манете своим деланным спокойствием, как я вас не обману моим поверхност-
ным участием. Вы ведь сами понимаете, что, если я поступил так, как сей-
час, если я разбил стекло и ворвался в запертую дверь к своему другу, -
значит, у меня серьезные опасения, или, вернее, ужасная уверенность.
Моррель, вы хотите убить себя.
- Что вы! - сказал Моррель, вздрогнув. - Откуда вы это взяли, граф?
- Я вам говорю, что вы хотите убить себя, - продолжал граф тем же то-
ном, - и вот доказательство.
И, подойдя к столу, он приподнял белый листок, положенный молодым че-
ловеком на начатое письмо, и взял письмо в руки.
Моррель бросился к нему, чтобы вырвать письмо.
Но Монте-Кристо предвидел это движение и предупредил его; схватив
Максимилиана за кисть руки, он остановил его, как стальная цепь останав-
ливает приведенную в действие пружину.
- Вы хотели убить себя, Моррель, - сказал он. - Это написано здесь
черным по белому!
- Так что же! - воскликнул Моррель, разом отбросив свое показное спо-
койствие. - А если даже и так, если я решил направить на себя дуло этого
пистолета, кто мне помешает?
У кого хватит смелости мне помешать?
Когда я скажу: все мои надежды рухнули, мое сердце разбито, моя жизнь
погасла, вокруг меня только тьма и мерзость, земля превратилась в прах,
слышать человеческие голоса для меня пытка.
Когда я скажу: дать мне умереть, это - милосердие, ибо если вы не да-
дите мне умереть, я потеряю рассудок, я сойду с ума.
Когда я это скажу, когда увидят, что я говорю это с отчаянием и сле-
зами в сердце, кто мне ответит: - Вы неправы! - Кто мне помешает перес-
тать быть несчастнейшим из несчастных?
Скажите, граф, уж не вы ли осмелитесь на это?
- Да, Моррель, - сказал твердым голосом Монте-Кристо, чье спокойствие
странно контрастировало с волнением Максимилиана. - Да, я.
- Вы! - воскликнул Моррель, с возрастающим гневом и укоризной. - Вы
обольщали меня нелепой надеждой, вы удерживали, убаюкивали, усыпляли ме-
ня пустыми обещаниями, когда я мог бы сделать что-нибудь решительное,
отчаянное и спасти ее или хотя бы видеть ее умирающей в моих объятиях;
вы хвалились, будто владеете всеми средствами разума, всеми силами при-
роды; вы притворяетесь, что все можете, вы разыгрываете роль провидения,
и вы даже не сумели дать противоядия отравленной девушке! Нет, знаете,
сударь, вы внушили бы мне жалость, если бы не внушали отвращения!
- Моррель!
- Да, вы предложили мне сбросить маску; так радуйтесь, что я ее сбро-
сил. Да, когда вы последовали за мной на кладбище, я вам еще отвечал, по
доброте душевной; когда вы вошли сюда, я дал вам войти... Но вы злоупот-
ребляете моим терпением, вы преследуете меня в моей комнате, куда я
скрылся, как в могилу, вы приносите мне новую муку - мне, который думал,
что исчерпал их уже все... Так слушайте, граф Монте-Кристо, мой мнимый
благодетель, всеобщий спаситель, вы можете быть довольны: ваш друг умрет
на ваших глазах!..
И Моррель с безумным смехом вторично бросился к пистолетам.
Монте-Кристо, бледный, как привидение, но с мечущим молнии взором,
положил руку на оружие и сказал безумцу:
- А я повторяю: вы не убьете себя!
- Помешайте же мне! - воскликнул Моррель с последним порывом, кото-
рый, как и первый, разбился о стальную руку графа.
- Помешаю!
- Да кто вы такой, наконец? Откуда у вас право тиранически распоря-
жаться свободными и мыслящими людьми? - воскликнул Максимилиан.
- Кто я? - повторил Монте-Кристо. - Слушайте. Я единственный человек
на свете, который имеет право сказать вам: Моррель, я не хочу, чтобы сын
твоего отца сегодня умер!
И Монте-Кристо, величественный, преображенный, неодолимый, подошел,
скрестив руки, к трепещущему Максимилиану, который, невольно покоренный
почти божественной силой этого человека, отступил на шаг.
- Зачем вы говорите о моем отце? - прошептал он. - Зачем память моего
отца соединять с тем, что происходит сегодня?
- Потому что я тот, кто спас жизнь твоему отцу, когда он хотел убить
себя, как ты сегодня; потому что я тот, кто послал кошелек твоей юной
сестре и "Фараон" старику Моррелю; потому что я Эдмон Дантес, на коленях
у которого ты играл ребенком.
Потрясенный Моррель, шатаясь, тяжело дыша, сделал еще шаг назад; по-
том силы ему изменили, и он с громким криком упал к ногам Монте-Кристо.
И вдруг в этой благородной душе совершилось внезапное и полное пере-
рождение: Моррель вскочил, выбежал из комнаты и кинулся на лестницу,
крича во весь голос:
- Жюли! Эмманюель!
Монте-Кристо хотел броситься за ним вдогонку, но Максимилиан скорее
дал бы себя убить, чем выпустил бы ручку двери, которую он закрывал пе-
ред графом.
На крики Максимилиана в испуге прибежали Жюли и Эмманюель в сопровож-
дении Пенелона и слуг.
Моррель взял их за руки и открыл дверь.
- На колени! - воскликнул он голосом, сдавленным от слез. - Вот наш
благодетель, спаситель нашего отца, вот...
Он хотел сказать:
- Вот Эдмон Дантес!
Граф остановил его, схватив за руку.
Жюли припала к руке графа, Эмманюель целовал его, как бога-покровите-
ля; Моррель снова стал на колени и поклонился до земли.
Тогда этот железный человек почувствовал, что сердце его разрывается,
пожирающее пламя хлынуло из его груди к глазам; он склонил голову и зап-
лакал.
Несколько минут в этой комнате лились слезы и слышались вздохи, этот
хор показался бы сладостным даже возлюбленнейшим ангелам божьим.
Жюли, едва придя в себя после испытанного потрясения, бросилась вон
из комнаты, спустилась этажом ниже, с детской радостью вбежала в гости-
ную и приподняла стеклянный колпак, под которым лежал кошелек, подарен-
ный незнакомцем с Мельянских аллей.
Тем временем Эмманюель прерывающимся голосом говорил Монте-Кристо:
- Ах, граф, ведь вы знаете, что мы так часто говорим о нашем неведо-
мом благодетеле, знаете, какой благодарностью и каким обожанием мы окру-
жаем память о нем. Как вы могли так долго ждать, чтобы открыться? Право,
это было жестоко по отношению к нам и, я готов сказать, по отношению к
вам самим!
- Поймите, друг мой, - сказал граф, - я могу называть вас так, потому
что, сами того не зная, вы мне друг вот уже одиннадцать лет; важное со-
бытие заставило меня раскрыть эту тайну, я не могу сказать вам, какое.
Видит бог, я хотел всю жизнь хранить эту тайну в глубине своей души;
Максимилиан вырвал ее у меня угрозами, в которых, я уверен, он раскаива-
ется.
Максимилиан все еще стоял на коленях, немного поодаль, припав лицом к
креслу.
- Следите за ним, - тихо добавил Монте-Кристо, многозначительно пожи-
мая Эмманюелю руку.
- Почему? - удивленно спросил тот.
- Не могу объяснить вам, но следите за ним.
Эмманюель обвел комнату взглядом и увидел пистолеты Морреля.
Глаза его с испугом остановились на оружии, и он указал на него Мон-
те-Кристо, медленно подняв руку до уровня стола.
Монте-Кристо наклонил голову.
Эмманюель протянул было руку к пистолетам.
Но граф остановил его.
Затем, подойдя к Моррелю, он взял его за руку; бурные чувства, только
что потрясавшие сердце Максимилиана, сменились глубоким оцепенением.
Вернулась Жюли, она держала в руке шелковый кошелок; и две сверкающие
радостные слезинки катились по ее щекам, как две капли утренней росы.
- Вот наша реликвия, - сказала она, - не думайте, что я ею меньше до-
рожу с тех пор, как мы узнали, кто наш спаситель.
- Дитя мое, - сказал Монте-Кристо, краснея, - позвольте мне взять
этот кошелек; теперь, когда вы узнали меня, я хочу, чтобы вам напоминало
обо мне только дружеское расположение, которого вы меня удостаиваете.
- Нет, нет, умоляю вас, - воскликнула Жюли, прижимая кошелек к серд-
цу, - ведь вы можете уехать, ведь придет горестный день, и вы нас поки-
нете, правда?
- Вы угадали, - отвечал, улыбаясь, Монте-Кристо, - через неделю я по-
кину эту страну, где столько людей, заслуживавших небесной кары, жили
счастливо, в то время как отец мой умирал от голода и горя.
Сообщая о своем отъезде, Монте-Кристо взглянул на Морреля и увидел,
что слова: "Я покину эту страну" не вывели Морреля из его летаргии; он
понял, что ему предстоит выдержать еще последнюю битву с горем друга; и,
взяв за руки Жюли и Эмманюеля, он сказал им отечески мягко и повели-
тельно:
- Дорогие друзья, прошу вас, оставьте меня наедине с Максимилианом.
Жюли это давало возможность унести драгоценную реликвию, о которой
забыл Монте-Кристо.
Она поторопила мужа.
- Оставим их, - сказала она.
Граф остался с Моррелем, недвижным, как изваяние.
- Послушай, Максимилиан, - сказал граф, властно касаясь его плеча, -
станешь ли ты, наконец, опять человеком?
- Да, я опять начинаю страдать.
Граф нахмурился; казалось, он был во власти тяжкого сомнения.
- Максимилиан! - сказал он. - Такие мысли недостойны христианина.
- Успокойтесь, мой друг, - сказал Максимилиан, подымая голову и улы-
баясь графу бесконечно печальной улыбкой, - я не стану искать смерти.
- Итак, - сказал Монте-Кристо, - нет больше пистолетов, нет больше
отчаяния?
- Нет, ведь у меня есть нечто лучшее, чем дуло пистолета или острие
ножа, чтобы излечиться от моей боли.
- Бедный безумец!.. Что же это такое?
- Моя боль; она сама убьет меня.
- Друг, выслушай меня, - сказал Монте-Кристо с такой же печалью. Од-
нажды, в минуту отчаяния, равного твоему, ибо оно привело к тому же ре-
шению, я, как и ты, хотел убить себя; однажды твой отец, в таком же от-
чаянии, тоже хотел убить себя.
Если бы твоему отцу, в тот миг, когда он приставлял дуло пистолета ко
лбу, или мне, когда я отодвигал от своей койки тюремный хлеб, к которому
не прикасался уже три дня, кто-нибудь сказал: "Живите! Настанет день,
когда вы будете счастливы и благословите жизнь", - откуда бы ни исходил
этот голос, мы бы встретили его с улыбкой сомнения, с тоской неверия. А
между тем сколько раз, целуя тебя, твой отец благословлял жизнь, сколько
раз я сам...
- Но вы потеряли только свободу, - воскликнул Моррель, прерывая его,
- мой отец потерял только богатство; а я потерял Валентину!
- Посмотри на меня, Максимилиан, - сказал МонтеКристо с той торжест-
венностью, которая подчас делала его столь величавым и убедительным. - У
меня нет ни слез на глазах, ни жара в крови, мое сердце не бьется уныло;
а ведь я вижу, что ты страдаешь, Максимилиан, ты, которого я люблю, как
родного сына. Разве это не говорит тебе, что страдание - как жизнь: впе-
реди всегда ждет неведомое. Я прошу тебя, и я приказываю тебе жить, ибо
я знаю: будет день, когда ты поблагодаришь меня за то, что я сохранил
тебе жизнь.
- Боже мой, - воскликнул молодой человек, - зачем вы это говорите,
граф? Берегитесь! Быть может, вы никогда не любили?
- Дитя! - ответил граф.
- Не любили страстно, я хочу сказать, - продолжал Моррель. - Поймите,
я с юных лет солдат; я дожил до двадцати девяти лет, не любя, потому что
те чувства, которые я прежде испытывал, нельзя назвать любовью; и вот в
двадцать девять лет я увидел Валентину; почти два года я ее люблю, два
года я читал в этом раскрытом для меня, как книга, сердце, начертанные
рукой самого бога, совершенства девушки и женщины.
Граф, Валентина для меня была бесконечным счастьем, огромным, неведо-
мым счастьем, слишком большим, слишком полным, слишком божественным для
этого мира; и если в этом мире оно мне не было суждено, то без Валентины
для меня на земле остается только отчаяние и скорбь.
- Я вам сказал: надейтесь, - повторил граф.
- Берегитесь, повторяю вам, - сказал Моррель, - вы стараетесь меня
убедить, а если вы меня убедите, я сойду с ума, потому что я стану ду-
мать, что увижусь с Валентиной.
Граф улыбнулся.
- Мой друг, мой отец! - воскликнул Моррель в исступлении. - Береги-
тесь, повторяю вам в третий раз! Ваша власть надо мной меня пугает; бе-
регитесь значения ваших слов, глаза мои оживают и сердце воскресает; бе-
регитесь, ибо я готов поверить в сверхъестественное!
Я готов повиноваться, если вы мне велите отвалить камень от могилы
дочери Иаира, я пойду по волнам, как апостол, если вы сделаете мне знак
идти; берегитесь, я готов повиноваться.
- Надейся, друг мой, - повторил граф.
- Нет, - воскликнул Моррель, падая с высоты своей экзальтации в про-
пасть отчаяния, - вы играете мной, вы поступаете, как добрая мать, вер-
нее - как мать-эгоистка, которая слащавыми словами успокаивает больного
ребенка, потому что его крик ей докучает.
Нет, я был неправ, когда говорил, чтобы вы остерегались; не бойтесь,
я так запрячу свое горе в глубине сердца, я сделаю его таким далеким,
таким тайным, что вам даже не придется ему соболезновать. Прощайте, мой
друг, прощайте.
- Напротив, Максимилиан, - сказал граф, - с нынешнего дня ты будешь
жить подле меня, мы уже не расстанемся, и через неделю нас уже не будет
во Франции.
- И вы по-прежнему говорите, чтобы я надеялся?
- Я говорю, чтобы ты надеялся, ибо знаю способ тебя исцелить.
- Граф, вы меня огорчаете еще больше, если это возможно. В постигшем
меня несчастье вы видите только заурядное горе, и вы надеетесь меня уте-
шить заурядным средством - путешествием.
И Моррель презрительно и недоверчиво покачал головой.
- Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? - отвечал Монте-Кристо. - Я ве-
рю в свои обещания, дай мне попытаться.
- Вы только затягиваете мою агонию.
- Итак, малодушный, - сказал граф, - у тебя не хватает силы подарить
твоему другу несколько дней, чтобы он мог сделать попытку?
Да знаешь ли ты, на что способен граф Монте-Кристо?
Знаешь ли ты, какие земные силы мне подвластны?
У меня довольно веры в бога, чтобы добиться чуда от того, кто сказал,
что вера движет горами!
Жди же чуда, на которое я надеюсь, или...
- Или... - повторил Моррель.
- Или, - берегись, Моррель, - я назову тебя неблагодарным.
- Сжальтесь надо мной!
- Максимилиан, слушай: мне очень жаль тебя. Так жаль, что если я не
исцелю тебя через месяц, день в день, час в час, - запомни мои слова: я
сам поставлю тебя перед этими заряженными пистолетами или перед чашей
яда, самого верного яда Италии, более верного и быстрого, поверь мне,
чем тот, который убил Валентину.
- Вы обещаете?
- Да, ибо я человек, ибо я тоже хотел умереть, и часто, даже когда
несчастье уже отошло от меня, я мечтал о блаженстве вечного сна.
- Так это верно, вы мне обещаете, граф? - воскликнул Максимилиан в
упоении.
- Я не обещаю, я клянусь, - сказал Монте-Кристо, подымая руку.
- Вы даете слово, что через месяц, если я не утешусь, вы предоставите
мне право располагать моей жизнью, и, как бы я ни поступил, вы не назо-
вете меня неблагодарным?
- Через месяц, день в день Максимилиан; через месяц, час в час, и
число это священно, - не знаю, подумал ли ты об этом? Сегодня пятое сен-
тября. Сегодня десять лет, как я спас твоего отца, который хотел уме-
реть.
Моррель схватил руку графа и поцеловал ее; тот не противился, словно
понимая, что достоин такого поклонения.
- Через месяц, - продолжал Монте-Кристо, - ты найдешь на столе, за
которым мы будем сидеть, хорошее оружие и легкую смерть; но взамен ты
обещаешь мне ждать до этого дня и жить?
- Я тоже клянусь! - воскликнул Моррель.
Монте-Кристо привлек его к себе и крепко обнял.
- Отныне ты будешь жить у меня, - сказал он, - ты займешь комнаты
Гайде: по крайней мере сын заменит мне мою дочь.
- А где же Гайде? - спросил Моррель.
- Она уехала сегодня ночью.
- Она покинула вас?
- Нет, она ждет меня... Будь же готов переехать ко мне на Елисейские
Поля и дай мне выйти отсюда так, чтобы меня никто не видел.
Максимилиан склонил голову, послушный, как дитя, или как апостол.
IX. ДЕЛЕЖ
В доме на улице Сен-Жормен-де-Пре. который Альбер де Морсер выбрал
для своей матери и для себя, весь второй этаж, представляющий собой от-
дельную небольшую квартиру, был сдан весьма таинственной личности.
Это был мужчина, лица которого даже швейцар ни разу не мог разгля-
деть, когда тот входил или выходил: зимой он прятал подбородок в красный
шейный платок, какие носят кучера из богатых домов, ожидающие своих гос-
под у театрального подъезда, а летом сморкался как раз в ту минуту, ког-
да проходил мимо швейцарской. Надо сказать, что, вопреки обыкновению, за
этим жильцом никто не подглядывал: слух, будто под этим инкогнито скры-
вается весьма высокопоставленная особа с большими связями, заставлял
уважать его тайну.
Являлся он обыкновенно в одно и то же время, изредка немного раньше
или позже; но почти всегда, зимой и летом, он приходил в свою квартиру
около четырех часов, и никогда в ней не ночевал.
Зимой, в половине четвертого, молчаливая служанка, смотревшая за
квартирой, топила камин; летом, в половине четвертого, та же служанка
подавала мороженое.
В четыре часа, как мы уже сказали, являлся таинственный жилец.
Через двадцать минут к дому подъезжала карета; из нее выходила женщи-
на в черном или в темно-синем, с опущенной на лицо густой вуалью, прос-
кальзывала, как тень, мимо швейцарской и легкими, неслышными шагами по-
дымалась по лестнице.
Ни разу не случилось, чтобы кто-нибудь спросил ее, куда она идет.
Таким образом, ее лицо, так же как и лицо незнакомца, было неизвестно
обоим привратникам, этим примерным стражам, быть может, единственным в
огромном братстве столичных швейцаров, которые были способны на такую
скромность.
Разумеется, она подымалась не выше второго этажа. Она негромко стуча-
ла условным стуком; дверь отворялась, затем плотно закрывалась, - и все.
При выходе из дома - тот же маневр, что и при входе. Незнакомка выхо-
дила первая, все так же под вуалью, и садилась в карету, которая исчеза-
ла то в одном конце улицы, то в другом; спустя двадцать минут выходил
незнакомец, зарывшись в шарф или прикрыв лицо платком, и гоже исчезал.
На другой день после визита Монте-Кристо к Данглару и похорон Вален-
тины таинственный жилец пришел ИР в четыре часа, как всегда, а около де-
сяти часов утра.
Почти тотчас же, без обычного перерыва, подъехала наемная карета, и
дама под вуалью быстро поднялась по лестнице.
Дверь открылась и снова закрылась.
Но раньше чем дверь успела закрыться, дама воскликнула:
- Люсьен, друг мой!
Таким образом швейцар, поневоле услыхав это восклицание, впервые уз-
нал, что его жильца зовут Люсьеном; но так как это был примерный швей-
цар, то он дал себе слово не говорить этого даже своей жене.
- Что случилось, дорогая? - спросил тот, чье имя выдали смятение и
поспешность дамы под вуалью. - Говорите скорее.
- Могу я положиться на вас?
- Конечно, вы же знаете. Но что случилось? Ваша записка повергла меня
в полное недоумение. Такая поспешность, неровный почерк... Успокойте же
меня или уж испугайте совсем!
- Случилось вот что! - сказала дама, устремив на Люсьена испытующий
взгляд. - Данглар сегодня ночью уехал.
- Уехал? Данглар уехал? Куда?
- Не знаю.
- Как! Не знаете? Так он уехал совсем?
- Очевидно. В десять часов вечера он поехал на своих лошадях к Шаран-
тонской заставе; там его ждала почтовая карета; он сел в нее со своим
лакеем и сказал нашему кучеру, что едет в Фонтенбло.
- Ну, так что же. А вы говорите...
- Подождите, мой друг. Он оставил мне письмо.
- Письмо?
- Да. Прочтите.
И баронесса протянула Добрэ распечатанное письмо.
Прежде чем начать читать, Дебрэ немного подумал, словно старался от-
гадать, что окажется в письме, или, вернее, словно хотел, что бы в нем
ни оказалось, заранее принять решение.
Через несколько секунд он, по-видимому, на чем-то остановился и начал
читать.
Вот что было в этом письме, приведшем г-жу Данглар в такое смятение:
- "Сударыня и верная наша супруга".
Дебрэ невольно остановился и посмотрел на баронессу, которая густо
покраснела.
- Читайте! - сказала она.
Дебрэ продолжал:
- "Когда вы получите это письмо, у вас уже не будет мужа! Не впадайте
в чрезмерную тревогу; у вас не будет мужа, как не будет дочери; другими
словами, я буду на одной из тридцати или сорока дорог, по которым поки-
дают Францию.
Вы ждете от меня объяснений, и так как вы женщина, вполне способная
их понять, то я вам их и даю.
Слушайте же:
Сегодня от меня потребовали уплаты пяти миллионов, что я и выполнил;
почти непосредственно вслед за этим потребовался еще один платеж, в той
же сумме; я отложил его на завтра; сегодня я уезжаю, чтобы избегнуть
этого завтрашнего дня, который был бы для меня слишком неприятным.
Вы это понимаете, не правда ли, сударыня и драгоценнейшая супруга?
Я говорю: "вы понимаете", потому что вы знаете мои дела не хуже мое-
го; вы знаете их даже лучше, чем я, ибо, если бы потребовалось объяс-
нить, куда девалась добрая половина моего состояния, еще недавно до-
вольно приличного, то я не мог бы этого сделать, тогда как вы, я уверен,
прекрасно справились бы с этой задачей.
Женщины обладают безошибочным чутьем, у них имеется алгебра собствен-
ного изобретения, при помощи которой они вам могут объяснить любое чудо.
А я знал только свои цифры и перестал понимать что бы то ни было, когда
мои цифры меня обманули.
Случалось ли вам восхищаться стремительностью моего падения, судары-
ня?
Изумлялись ли вы сверкающему потоку моих расплавленных слитков?
Я, признаться, был ослеплен поразившей меня молнией; будем надеяться,
что вы нашли немного золота под пеплом.
С этой утешительной надеждой я и удаляюсь, сударыня и благоразумней-
шая супруга, и моя совесть ничуть меня не укоряет за то, что я вас поки-
даю; у вас остаются друзья, упомянутый пепел и, в довершение блаженства,
свобода, которую я спешу вам вернуть.
Все же, сударыня, здесь будет уместно сказать несколько слов начисто-
ту.
Пока я надеялся, что вы действуете на пользу нашего дома, в интересах
нашей дочери, я философски закрывал глаза; но так как вы в этот дом
внесли полное разорение, я не желаю служить фундаментом чужому благопо-
лучию.
Я взял вас богатой, но мало уважаемой.
Простите мне мою откровенность; но так как, по всей вероятности, я
говорю только для нас двоих, то я не вижу оснований что-либо приукраши-
вать.
Я приумножал наше богатство, которое в течение пятнадцати с лишним
лет непрерывно возрастало, до того часа, пока неведомые и непонятные мне
самому бедствия не обрушились на меня и не обратили его в прах, и при-
том, смело могу сказать, без всякой моей вины.
Вы, сударыня, старались приумножить только свое собственное состоя-
ние, в чем и преуспели, я в этом убежден.
Итак, я оставляю вас такой, какой я вас взял: богатой, но мало уважа-
емой.
Прощайте.
Я тоже, начиная с сегодняшнего дня, буду заботиться только о себе.
Верьте, я очень признателен вам за пример и не премину ему последо-
вать.
Ваш преданный муж барон Данглар".
В продолжение этого длинного и тягостного чтения баронесса внима-
тельно следила за Дебрэ; она заметила, что он, несмотря на все свое са-
мообладание, раза два менялся в лице.
Кончив, он медленно сложил письмо и снова задумался.
- Ну, что? - спросила г-жа Данглар с легко понятной тревогой.
- Что, сударыня? - машинально повторил Дебрэ.
- Что вы думаете об этом?
- Думаю, что у Данглара были подозрения, сударыня.
- Да, конечно; но неужели это все, что вы имеете мне сказать?
- Я вас не понимаю, - сказал Дебрэ с ледяной холодностью.
- Он уехал! Уехал совсем! Уехал, чтобы не возвращаться!
- Не верьте этому, баронесса, - сказал Дебрэ.
- Да нет же, он не вернется; я его знаю, этот человек непоколебим,
когда затронуты его интересы. Если бы он считал, что я могу быть ему по-
лезна, он увез бы меня с собой. Он оставляет меня в Париже, - значит,
наша разлука входит в его планы; а если так, она бесповоротна, и я сво-
бодна навсегда, - добавила г-жа Данглар с мольбой в голосе.
Но Дебрэ не ответил и оставил ее с тем же тревожным вопросом во
взгляде и в душе.
- Что же это? - сказала она наконец. - Вы молчите?
- Я могу только задать вам один вопрос: что вы намерены делать?
- Я сама хотела спросить вас об этом, - сказала г-жа Данглар с сильно
бьющимся сердцем.
- Так вы спрашиваете у меня совета?
- Да, совета, - упавшим голосом отвечала г-жа Данглар.
- В таком случае, - холодно проговорил Дебрэ, - я вам советую отпра-
виться путешествовать.
- Путешествовать! - прошептала г-жа Данглар.
- Разумеется. Как сказал Данглар, вы богаты и вполне свободны. Мне
кажется, после двойного скандала - несостоявшейся свадьбы мадемуазель
Эжени и исчезновения Данглара - вам совершенно необходимо уехать из Па-
рижа.
Нужно только, чтобы все знали, что вы покинуты, и чтобы вас считали
бедной: жене банкрота никогда не простят богатства и широкого образа
жизни.
Чтобы достигнуть первого, вам достаточно остаться в Париже еще две
недели, повторяя всем и каждому, что Данглар вас бросил, и рассказывая
вашим близким подругам, как это произошло; а уж они разнесут это повсю-
ду.
Потом вы выедете из своего дома, оставите там свои бриллианты, отка-
жетесь от своей доли в имуществе, и все будут превозносить ваше беско-
рыстие и петь вам хвалы.
Тогда все будут знать, что вы покинуты, и все будут считать, что вы
остались без средств; я один знаю ваше финансовое положение и готов
представить вам отчет, как честный компаньон.
Баронесса, бледная, сраженная, слушала эту речь с ужасом и отчаянием,
тогда как Дебрэ был совершенно спокоен и равнодушен.
- Покинута! - повторила она. - Вы правы, покинута!.. Никто не усом-
нится в моем одиночестве!
Это были единственные слова, которыми эта женщина, такая гордая и так
страстно любящая, могла ответить Дебрэ.
- Но зато вы богаты, даже очень богаты, - продолжал он, вынимая из
бумажника какие-то бумаги и раскладывая их на столе.
Госпожа Данглар молча смотрела, стараясь унять бьющееся сердце и
удержать слезы, которые выступили у нее на глазах. Но, наконец, чувство
собственного достоинства взяло верх; и если ей и не удалось унять биение
сердца, то она не пролила ни одной слезы.
- Сударыня, - сказал Дебрэ, - мы с вами стали компаньонами почти пол-
года тому назад. Вы внесли сто тысяч франков. Это было в апреле текущего
года.
В мае начались наши операции. В мае мы реализовали четыреста пятьде-
сят тысяч франков. В июне прибыль достигла девятисот тысяч. В июле мы
прибавили к этому еще миллион семьсот тысяч франков; вы помните, это был
месяц испанских бумаг.
В августе, в начале месяца, мы потеряли триста тысяч франков; но к
пятнадцатому числу мы отыгрались, а в конце месяца взяли реванш; я под-
вел итог нашим операциям с мая по вчерашний день. Мы имеем актив в два
миллиона четыреста тысяч франков, - то есть миллион двести тысяч на долю
каждого.
- Затем, - продолжал Дебрэ, перелистывая свою записную книжку с мето-
дичностью и спокойствием биржевого маклера, - мы имеем восемьдесят тысяч
франков сложных процентов на эту сумму, оставшуюся у меня на руках.
- Но откуда эти проценты? - перебила баронесса. - Ведь вы никогда не
пускали эти деньги в оборот.
- Прошу прощения, сударыня, - холодно сказал Дебрэ, - я имел от вас
полномочия пустить их в оборот, и я воспользовался этим.
Итак, на вашу долю приходится сорок тысяч франков процентов, да еще
первоначальный взнос в сто тысяч франков, - иначе говоря, миллион триста
сорок тысяч франков. При этом, сударыня, всего лишь третьего дня я поза-
ботился обратить вашу долю в деньги; видите, я словно предчувствовал,
что мне придется неожиданно дать вам отчет.
Деньги ваши здесь: половина кредитными билетами, половина чеками на
предъявителя. Они именно здесь: мой дом казался мне недостаточно надеж-
ным, и я считал, что нотариусы не умеют молчать, а недвижимость кричит
еще громче, чем нотариусы; наконец, вы не имеете права ничем владеть,
помимо имущества, принадлежащего вам сообща с вашим супругом; вот почему
я хранил эту сумму - отныне единственное ваше богатство - в тайнике,
вделанном в этот шкаф; для большей верности я сделал его собственноруч-
но.
- Итак, сударыня, - продолжал Дебрэ, отпирая сначала шкаф, затем тай-
ник, - вот восемьсот тысячефранковых билетов; видите, они переплетены,
как толстый альбом; я присоединяю к нему купон ренты в двадцать пять ты-
сяч франков; остается около ста десяти тысяч франков, - вот чек на
предъявителя на моего банкира; а так как мой банкир не Данглар, то може-
те быть спокойны; чек будет оплачен.
Госпожа Данглар машинально взяла чек на предъявителя, купон ренты и
пачку кредитных билетов.
Разложенное здесь, на столе, это огромное богатство казалось просто
кучкой ничтожных бумажек.
Госпожа Данглар, с сухими глазами, подавляя рыдания, положила альбом
в ридикюль, спрятала купон ренты и чек в свой кошелек и, бледная, без-
молвная, ждала ласкового слова, которое утешило бы ее в том, что она так
богата.
Но она ждала напрасно.
- Теперь, сударыня, - сказал Дебрэ, - вы прекрасно обеспечены, у вас
что-то около шестидесяти тысяч ливров годового дохода - сумма, огромная
для женщины, которой нельзя будет жить открыто еще по меньшей мере год.
Вы можете позволить себе любую прихоть, какая придет вам в голову; к
тому же, если ваша доля покажется вам недостаточной по сравнению с тем,
чего вы лишились, вы можете обратиться к моей доле, сударыня, и я готов
вам предложить, - взаимообразно, разумеется, - все, что я имею, то есть
миллион шестьдесят тысяч франков.
- Благодарю вас, сударь, - отвечала баронесса, - вы сами понимаете,
что моя доля - это гораздо больше, чем нужно несчастной женщине, которая
уже не рассчитывает - во всяком случае на долгое время - появляться в
обществе.
Дебрэ удивился, но овладел собой и сделал жест, который можно было
истолковать как наиболее вежливое выражение мысли:
"Как угодно!"
Госпожа Данглар, быть может, все еще на что-то надеялась, но когда
она увидела этот беспечный жест и уклончивый взгляд Дебрэ, а также глу-
бокий поклон и многозначительное молчание, которые затем последовали,
она подняла голову, отворила дверь и без гнева, без содрогания, но и не
колеблясь, бросилась на лестницу, даже не кивнув тому, кто давал ей так
уйти.
- Пустяки! - сказал Дебрэ, когда она ушла. - Все это одни разговоры;
она останется в своем доме, будет читать романы и играть в ландскнехт,
раз уже не может играть на бирже.
И, взяв опять свою записную книжку, он принялся старательно вычерки-
вать суммы, которые он выплатил.
- Мне остается миллион шестьдесят тысяч франков, - сказал он. - Как
жаль, что умерла мадемуазель де Вильфор! Это была бы для меня во всех
отношениях подходящая жена.
И флегматично, как всегда, он стал ждать, пока после ухода г-жи Данг-
лар пройдет двадцать минут, чтобы выйти самому.
В течение этих двадцати минут Дебрэ производил подсчеты, положив часы
перед собой.
Любознательный бес, которого всякое безудержное воображение создало
бы более или менее удачно, если бы Лесаж не завоевал первенства своим
шедевром, - Асмодей, подымающий кровли домов, чтобы заглянуть внутрь, -
увидел бы занимательное зрелище, если бы в ту минуту, когда Дебрэ произ-
водил свои подсчеты, он снял крышу скромного дома на улице Сен-Жер-
мен-де-Пре.
Над той комнатой, где Дебрэ поделил с г-жой Данглар два с половиною
миллиона, была другая комната, обитатели которой тоже нам знакомы и зас-
луживают нашего внимания.
В этой комнате находились Мерседес и Альбер.
Мерседес сильно изменилась за последние дни; не потому, чтобы во вре-
мена своего богатства она окружала себя кичливой пышностью и стала неуз-
наваема, как только приняла более скромный облик; и не потому, чтобы она
дошла до такой бедности, когда приходится облекаться в наряд нищеты;
нет, Мерседес изменилась потому, что взгляд ее померк, и губы больше не
улыбались, потому что неотступная гнетущая мысль владела ее некогда
столь живым умом и лишала ее речь былого блеска.
Не бедность притупила ум Мерседес; не потому, что она была малодушна,
тяготила ее эта бедность. Покинув привычную сферу, Мерседес затерялась в
чуждой среде, которую сама избрала, как человек, который, выйдя из ярко
освещенной залы, вдруг попадает во мрак. Она казалась королевой, которая
переселилась из дворца в хижину и не узнает самое себя, глядя на тюфяк,
заменяющий ей пышное ложе, и на глиняный кувшин, который сама должна
ставить на стол.
Прекрасная каталанка, или, если угодно, благородная графиня, утратила
свой гордый взгляд и прелестную улыбку, потому что видела вокруг только
унылые предметы: стены, оклеенные серыми обоями, которые обычно предпо-
читают расчетливые хозяева, как наименее маркие; голый каменный пол;
аляповатую мебель, режущую глаз своей убогой роскошью; словом - все то,
что оскорбляет взор, привыкший к изяществу и гармонии.
Госпожа де Морсер жила здесь с тех пор, как покинула свой дом; у нее
кружилась голова от этой вечной тишины, как у путника, подошедшего к
краю пропасти; она заметила, что Альбер то и дело украдкой смотрит на
нее, стараясь прочесть ее мысли, и научилась улыбаться одними губами, и
эта застывшая улыбка, не озаренная нежным сиянием глаз, походила на от-
раженный свет, лишенный живительного тепла.
Альбер тоже был подавлен и смущен; его тяготили остатки роскоши, ко-
торые мешали ему освоиться с его новым положением; он хотел бы выйти из
дому без перчаток, но его руки были слишком белы; он хотел бы ходить
пешком, но его башмаки слишком ярко блестели.
И все же эти два благородных и умных существа, неразрывно связанные
узами материнской и сыновней любви, понимали друг друга без слов и могли
обойтись без околичностей, неизбежных даже между близкими друзьями, ког-
да речь идет о материальной основе нашей жизни.
Словом, Альбер мог сказать своей матери, не испугав ее:
- Матушка, у нас нет больше денег.
Мерседес никогда не знала подлинной нищеты; в молодости она часто на-
зывала себя бедной; но это не одно и то же: нужда и нищета - синонимы,
между которыми целая пропасть.
В Каталанах Мерседес нуждалась в очень многом, но очень много у нее
было. Сети были целы - рыба ловилась; а ловилась рыба - были нитки, что-
бы чинить сети.
Когда нет близких, а есть только любовь, которая никак не касается
житейских мелочей, думаешь только о себе и отвечаешь только за себя.
Тем немногим, что у нее было, Мерседес делилась щедро со всеми, те-
перь у нее не было ничего, а приходилось думать о двоих.
Близилась зима; у графини де Морсер калорифер с сотнями труб согревал
дом от передней до будуара; теперь Мерседес нечем было развести огонь в
этой неуютной и уже холодной комнате; ее покои утопали в редкостных цве-
тах, ценившихся на вес золота, - а теперь у нее не было даже самого жал-
кого цветочка.
Но у нее был сын...
Пафос отречения, быть может, чрезмерный, до сих пор возвышал их над
прозой жизни.
Пафос - это почти экзальтация; а экзальтация возносит душу над всем
земным.
Но экзальтация первого порыва угасла, и мало-помалу пришлось спус-
титься из страны грез в мир действительности.
После многих бесед об идеальном настало время поговорить о житейском.
- Матушка, - говорил Альбер в ту самую минуту, когда г-жа Данглар
спускалась по лестнице, - подсчитаем наши средства, я должен знать итог,
чтобы составить план действий.
- Итог: нуль, - сказала Мерседес с горькой улыбкой.
- Нет, матушка. Итог - три тысячи франков, и на эти три тысячи я на-
мерен прекрасно устроиться.
- Дитя! - вздохнула Мерседес.
- Дорогая матушка, - сказал Альбер, - к сожалению, я истратил доста-
точно ваших денег, чтобы знать им цену. Три тысячи франков - это колос-
сальная сумма, и я построил на ней волшебное здание вечного благополу-
чия.
- Ты шутишь, мой друг. И разве мы принимаем эти три тысячи франков? -
спросила Мерседес, краснея.
- Но ведь это уже решено, мне кажется, - сказал Альбер твердо, - мы
их принимаем, тем более что у нас их пет, потому что, как вам известно,
они зарыты в саду маленького дома, на Мельянских аллеях в Марселе. На
двести франков мы с вами поедем в Марсель.
- На двести франков! - сказала Мерседес. - Что ты говоришь, Альбер!
- Да, я навел справки и на почтовой станции, и в пароходной конторе и
произвел подсчет. Вы заказываете себе место до Шалона в почтовой карете;
видите, матушка, вы будете путешествовать, как королева.
Альбер взял перо и написал:
Карета . . . . . . . . . . . . 35 фр.
Пароход от Шалона до Лиона . . 6
Пароход от Лиона до Авиньона . 16
От Авиньона до Марселя . . . . 7
Дорожные расходы . . . . . . . 50
--------------------
Итого . . . . . . . . . . . . 114 фр.
- Положим, сто двадцать, - добавил Альбер, улыбаясь - Какой я щедрый,
правда, матушка?
- А ты, бедный мальчик?
- Я? Вы же видите, я оставил себе восемьдесят франков. Молодой чело-
век не нуждается в стольких удобствах; к тому же я опытный путешествен-
ник.
- В собственной карете и с лакеем.
- Всеми способами, матушка.
- Хорошо, - сказала Мерседес? - но где взять двести франков?
- Вот они, а вот и еще двести. Я продал часы за сто франков и брелоки
за триста. Подумайте только! Брелоки оказались втрое дороже часов. Ста-
рая история: излишества всегда стоят дороже всего! Теперь мы богаты:
вместо ста четырнадцати франков, которые вам нужны на дорогу, у нас
двести пятьдесят.
- Но здесь тоже нужно заплатить?
- Тридцать франков, но я их плачу из моих ста пятидесяти. Это решено
И так как мне в сущности нужно на дорогу только восемьдесят франков, то
я просто утопаю в роскоши. Но это еще не все. Что вы на это скажете, ма-
тушка?
И Альбер вынул из записной книжечки с золотой застежкой - давняя при-
хоть, или, быть может, нежное воспоминание об одной из таинственных нез-
накомок под вуалью, что стучались у маленькой двери, - Альбер вынул из
записной книжечки тысячефранковый билет.
- Что это? - спросила Мерседес.
- Тысяча франков, матушка. Самая настоящая.
- Но откуда они у тебя?
- Выслушайте меня, матушка, и не волнуйтесь.
И Альбер, подойдя к матери, поцеловал ее в обе щеки; потом отстранил-
ся и поглядел на нее.
- Вы даже не знаете, матушка, какая вы красавица! - произнес он с
глубоким чувством сыновней любви. - Вы самая прекрасная, самая благород-
ная женщина на свете!
- Дорогой мальчик! - сказала Мерседес, тщетно стараясь удержать сле-
зу, повисшую у нее на ресницах.
- Честное слово, вам оставалось только стать несчастной, чтобы моя
любовь превратилась в обожание.
- Я не несчастна, пока у меня есть сын, - сказала Мерседес, - и не
буду несчастной, пока он со мной.
- Да, - сказал Альбер, - но в том-то и дело. Вы помните, что мы реши-
ли?
- Разве мы решили что-нибудь? - спросила Мерседес.
- Да, мы решили, что вы поселитесь в Марселе, а я уеду в Африку, где,
вместо имени, от которого я отказался, я заслужу имя, которое я принял.
Мерседес вздохнула.
- Со вчерашнего дня я зачислен в спаги, - добавил Альбер, пристыженно
опуская глаза, ибо он сам не знал, сколько доблести было в его унижении,
- я решил, что мое тело принадлежит мне и что я могу его продать; со
вчерашнего дня я заменяю другого. Я, что называется, продался, и притом,
- добавил он, пытаясь улыбнуться, - по-моему, дороже, чем я стою: за две
тысячи франков.
- И эта тысяча?.. - сказала, вздрогнув, Мерседес.
- Это половина суммы; остальное я получу через год.
Мерседес подняла глаза к небу с выражением, которого никакие слова не
могли бы передать, и две слезы медленно скатились по ее щекам.
- Цена его крови! - прошептала она.
- Да, если меня убьют, - сказал, смеясь, Альбер. - Но уверяю вас, ма-
тушка, что я намерен яростно защищать свою жизнь; никогда еще мне так не
хотелось жить, как теперь.
- Боже мой! - вздохнула Мерседес.
- И потом, почему вы думаете, что я буду убит? Разве Ламорсьер, этот
южный Ней, убит? Разве Шангарнье убит? Разве Бедо убит? Разве Моррель,
которого мы знаем, убит? Подумайте, как вы обрадуетесь, матушка, когда я
к зам явлюсь в расшитом мундире! Имейте в виду, я рассчитываю быть неот-
разимым в этой форме, я выбрал полк спаги из чистого щегольства.
Мерседес вздохнула, пытаясь все же улыбнуться: эта святая женщина
терзалась тем, что ее сын принял на себя всю тяжесть жертвы.
- Итак, матушка, - продолжал Альбер, - у вас уже есть верных четыре с
лишним тысячи франков; на эти четыре тысячи вы будете жить безбедно два
года.
- Ты думаешь? - сказала Мерседес.
Эти слова вырвались у нее с такой неподдельной болью, что их истинный
смысл не ускользнул от Альбера; сердце его сжалось, и он нежно взял руку
матери в свои.
- Да, вы будете жить! - сказал он.
- Я буду жить, - воскликнула Мерседес, - но ты не уедешь, Альбер?
- Уеду, матушка, - сказал Альбер, спокойным и твердым голосом, - вы
слишком любите меня, чтобы заставить меня вести подле вас праздную и
бесполезную жизнь. К тому же я уже подписал контракт.
- Ты поступишь согласно своей воле, мой сын, а я - согласно воле бо-
жией.
- Нет, не согласно моей воле, матушка, но согласно разуму и необходи-
мости. Мы оба узнали, что такое отчаяние. Что теперь для вас жизнь? Нич-
то. Что такое жизнь для меня? Поверьте, матушка, безделица, не будь вас;
ибо, клянусь, не будь вас, эта жизнь оборвалась бы в тот день, когда я
усомнился в своем отце и отрекся от его имени! И все же, я буду жить,
если вы обещаете мне надеяться; а если вы поручите мне заботу о вашем
будущем счастье, то это удвоит мои силы. Тогда я пойду к алжирскому гу-
бернатору - это честный человек, настоящий солдат, - я расскажу ему свою
печальную повесть, попрошу его время от времени посматривать в мою сто-
рону, и, если он сдержит слово, если он увидит, чего я стою, то либо я
через полгода вернусь офицером, либо не вернусь вовсе. Если я вернусь
офицером - ваше будущее обеспечено, матушка, потому что у меня хватит
денег для нас обоих; к тому же мы оба будем гордиться моим новым именем,
потому что это ваше настоящее имя. Если я не вернусь... тогда, матушка,
вы расстанетесь с жизнью, если не захотите жить, и тогда наши несчастья
кончатся сами собой.
- Хорошо, - отвечала Мерседес, - ты прав, мой сын, докажем людям, ко-
торые смотрят на нас и подстерегают наши поступки, чтобы судить нас, до-
кажем им, что мы достойны сожаления.
- Отгоните мрачные мысли, матушка! - воскликнул Альбер. - Поверьте,
мы счастливы, во всяком случае можем быть счастливы. Вы мудрая и крот-
кая; я стал неприхотлив и, надеюсь, благоразумен. Я на службе, - значит,
я богат; вы в доме господина Дантеса, - значит, вы найдете покой. Попы-
таемся, матушка, прошу вас!
- Да, попытаемся, потому что ты должен жить, мой сын. Ты должен быть
счастлив, - отвечала Мерседес.
- Итак, матушка, наш дележ окончен, - с напускной непринужденностью
сказал Альбер. - Мы можем сегодня же уехать. Я закажу вам место.
- А себе?
- Мне еще нужно остаться дня на два, на три; это начало разлуки, нам
надо к ней привыкнуть. Мне необходимо получить рекомендации, навести
справки относительно Алжира; я догоню вас в Марселе.
- Хорошо, едем! - сказала Мерседес, накинув на плечи единственную
шаль, которую она взяла с собой и которая случайно оказалась очень доро-
гой шалью из черного кашемира. - Едем!
Альбер наскоро собрал свои бумаги, позвал хозяина, заплатил ему трид-
цать франков, подал матери руку и вышел с ней на лестницу.
Впереди них кто-то спускался, он услышал шуршание шелкового платья о
перила и обернулся.
- Дебрэ! - прошептал Альбер.
- Морсер, вы? - сказал секретарь министра, останавливаясь.
Любопытство взяло у Дебрэ верх над желанием сохранить инкогнито; к
тому же его и так узнали. В самом деле забавно было встретить в этом ни-
кому неведомом меблированном доме человека, чья несчастная участь наде-
лала столько шума в Париже.
- Морсер! - повторил Дебрэ.
Но, заметив в полутьме лестницы еще стройную фигуру г-жи де Морсер,
закутанную в шаль, он добавил с улыбкой:
- Ах, простите, Альбер! Не смею мешать вам.
Альбер понял мысль Дебрэ.
- Матушка, - сказал он, обращаясь к Мерседес, - это господин Дебрэ,
секретарь министра внутренних цел, мой бывший друг.
- Почему бывший? - пролепетал Дебрэ. - Что вы хотите сказать?
- Я хочу сказать, господин Дебрэ, - продолжал Альбер, - что у меня
больше нет друзей, и я не должен их иметь. Я вам очень благодарен за то,
что вы были так любезны и узнали меня.
Дебрэ поднялся на две ступени и крепко пожал руку Альбера.
- Поверьте, дорогой, - сказал он со всей теплотой, на какую был спо-
собен, - я глубоко сочувствую постигшему вас горю и я всегда в вашем
распоряжении.
- Благодарю вас, сударь, - сказал, улыбаясь, Альбер, - но в нашем
несчастье мы еще достаточно богаты, чтобы ни к кому не обращаться за по-
мощью, мы покидаем Париж, и после всех дорожных расходов у нас еще оста-
нется пять тысяч франков.
Дебрэ покраснел, потому что у него в бумажнике лежал миллион; и, как
ни был чужд поэзии его трезвый ум, он невольно подумал, что в одном и
том же доме, еще недавно, находились две женщины, из которых одна, зас-
луженно опозоренная, уходила нищей, унося под своей накидкой полтора
миллиона, тогда как другая, несправедливо униженная, но величественная в
своем несчастье, обладая жалкими грошами, чувствовала себя богатой.
Это сравнение заставило его забыть о своих рыцарских побуждениях, -
наглядность примера сразила его; он пробормотал несколько общих фраз и
быстро спустился по лестнице.
В этот день чиновники министерства, его подчиненные, немало натерпе-
лись из-за его дурного настроения.
Но зато вечером он стал владельцем прекрасного дома на Бульваре Мад-
лен, приносящего пятьдесят тысяч ливров дохода.
На другой день, в пять часов вечера, когда Дебрэ подписывал купчую,
г-жа де Морсер, обменявшись нежным поцелуем с сыном, села в почтовый ди-
лижанс.
На антресолях почтового двора Лаффит, за одним из полукруглых окон,
стоял человек; он видел, как Мерседес садилась в карету, видел, как
отъехал дилижанс, видел, как удалялся Альбер.
Тогда он провел рукой по отягченному сомнениями челу и сказал:
- Как мне возвратить этим двум невинным то счастье, которое я у них
отнял? Бог мне поможет!
X. ЛЬВИНЫЙ РОВ
Одно из отделений тюрьмы Ла-Форс, то, где содержатся наиболее тяжкие
и наиболее опасные преступники, называется отделением св. Бернара.
Обитатели тюрьмы, на своем образном языке, прозвали его Львиным рвом
- вероятно потому, что у тамошних заключенных имеются зубы, которыми они
подчас грызут решетку, а иногда и сторожей.
Это тюрьма в тюрьме. Стены здесь двойной толщины; каждый день тюрем-
щик тщательно осматривает массивные решетки, а по геркулесову сложению,
по холодному, проницательному взгляду сторожей видно, что здесь подбира-
ли таких людей, которые могли бы управлять своими подданными, держа их в
страхе и повиновении.
Двор отделения окружен высокими стенами, по которым скользят косые
лучи солнца, когда оно решается заглянуть в эту бездну нравственного и
физического уродства. Здесь бродят вечно озабоченные, угрюмые, бледные,
как тени, люди, над которыми занесен меч правосудия.
По двое, по трое, а чаще в одиночестве стоят они или сидят, присло-
нясь к той стене, которую больше всего согревает солнце, и то и дело
поглядывают на ворота, которые открываются только тогда, когда вызывают
коголибо из жителей этого мрачного обиталища или же когда швыряют в эту
яму новый кусок окалины, извергнутый горнилом, именуемым обществом.
Отделение св. Бернара имеет свою особую приемную, это длинное помеще-
ние, разделенное пополам двумя решетками, расположенными параллельно в
трех футах одна от другой, чтобы посетитель не мог пожать заключенному
руку или что-нибудь ему передать Эта приемная темна, сыра и во всех от-
ношениях отвратительна - особенно если подумать о тех страшных признани-
ях, которые просачивались сквозь эти решетки и покрыли ржавчиной их же-
лезные прутья.
А между тем это место, как оно ни ужасно, - это рай, где могут снова
насладиться желанным обществом близких людей, чьи дни сочтены; ибо из
Львиного рва выходят лишь для того, чтобы отправиться к заставе Сен-Жак,
или на каторгу, или в одиночную камеру.
По описанному нами сырому, холодному двору прогуливался, засунув руки
в карманы, молодой человек, на которого обитатели Рва поглядывали с
большим любопытством.
Его можно было бы назвать элегантным, если бы его платье не было в
лохмотьях; тонкое, шелковистое сукно, совершенно новое, легко принимало
прежний блеск под рукой арестанта, когда он его разглаживал, чтобы при-
дать ему свежий вид.
С таким же старанием застегивал он батистовую рубашку, значительно
изменившую свой цвет за то время, что он сидел в тюрьме, и проводил по
лакированным башмакам кончиком носового платка, на котором были вышиты
инициалы, увенчанные короной.
Несколько обитателей Львиного рва следили с видимым интересом за тем,
как этот арестант приводил в порядок свой туалет.
- Смотри, князь прихорашивается, - сказал один из воров.
- Он и без того очень хорош, - отвечал другой, - будь у него гребень
и помада, он затмил бы всех господ в белых перчатках.
- Его фрак был, как видно, новехонек, а башмаки так и блестят. Даже
лестно, что к нам такая птица залетела; а наши жандармы - сущие разбой-
ники. Изорвать такой наряд!
- Говорят, он прожженный, - сказал третий. - Пустяками не занимал-
ся... Такой молодой и уже из Тулона! Не шутка!
А предмет этого чудовищного восхищения, казалось, упивался отзвуками
этих похвал, хотя самих слов он разобрать не мог.
Закончив свой туалет, он подошел к окошку тюремной лавочки, возле ко-
торого стоял, прислонясь к стене, сторож.
- Послушайте, сударь, - сказал он, - ссудите меня двадцатью франками,
я вам их скоро верну; вы ничем не рискуете - ведь у моих родных больше
миллионов, чем у вас грошей... Ну, пожалуйста. С двадцатью франками я
смогу перейти на платную половину и купить себе халат. Мне страшно неу-
добно быть все время во фраке. И что это за фрак для князя Кавальканти!
Сторож пожал плечами и повернулся к нему спиной. Он даже не засмеялся
на эти слова, которые бы многих развеселили; этот человек и не того нас-
лушался, - вернее, он слышал всегда одно и то же.
- Вы бездушный человек, - сказал Андреа, - Погодите, вы у меня дожде-
тесь, вас выгонят.
Сторож обернулся и на этот раз громко расхохотался.
Арестанты подошли и обступили их.
- Говорю вам, - продолжал Андреа, - на эту ничтожную сумму я смогу
одеться и перейти в отдельную комнату; мне надо принять достойным обра-
зом важного посетителя, которого я жду со дня на день.
- Верно! верно! - заговорили заключенные. - Сразу видно, что он из
благородных.
- Вот и дайте ему двадцать франков, - сказал сторож, прислонясь к
стене другим своим широчайшим плечом. - Разве вы не обязаны сделать это
для товарища?
- Я не товарищ этим людям, - гордо сказал Андреа, - вы не имеете пра-
ва оскорблять меня.
Арестанты переглянулись и глухо заворчали; буря, вызванная не столько
словами Андреа, сколько замечанием сторожа, начала собираться над голо-
вой аристократа.
Сторож, уверенный, что сумеет усмирить ее, когда она чересчур разыг-
рается, давал ей пока волю, желая проучить назойливого просителя и скра-
сить каким-нибудь развлечением свое долгое дежурство.
Арестанты уже подступали к Андреа; иные говорили:
- Дать ему башмака!
Эта жестокая шутка заключается в том, что товарища, впавшего в неми-
лость, избивают не башмаком, а подкованным сапогом.
Другие предлагали вьюн, - еще одна забава, состоящая в том, что пла-
ток наполняют песком, камешками, медяками, когда таковые имеются, скру-
чивают его и колотят им жертву, как цепом, по плечам и по голове.
- Выпорем этого франта! - раздавались голоса. - Выпорем его благоро-
дие!
Но Андреа повернулся к ним, подмигнул, надул щеку и прищелкнул язы-
ком, - знак, по которому узнают друг друга разбойники, вынужденные мол-
чать.
Это был масонский знак, которому его научил Кадрусс.
Арестанты узнали своего.
Тотчас же платки опустились; подкованный сапог вернулся на ногу к
главному палачу. Раздались голоса, заявляющие, что этот господин прав,
что он может держать себя, как ему заблагорассудится, и что заключенные
хотят показать пример свободы совести.
Волнение улеглось. Сторож был этим так удивлен, что тотчас же схватил
Андреа за руки и начал его обыскивать, приписывая эту внезапную перемену
в настроении обитателей Львиного рва чему-то, наверное, более существен-
ному, чем личное обаяние.
Андреа ворчал, но не сопротивлялся.
Вдруг за решетчатой дверью раздался голос надзирателя:
- Бенедетто!
Сторож выпустил свою добычу.
- Меня зовут! - сказал Андреа.
- В приемную! - крикнул надзиратель.
- Вот видите, ко мне пришли. Вы еще узнаете, милейший, можно ли обра-
щаться с Кавальканти, как с простым смертным!
И Андреа, промелькнув по двору, как черная тень, бросился в полуотк-
рытую дверь, оставив своих товарищей и самого сторожа в восхищении.
Его в самом деле звали в приемную, и этому нельзя не удивляться, как
удивлялся и сам Андреа, потому что из осторожности, попав в тюрьму
Ла-Форс, он вместо того чтобы писать письма и просить помощи, как делают
все, хранил стоическое молчание.
"У меня, несомненно, есть могущественный покровитель, - рассуждал он.
- Все говорит за это: внезапное счастье, легкость, с которой я преодолел
все препятствия, неожиданно найденный отец, громкое имя, золотой дождь,
блестящая партия, которая меня ожидала. Случайная неудача, отлучка моего
покровителя погубили меня, но не бесповоротно. Благодетельная рука
отстранилась на минуту; она снова протянется и подхватит меня на краю
пропасти. Зачем мне предпринимать неосторожные попытки? Мой покровитель
может от меня отвернуться. У него есть два способа прийти мне на помощь:
тайный побег, купленный ценою золота, и воздействие на судей, чтобы до-
биться моего оправдания. Подождем говорить, подождем действовать, пока
не будет доказано, что я всеми покинут, а тогда..."
У Андреа уже готов был хитроумный план: негодяй умел бесстрашно напа-
дать и стойко защищаться.
Невзгоды тюрьмы, лишения всякого рода были ему знакомы. Однако ма-
ло-помалу природа, или, вернее, привычка, взяла верх. Андреа страдал от-
того, что он голый, грязный, голодный; его терпение истощалось.
Таково было его настроение, когда голос надзирателя позвал его в при-
емную.
У Андреа радостно забилось сердце. Для следователя это было слишком
рано, а для начальника тюрьмы или доктора - слишком поздно; значит, это
был долгожданный посетитель.
За решеткой приемной, куда ввели Андреа, он увидел своими расширенны-
ми от жадного любопытства глазами умное, суровое лицо Бертуччо, который
с печальным удивлением смотрел на решетки, на дверные замки и на тень,
движущуюся за железными прутьями.
- Кто это? - с испугом воскликнул Андреа.
- Здравствуй, Бенедетто, - сказал Бертуччо своим звучным грудным го-
лосом.
- Вы, вы! - отвечал молодой человек, в ужасе озираясь.
- Ты меня не узнаешь, несчастный? - спросил Бертуччо.
- Молчите! Да молчите же! - сказал Андреа, который знал, какой тонкий
слух у этих стен. - Ради бога, не говорите так громко!
- Ты бы хотел поговорить со мной с глазу на глаз? - спросил Бертуччо.
- Да, да, - сказал Андреа.
- Хорошо.
И Бертуччо, порывшись в кармане, сделал знак сторожу, который стоял
за стеклянной дверью.
- Прочтите! - сказал он.
- Что это? - спросил Андреа.
- Приказ отвести тебе отдельную комнату и разрешение мне видеться с
тобой.
Андреа вскрикнул от радости, но тут же сдержался и сказал себе:
"Опять загадочный покровитель! Меня не забывают! Тут хранят какую-то
тайну, раз хотят говорить со мной в отдельной комнате. Они у меня в ру-
ках... Бертуччо послан моим покровителем!"
- Сторож поговорил со старшим, потом открыл решетчатые двери и провел
Андреа, который от радости был сам не свой, в комнату второго этажа, вы-
ходившую окнами во двор.
Комната, выбеленная, как это принято в тюрьмах, выглядела довольно
веселой и показалась узнику ослепительной; печь, кровать, стул и стол
составляли пышное ее убранство.
Бертуччо сел на стул, Андреа бросился на кровать.
Сторож удалился.
- Что ты мне хотел сказать? - спросил управляющий графа Монте-Кристо.
- А вы? - спросил Андреа.
- Говори сначала ты.
- Нет уж, - начинайте вы, раз вы пришли ко мне.
- Пусть так. Ты продолжал идти по пути преступления: ты украл, ты
убил.
- Если вы меня привели в отдельную комнату только для того, чтобы со-
общить мне это, то не стоило трудиться. Все это я знаю. Но есть кое-что,
чего я не знаю. Об этом и поговорим, если позволите. Кто вас прислал?
- Однако вы торопитесь, господин Бенедетто!
- Да, я иду прямо к цели. Главное, без лишних слов. Кто вас прислал?
- Никто.
- Как вы узнали, что я в тюрьме?
- Я давно тебя узнал в блестящем наглеце, который так ловко правил
тильбюри на Елисейских Полях.
- На Елисейских Полях!.. Ага, "горячо", как говорят в детской игре!..
На Елисейских Полях!.. Так, так; поговорим о моем отце, хотите?
- А я кто же?
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000