным, и холод ружейного дула, пристав-
ленного к виску.
И мало-помалу, подобно высохшим за лето ручьям, которые, когда надви-
гаются осенние тучи, понемногу наполняются влагой и начинают оживать
капля за каплей, граф Монте-Кристо ощутил, как в груди его, капля за
каплей, начинает сочиться желчь, некогда заливавшая сердце Эдмона Данте-
са.
Для него с этой минуты не было больше ни ясного неба, ни легких ло-
док, ни золотого сияния; небо заволоклось траурными тучами, а когда пе-
ред ним вырос черный гигант, носящий имя замка Иф, он вздрогнул, словно
увидел призрак смертельного врага.
Они были у цели.
Граф невольно отодвинулся на самый конец лодки, хотя лодочник самым
приветливым голосом повторял ему:
- Приехали, сударь.
Монте-Кристо вспомнил, как на этом самом месте, по этой скалистой
тропе волокла его стража и как его подгоняли острием штыка.
Некогда этот путь показался Дантесу бесконечным; Монте-Кристо нашел
его очень коротким; каждый взмах весла, вместе с брызгами воды, рождал
миллионы мыслей и воспоминаний.
Со времени Июльской революции замок Иф уже не был тюрьмой; он превра-
тился в сторожевой пост, назначением которого было препятствовать прово-
зу контрабанды; у ворот стоял привратник, поджидая посетителей, приез-
жающих осматривать этот памятник Ужаса, ставший теперь просто достопри-
мечательностью.
Монте-Кристо знал это и все же, когда он вошел под эти своды, спус-
тился по темной лестнице, когда его провели в подземелье, которое он по-
желал осмотреть, мертвенная бледность покрыла его чело, и леденящий хо-
лод пронизал его сердце.
Граф спросил, не осталось ли здесь какого-нибудь старого тюремщика
времен Реставрации; но все они ушли на пенсию или заняли другие должнос-
ти.
Привратник, который водил его, был здесь только с 1830 года.
Его провели в его собственную темницу.
Он снова увидел тусклый свет, проникавший сквозь узкую отдушину, уви-
дел место, где стояла кровать, теперь уже унесенная, а за кроватью, хоть
и заделанное, но выделявшееся своими более светлыми камнями, отверстие,
пробитое аббатом Фариа.
Монте-Кристо почувствовал, что у него подгибаются ноги; он пододвинул
деревянный табурет и сел.
- Что рассказывают об узниках этого замка, если не считать Мирабо? -
спросил граф. - Существуют ли какиенибудь предания об этих мрачных под-
земельях, глядя на которые даже не веришь, чтобы люди могли заточить сю-
да живого человека?
- Да, сударь, - отвечал привратник, - об этой самой камере мне расс-
казывал тюремщик Антуан.
Монте-Кристо вздрогнул. Этот Антуан был его тюремщиком. Он почти за-
был его имя и черты его лица, но когда это имя было названо, он его уви-
дел, как живого: бородатое лицо, темную куртку и связку ключей, звяканье
которых он, казалось, еще слышал.
Граф обернулся, и ему почудилось, что Антуан стоит в глубине коридо-
ра, казавшегося еще более мрачным при свете факела, который держал прив-
ратник.
- Если угодно, я расскажу, - предложил привратник.
- Да, расскажите, - отвечал Монте-Кристо.
И он прижал руку к сердцу, чтобы унять его неистовый стук, со страхом
готовясь выслушать повесть о самом себе.
- Расскажите, - повторил он.
- В этой самой камере, - начал привратник, - тому уже много лет, жил
один арестант, человек очень опасный, говорят, а главное - очень отчаян-
ный. В те же годы здесь находился еще один заключенный, священник, но
этот был смирный; он, бедняга, помешался.
- Помешался? - повторил Монте-Кристо. А на чем?
- Он всем предлагал миллионы, если его выпустят.
Монте-Кристо поднял глаза к небу, но не увидел его: между ним и не-
бесным сводом была каменная преграда. Он подумал о том, что между глаза-
ми тех, кому аббат Фариа предлагал сокровища, и этими сокровищами прег-
рада была не меньшая.
- Могли заключенные видеться друг с другом - спросил Монте-Кристо.
- Нет, сударь, это было строжайше запрещено; но они обошли это запре-
щение и пробили ход из одной камеры в другую.
- А кто из них пробил ход?
- Молодой, понятно, - сказал привратник, - он был ловкий и сильный, а
бедный аббат был уже стар, да и мысли у него путались.
- Слепцы!.. - прошептал Монте-Кристо.
- Словом, - продолжал привратник, - молодой пробил ход; чем? - бог
знает, но пробил. Вот поглядите, следы и сейчас еще видны.
И он приблизил к стене факел.
- Да, вижу, - заметил граф глухим от волнения голосом.
- Потом они начали ходить друг к другу. Сколько времени это продолжа-
лось? Никому не известно. Потом старик заболел и умер. Как вы думаете,
что сделал молодой?
- Расскажите.
- Он перенес покойника к себе, положил его на свою кровать, лицом к
стене, вернулся в пустую камеру, заделал отверстие и залез в мешок мерт-
веца. Что вы на это скажете?
Монте-Кристо закрыл глаза и снова почувствовал на своем лице прикос-
новение грубою холста, еще пропитанного смертным холодом.
- Он, видите ли, думал, - продолжал привратник, - что в замке Иф
мертвецов хоронят и, попятное дело, не тратятся на гробы; и он рассчиты-
вал вылезти из-под земли; по, на его беду, в замке был другой обычай;
мертвых не хоронили, а просто привязывали к ногам ядро и кидали в море;
так было и на этот раз. Нашего молодца бросили в море; на другой день в
постели нашли настоящего мертвеца, и все открылось; сторожа, которые
бросили в море, рассказали то, о чем не решались сказать раньше: когда
мешок полетел вниз, они услышали ужасный крик, который тотчас же заглу-
шила вода.
Граф тяжело дышал, сердце его мучительно сжималось.
- Нет! - прошептал он, - нет! Я сомневался только потому, что начал
забывать: но здесь раны моего сердца снова открылись, и я снова жажду
мщения.
- А об этом узнике больше ничего не известно? - спросил он.
- Ничего, как есть ничего: понимаете, либо он упал плашмя с высоты
пятидесяти футов и убился насмерть...
- Вы сказали, что ему привязали к ногам ядро, он должен был упасть
стоймя.
- Либо он упал стоймя, - продолжал привратник, - и тогда ядро потащи-
ло его на дно, где он и остался, бедняга!
- Вам жаль его?
- Правду говоря, жаль, хоть он в море был, как дома.
- Почему?
- Да говорят, что этот несчастный парень был прежде моряком, которого
посадили в тюрьму за бонапартизм.
- Истина, - прошептал граф, - по воле бога ты всплываешь над водами и
над пламенем! Память о бедном моряке еще жива, об его горькой судьбе
рассказывают у очага, и все вздрагивают, когда он рассекает воздух и
погружается в морскую пучину.
- А его имя вы знаете? - вслух спросил граф.
- Откуда же? - спросил сторож. - Он значился просто под номером трид-
цать четыре.
- Вильфор! Вильфор! - пробормотал Монте-Кристо. - Вот что ты, должно
быть, твердил себе, когда мой призрак тревожил твои бессонные ночи.
- Угодно вам продолжать осмотр, сударь? - спросил привратник.
- Да, покажите мне камеру сумасшедшего аббата.
- Номера двадцать седьмого?
- Да, номера двадцать семь, - повторил Монте-Кристо.
И ему показалось, что он снова слышит голос аббата Фариа, который, в
ответ на просьбу назвать себя, через стену крикнул ему этот номер.
- Идемте.
- Подождите, - сказал Монте-Кристо, - мне хочется получше осмотреть
эту темницу.
- Это очень кстати, - сказал проводник, - я забыл взять ключ от той
камеры.
- Сходите за ним.
- Я оставлю вам факел.
- Нет, возьмите его с собой.
- Но вы останетесь впотьмах.
- Я отлично вижу в темноте.
- Скажите! Совсем, как он.
- Как кто?
- Номер тридцать четыре. Говорят, он так привык к темноте, что заме-
тил бы булавку в самом темном углу своей камеры.
- Ему потребовалось десять лет, чтобы дойти до этого, - прошептал
граф.
Проводник ушел, унося с собой факел.
Граф сказал правду: не прошло и нескольких секунд, как он стал все
различать в темноте, словно при дневном свете. Тогда он осмотрелся, тог-
да он по-настоящему узнал свою темницу.
- Да, - сказал он, - вот камень, на котором я сидел. Вот след моих
плеч на стене! Вот следы моей крови, они остались здесь с того дня, ког-
да я хотел разбить себе голову об стену!.. Вот цифры... я помню их... я
начертал их однажды, когда высчитывал годы моего отца, гадая, застану ли
я его еще в живых, и годы Мерседес, гадая, будет ли она еще свободна...
Когда я кончил этот подсчет, у меня мелькнула надежда... Я не предвидел
ни голода, ни измены!
И горький смех вырвался у него из груди. Как во сне, перед ним
мелькнули похороны отца... Мерседес, идущая к алтарю!
На другой стене ему бросилась в глаза надпись. Она все еще отчетливо
белела на зеленоватой стене:
"Боже, - прочитал Монте-Кристо, - сохрани мне память".
- Да, да, - воскликнул он, - вот единственная молитва моих последних
лет в этой темнице. Я уже не молил о свободе, я молил о памяти, я боялся
сойти с ума и все забыть; боже, ты сохранил мне память, и я ничего не
забыл. Благодарю тебя, господи!
В эту минуту на стенах заиграл свет факела; это спускался привратник.
Монте-Кристо пошел ему навстречу.
- Идите за мной, - сказал тот.
Подземным коридором они прошли к другой двери.
В камере аббата воспоминания снова нахлынули на Монте-Кристо.
Прежде всего ему бросился в глаза вычерченный на стене меридиан, при
помощи которого аббат Фариа вычислял время; потом он заметил остатки
кровати, на которой умер несчастный узник. Вместо ужаса, который он ис-
пытал в собственной темнице, здесь графа охватило нежное и теплое
чувство, чувство бесконечной благодарности, и на его глаза навернулись
слезы.
- Вот здесь жил сумасшедший аббат, - сказал его проводник, - вот от-
туда приходил к нему сосед. (И он указал на пролом, который с этого кон-
ца остался незаделанным.) - По цвету камней, - продолжал он, - один уче-
ный узнал, что заключенные ходили друг к другу лет десять. Не очень-то
весело они, бедные, провели эти десять лет!
Дантес вынул из кармана несколько золотых и протянул их этому челове-
ку, который, совсем его не зная, дважды пожалел его.
Привратник взял деньги, но, при свете факела, он увидел, что посети-
тель вместо нескольких мелких монет дал ему неожиданно большую сумму.
- Сударь, - сказал он, - вы ошиблись.
- В чем?
- Вы дали мне золото.
- Знаю.
- Знаете?
- Да.
- Вы даете мне эти золотые?
- Да.
- И я могу оставить их себе, по совести?
- И по чести, - сказал граф, цитируя Гамлета.
Привратник изумление посмотрел на него.
- Сударь, - сказал он, боясь поверить своему счастью, - я не понимаю,
чем я заслужил такую щедрость.
- Очень просто, мой друг, - сказал граф, - я сам был моряком, и ваш
рассказ меня очень заинтересовал.
- Раз уж вы так щедры, сударь, - сказал проводник, - то я вам кое-что
предложу.
- Что вы можете мне предложить? Раковины, плетеные корзиночки? Нет,
благодарю.
- Нет, нет, сударь: это имеет отношение к моему рассказу.
- Неужели? - живо воскликнул граф. - Что же это?
- Дело было так, - сказал привратник. - Я подумал себе: в камере, где
человек провел пятнадцать лет, всегда можно что-нибудь найти: и я начал
выстукивать стены.
- Верно, - воскликнул Монте-Кристо, вспомнив тайники аббата.
- После долгих розысков, - продолжал привратник, - я заметил, что у
изголовья кровати и под очагом камень звучит гулко.
- Да, - сказал Монте-Кристо.
- Я вынул камни и нашел...
- Веревочную лестницу, инструменты? - воскликнул граф.
- Откуда вы знаете? - удивленно спросил привратник.
- Я не знаю, я просто догадался, - сказал граф, - обычно в тайниках
тюремных камер находят именно такие вещи.
- Да, сударь, - сказал проводник, - веревочную лестницу, инструменты.
- Они у вас? - воскликнул Монте-Кристо.
- Нет, сударь; все это я продал посетителям; но у меня еще осталось
кое-что.
- Что же именно? - нетерпеливо спросил граф.
- Какая-то книга, написанная на полосках холста.
- Как! - воскликнул Монте-Кристо, - у тебя есть эта книга?
- Может быть, это и не книга, - сказал привратник, - во всяком случае
она у меня.
- Сбегай за ней, мой друг, - сказал граф, - и если это то, что я ду-
маю, ты не пожалеешь.
- Бегу, сударь.
И привратник вышел.
Тогда Монте-Кристо опустился на колени перед остатками этой кровати,
которую смерть обратила для него в алтарь.
- О мой второй отец, - сказал он, - ты, которому я обязан свободой,
знаниями, богатством; ты, подобно высшему существу владевший тайной доб-
ра и зла; если в глубине могилы от нас остается нечто, что откликается
на голос живущих на земле; если, после преображения плоти нечто живое
еще носится там, где мы много любили или много страдали, то заклинаю те-
бя, благородное сердце, высокий разум, проникновенная душа, во имя оте-
ческой любви, которой ты меня подарил, во имя сыновней преданности, ко-
торую я питал к тебе, единым словом, знаком, откровением развей мои сом-
нения, ибо, если они не сменятся верой, они обратятся в раскаяние.
Граф склонил голову и сложил руки.
- Извольте, сударь, - раздался голос позади.
Монте-Кристо вздрогнул и обернулся.
Привратник протягивал ему полоски холста, на которых аббат Фариа за-
печатлел все сокровища своего знания. Это была рукопись его обширного
труда о государственной власти в Италии.
Граф схватил ее, и его взгляд прежде всего упал на эпиграф: он про-
чел:
"Ты вырвешь у дракона зубы и растопчешь львов, - сказал господь".
- Вот ответ! - воскликнул он. - Благодарю тебя, отец, благодарю.
И, вынув из кармана бумажник, в котором лежало десять тысячефранковых
билетов, он сказал:
- Возьми.
- Это мне?
- Да, по с условием, что ты не раскроешь его, пока я не уеду.
И, спрятав на груди вновь обретенную им реликвию, которая была для
него дороже всех сокровищ мира, он выбежал из подземелья и прыгнул в
лодку.
- В Марсель! - сказал он.
Лодка тронулась. Монте-Кристо устремил взгляд на угрюмый замок.
- Горе тем, - сказал он, - кто заточил меня в эту мрачную темницу, и
тем, кто забыл, что я в ней заточен?
Плывя мимо Каталан, граф отвернулся; и, закрыв лицо плащом, он про-
шептал женское имя.
Победа была полная: граф поборол и второе сомнение. Имя, которое он
произнес с нежностью, почти с любовью, было имя Гайде.
Сойдя на берег, Монте-Кристо направился к кладбищу, где его ждал Мор-
рель.
Он тоже, десять лет тому назад, благоговейно искал на этом кладбище
могилу, но искал ее напрасно. Он, возвращавшийся во Францию миллионером,
не мог отыскать могилы своего отца, умершего от голода.
Правда, старик Моррель велел поставить на ней крест, но крест упал, и
могильщик употребил его на дрова, как обычно поступают могильщики со
всеми обломками, валяющимися на кладбищах.
Достойный арматор оказался счастливее; он скончался на руках у своих
детей и был похоронен ими подле его жены, отошедшей в вечность за два
года до него.
Две широкие мраморные плиты, на которых были вырезаны их имена, поко-
ились рядом в тени четырех кипарисов, обнесенные железной решеткой.
Максимилиан стоял, прислонившись к дереву, устремив на могилы невидя-
щий взгляд.
Казалось, он обезумел от горя.
- Максимилиан, - сказал ему граф, - смотреть надо не сюда, а туда!
И он указал на небо.
- Умершие всюду с нами, - сказал Моррель, - вы сами говорили мне это,
когда увозили меня из Парижа.
- Максимилиан, - сказал граф, - по дороге вы сказали, что хотели бы
провести несколько дней в Марселе: ваше желание не изменилось?
- У меня больше нет желаний, граф; но мне кажется, что мне легче бу-
дет ждать здесь, чем где бы то ни было.
- Тем лучше, Максимилиан, потому что я покидаю вас и увожу с собой
ваше слово, не правда ли?
- Я могу забыть его, граф, - сказал Моррель.
- Нет, вы его не забудете, потому что вы прежде всего человек чести,
Моррель, потому что вы клялись, потому что вы еще раз поклянетесь.
- Граф, сжальтесь надо мной! Я так несчастлив!
- Я знал человека, который был еще несчастнее вас, Моррель.
- Это невозможно.
- Жалкое человеческое тщеславие, - сказал МонтеКристо. - Каждый счи-
тает, что он несчастнее, чем другой несчастный, который плачет и стонет
рядом с ним.
- Кто может быть несчастнее человека, который лишился единственного,
что он любил и чего желал на свете?
- Слушайте, Моррель, - сказал Монте-Кристо, - и сосредоточьте на ми-
нуту свои мысли на том, что я вам скажу. Я знал человека, который жил
так же, как и вы, построил все свои мечты о счастье на любви к одной
женщине. Этот человек был молод, у него был старик отец, которого он лю-
бил, невеста, которую он обожал; должна была состояться свадьба. Но
вдруг прихоть судьбы, из тех, что заставили бы усомниться в благости
божьей, если бы бог впоследствии не открывал нам, что все в мире служит
его единому промыслу, - как вдруг эта прихоть судьбы отняла у него сво-
боду, возлюбленную, будущее, которое он уже считал своим (так как он,
несчастный слепец, видел только настоящее), и бросила его в темницу.
- Из темницы выходят через неделю, через месяц, через год, - заметил
Моррель.
- Он пробыл в ней четырнадцать лет, Моррель, - сказал граф, кладя ему
руку на плечо.
Максимилиан вздрогнул.
- Четырнадцать лет! - прошептал он.
- Четырнадцать лет, - повторил граф. - У него также за эти долгие го-
ды бывали минуты отчаяния; он, так же как и вы, Моррель, считал себя
несчастнейшим из людей и хотел убить себя.
- И что же? - спросил Моррель.
- И вот в последнюю минуту господь послал ему спасение в образе чело-
века, ибо господь больше не являет чудес; быть может, сначала он и не
понимал бесконечной благости божьей (нужно время, чтобы глаза, затума-
ненные слезами, вновь стали зрячими); но он все-таки решил терпеть и
ждать. Настал день, когда он чудом вышел из могилы, преображенный, бога-
тый, могущественный, полубог; его первый порыв был пойти к отцу; его
отец умер.
- Мой отец тоже умер, - сказал Моррель.
- Да, но ваш отец умер на ваших руках, любимый, счастливый, почитае-
мый, богатый, дожив до глубокой старости; его отец умер нищим, отчаяв-
шийся, сомневающийся в боге; и когда спустя десять лет после его смерти
сын искал его могилу, самая могила исчезла, и никто не мог ему сказать:
здесь покоится сердце, которое тебя так любило.
- Боже! - сказал Моррель.
- Этот сын был несчастнее вас, Моррель, он не знал даже, где искать
могилу своего отца.
- Но у него оставалась женщина, которую он любил, - сказал Моррель.
- Вы ошибаетесь, Моррель; эта женщина...
- Умерла? - воскликнул Максимилиан.
- Хуже; она изменила ему: она вышла замуж за одного из гонителей сво-
его жениха. Вы видите, Моррель, что этот человек был еще более несчаст-
лив в своей любви, чем вы!
- И бог послал этому человеку утешение? - спросил Моррель.
- Он послал ему покой.
- И этот человек может еще познать счастье?
- Он надеется на это, Максимилиан.
Моррель молча поник головой.
- Я сдержу свое слово, - сказал он, протягивая руку Монте-Кристо, -
по только помните...
- Пятого октября, Моррель, я жду вас на острове Монте-Кристо. Четвер-
того в Бастии вас будет ожидать яхта "Эвро"; вы назовете себя капитану,
и он отвезет вас ко мне. Решено, Максимилиан?
- Решено, граф, я сдержу слово. По помните, что пятою октября...
- Вы ребенок, Моррель, вы еще не понимаете, что такое обещание взрос-
лого человека... Я уже двадцать раз повторял вам, что в этот день, если
вы все еще будете жаждать смерти, я помогу вам. Прощайте.
- Вы покидаете меня?
- Да, у меня есть дело в Италии; я оставляю вас одною наедине с вашим
морем, наедине с этим ширококрылым орлом, которого бог посылает своим
избранникам, чтобы он вознес и к его ногам; история Ганимеда, Максимили-
ан, не сказка, по аллегория.
- Когда вы уезжаете?
- Сейчас; меня уже ждет пароход, через час я буду далеко; вы меня
проводите до гавани?
- Я весь в вашем распоряжении, граф.
- Обнимите меня.
Моррель проводил графа до гавани; уже дым, словно огромный султан,
вырываясь из черной трубы, подымался к небесам. Пароход вскоре отчалил,
и через час, как и сказал Монте-Кристо, тот же султан беловатого дыма,
едва различимый, вился на восточном краю горизонта, где ужи сгущался
сумрак близкой ночи.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000